Жанр: Мемуары
Андрей миронов и я
...ять". И помнила Маша раннее утро, когда запрягали
лошадей, чтобы ехать в поле на покос или жатву. Набегавшись, пила кислый квас и
засыпала около копны пшеницы или гречихи. Уж с этими запахами ничто не могло
сравниться!
Через 30 лет я буду рассказывать ей о своей деревне, где у меня "поместье", о
деревенских, об их обычаях, о цветах, о запахах, о распаханной земле, и Мария
Владимировна будет слушать меня с таким интересом, не пропуская ни единого слова, как
будто важнее и слаще этой темы нет на всем свете. Потом, у нее на даче, в коробе, в
мешке, обнаружу запас черных сухарей и со смехом спрошу: "На какой случай вы их
прячете?" Она очень серьезно глянет на меня своими выпуклыми с большими веками
глазами, тихо скажет: "На случай кваса". И у меня сдавливает горло от того, что из нее в
эту минуту выглянет маленькая девочка - Маруся, которая, набегавшись, пила кислый
квас из черного хлеба и засыпала около копны гречихи или пшеницы. Черные сухари в
мешке! В коробе! Для кваса! Они жили в ее памяти 80 лет и прошли испытания временем
- и царского достатка и изобилия, и сатанинской революции, и садистской советской
власти, и... оранжадами и пепси-колами демократии. Где бы она ни бывала за всю свою
длинную жизнь - в Париже, в Нью-Йорке, в Тель-Авиве, - всюду возила с собой в
памяти запахи топленого молока, конопли, кузни, ромашек. И вкус кислого кваса.
Помнила Маруся и городские запахи. Это запах рождественского гуся, окорока,
запеченного в тесте, запах махровых гиацинтов на пасхальном столе. Ах, этот пасхальный
стол! Ароматные куличи и пасхи - фисташковые, шоколадные, заварные, ванильные. В
доме свято соблюдали традиции и обычаи: какие на праздники пекла мама пироги -
мазурки, бабки, распакушки! Запах разрезанного арбуза и тонкий хрустящий лед, когда
ходили всей семьей к заутрене в храм Христа Спасителя.
Разразилась первая мировая война. "Прощай, мой родной, иди на смертный бой.
Пусть знает грозный враг, как бьются за российский флаг", - пели уходящие на фронт в
марше "Прощание славянки".
В Сокольниках по аллеям парка весной 1916 года императрица Александра
Федоровна с дочерьми в простых холстинных платьях, в таких же шляпах, в перчатках, с
медными кружками на груди, висевшими на репсовых лентах, совершали прогулки в
благотворительных целях - сбор денег для раненых русских солдат. Сокольники - это
излюбленное место москвичей, и не случайно там оказалась маленькая Маруся Миронова
с родителями. Увидев императрицу, она замерла. Отец дал ей золотой, и она подбежала к
Александре Федоровне. Держа в ручке с крепким запястьем золотой, она приподнялась на
цыпочки, пытаясь дотянуться до кружки, но увы! Кружка висела намного выше ее головы.
Императрица улыбнулась, наклонилась перед шестилетней Марусей, и золотой с
коротким стуком упал в кружку. Это было первое "прикосновение" к царской семье, к
роду Романовых.
Потом, уже в пятидесятые годы, когда Ленинград станет ее вторым домом, щеки
будут рдеть от одного взгляда на памятник Петру I, Медному Всаднику, и она будет в
восторге повторять: "Петро прима - Катерина секундо", "Петро прима - Катерина
секундо"! А через восемьдесять лет, уже опять в Петербурге, а не в Ленинграде (чехарда
какая-то), лично перед Марией Владимировной в последний раз откроются двери
Павловского дворца: "Бедный, несчастный Павел, мне его так жалко", - скажет она, и
мы втроем с экскурсоводом Наташей проскользим по прекраснейшим залам дворца,
услышим имена Кваренги, Воронихина, Гонзаго, дойдем до тронного зала, а там стоит
бездарный ящик для пожертвований, и Мария Владимировна, уже 86 лет от роду, опустит
в этот ящик уж не меньше, чем золотой на восстановление дворца "такого несчастного,
такого-несчастного" царя Павла.
Один из организаторов "холода и голода", господин Парвус, агент немецкой
разведки, в то время разъезжал по Берлину в роскошных автомобилях с девками и сигарой
во рту. Он-то и набивает карманы русскому большевизму в лице одержимого, уже с
усыхающими мозгами Ленина. Ильича везут в Россию в запломбированном вагоне, чтобы
он на эти деньжонки высекал "Искру", "Искру", "Искру"! А потом пламя, пламя, пламя...
"Мы на горе всем буржуям мировой пожар раздуем"! В те страшные дни член
Государственной думы господин Пуришкевич в отчаянии напишет: "С красным знаменем
вперед оголтелый прет народ. Нет ни совести, ни чести. Все смешалось с говном вместе. И
одно могу сказать - дождались, ебёна мать!" Напишет и эмигрирует заграницу.
Начался 17-й год. Только одним словом - катастрофа - называла Мария
Владимировна революцию. Дом перестали топить. Страшный холод - остывали ноги,
руки, тело отказывалось двигаться. У Владимира Николаевича была шуба на лировом
меху. Это зверек коричневого цвета, на спине которого изображена белая лира. Маруся
начинала дрожать - отец садился в кресло, устраивал ее на коленях и застегивал вместе с
шубой. С холодом пришел голод. Елизавета Ивановна бегала в ломбард, что-то постоянно
продавала, чтобы выжить. Стакан морковного чая и кусочек клейкого хлеба - это все,
что входило в прейскурант того времени. Поэт писал: "С Россией кончено... На последях
ее мы проглядели, проболтали, пролузгали, пропили, проплевали, замызгали на грязных
площадях, распродали на улицах... И родину народ сам выволок на гноище, как падаль".
Пока происходят эти страшные метаисторические события, Маруся Миронова
изучает азбуку и таблицу умножения в школе Фритьофа Нансена... Школа опытнопоказательная,
но далеко, у Никитских ворот, ехать надо холодным темным утром тремя
трамваями. Первый школьный день оказался горьким и обидным. Из-за болезни Маша
пришла в школу через месяц после начала занятий. Смутилась, когда вошла в класс, -
непривычная обстановка и все дети кричат: новенькая, новенькая! У нее был красивый
красный чемоданчик, в котором лежало все, что нужно для школы. Она его положила на
свободную парту. Вошла рыжая девочка в веснушках, с зелеными глазами и противным
голосом спросила: "Кто занял мою парту?" И схватив Машину гордость - красивый
красный чемоданчик, - выкинула его в окно! В окно! Маша побежала на улицу,
чемоданчик разбился, тетради, ручки, карандаши - все рассыпалось! В грязь!
Когда она вошла в класс, кто-то уже отвечал у доски. Учительница, не зная, что
произошло, сказала: "Новенькая, а опаздываешь, выйди из класса". Маша стояла в углу
коридора и рыдала от обиды. Никому ничего не сказала и на зеленоглазую девочку,
которую звали Ритка Ямайкер, не пожаловалась. Но запомнила это на всю жизнь: у нее
была злая память. В конце ее жизни, когда мы останемся совсем одни - она и я - и
когда она будет в невменяемом состоянии хлестать меня словами и поступками, я всегда
буду спокойно отвечать ей одной и той же фразой: "Ну вот, Мария Владимировна, опять...
Вы сейчас как Ритка Ямайкер!" И она утихнет, поставит чай и скажет: "Танечка, вы
относитесь ко мне так же снисходительно, как Дума к Жириновскому!".
Интерес к театру возник не случайно. Родители были театралами, и в доме часто
бывали актеры. Когда Машу повели на "Синюю птицу", она руками впилась в ручки
кресла, едва усидев на месте - так ей хотелось бежать на сцену и играть всех: Тильтиль,
Митиль, Сахар, Хлеб, Воду, Пса... Самое сильное впечатление было уже в отроческом
возрасте от "Царя Эдипа" Софокла. Когда хор трубным голосом произносил: "Пусть
будет счастлив царь Эдип со своей супругой Иокастой", Маша всегда рыдала... Царь Эдип
не будет счастлив со своей супругой Иокастой, а выколет себе глаза заколкой ее пряжки и
уже в обработке господина Фрейда поселится в душе знаменитой артистки Марии
Мироновой в виде психического комплекса. И раздастся трубный глас - разверзнется
земля под ногами, и уже не только рыдать, а когтями рвать стены будет 77-летняя мать.
А пока это только театр... и знаки, которые впоследствии развернутся в мистерию
жизни.
Центральный техникум имени Луначарского на Сретенке. Там началась настоящая
театральная жизнь. Маша стала бывать в доме Вахтангова, перезнакомилась и
передружилась со всеми вахтанговскими актерами. Ею очень заинтересовались Щукин и
его жена Шухмина. Они поставили рассказ Чехова "Случай с классиком". Сущность
рассказа - скандал, конфликт, которые коренились в самой природе Маши Мироновой. У
Маши внутри жил замечательный механизм - психокомпас, и стрелочка этого
психокомпаса всегда выводила на людей, которые оказывались ей полезны.
10 февраля 1927 года в Колонном зале Дома Союзов, где десять лет назад, до
революции - тогда этот дом назывался Благородным собранием, - Маша в белом
кисейном платье, с распущенными волосами, в венке из роз, танцевала седьмой вальс
Шопена, - семнадцатилетняя, она стояла теперь здесь, на подмостках сцены, за
кулисами, и слушала, как впервые ее представляет известный конферансье Михаил
Гаркави. "У нас долгое время существовала вредная теория: считали, что юмор -
достояние мужского творчества. Полагали - мужчина может вызвать смех, а женщина
нет, только слезы... Но теперь, в годы первой пятилетки, мы убедились, что появляются
женщины, от которых насмеешься, и мужчины, от которых наплачешься. Вот почему я с
особым удовольствием впервые приглашаю на эту сцену представительницу женского
юмора. Это молодая актриса Мария Миронова. Маша, прошу!" Это был настоящий успех.
На следующее утро она проснулась знаменитой, и "Машу просили" семьдесят лет подряд.
В характере начинающей артистки жил дух здорового хулиганства. В детстве, в
школе она постоянно съезжала вниз по перилам, а в юности со своим товарищем
Ростиславом Пляттом вывинчивала лампочки во всех подъездах на улице Сретенка.
Входили, она, маленькая, ловко взбиралась ему на плечи - и подъезд оставался без света,
а они при лампочке. Потом меняли это наворованное акробатическим способом добро на
пирожки с мясом, повидлом, капустой.
После окончания театрального техникума Марию Миронову пригласили во второй
МХАТ. Там она сыграла несколько ролей, потом в театре Транспорта сыграла Лидию
Чебоксарову в "Бешеных деньгах" Островского, потом - Мюзик-холл, где в роли Бонни
она пела так, что зрители приходили в театр только, чтобы послушать ее пение. Но ее
тянуло на эстраду. Она умела подмечать, наблюдать, любила копировать, подражать, и
однажды она выступила с номером, который придумала и записала сама - телефонный
разговор некой Капы. Это был бешеный успех, и "Некая Капа" открыла ей звездный путь
на эстраду. Молодую актрису стали приглашать сниматься в кино. Она познакомилась с
Игорем Ильинским. Он назначал ей свидания у памятника Пушкину под часами, и они
шли в кино. Тогда перед началом сеанса в кинотеатрах играл оркестр, и зрители
прогуливались парами по фойе. Ильинский был уже известный и любимый артист, да
Мария Миронова - это имя уже печаталось в афишах. И вот они разгуливают по фойе,
играет оркестр - все глаза устремлены на них. Маша в белой кофточке, поверх которой
надет жакет-троакар - темно-синий в белый горох, темно-синяя юбка, из-под которой
торчат белые кружевные оборки, нашитые на нижнюю белую юбку. Они гуляют по фойе
под руку. Вдруг - хлопок! У Маши лопнула резинка на талии... и юбка уже лежит на
полу. Обладательница этого продуманного наряда, оказавшись в нижней юбчонке с
оборками и в жакете-троакар, невозмутимо переступила через юбку, молниеносно ее
подняла, свернула, положила под мышку и с улыбкой продолжала гулять по фойе.
Свидетели этого неожиданного стриптиза стали аплодировать ей за находчивость,
виртуозность и невозмутимость. Игорь Ильинский так ничего и не понял.
Советская власть продолжала свое разрушительное шествие. Семья Мироновых
потеряла квартиру, и они втроем ютились в одной комнате. Появился новый вид
коммунистического быта - коммунальные квартиры. Квартира кишела тараканами,
клопами, Шариковыми и Швондерами. Только у Елизаветы Ивановны блестело все как
прежде, и вся эта насекомая сволочь знала свое место и не переступала границы несвоей
зоны. Владимир Николаевич, выходя в коридор, всегда укорял соседа: "Петьк, что ж у
тебя такая грязь? Ты бы с тараканами расправился! Развели тут... Ведь у нас же с
Елизаветой Ивановной нет тараканов!"
Петька чесал в голове и изрекал сильнейший аргумент: "Владим Николаич, нам бы
мебель такую, как у вас, тогда бы и тараканы все ушли".
Однажды нагрянули, видать по доносу, из банды реквизировать ценные вещи. Маша
была дома одна. В секунду ссыпала в грелку все драгоценности (а их было много), залила
кипятком из чайника, который, на счастье, оказался в комнате, и легла "умирать" и охать
в постель, положив грелку на живот. Так и ушли ни с чем.
Кончался НЭП - начинались тридцатые годы. "На шестнадцатом партсъезде были
слышны голоса - кто последний, я за вами брить на жопе волоса!" Встали в очередь,
известно за чем, и тут товарищ Каганович, в очереди, ехидно засмеялся: "Задерем подол
России-матушке!" И задрал - в 1931 году взорвали храм Христа Спасителя.
Маша Миронова вышла замуж за Михаила Слуцкого. Тогда это был молодой
известный оператор-кинодокументалист. Его родители жили в Киеве, но даже и на таком
расстоянии отношения невестки и свекрови были напряженными. Что говорить, Маша
была крайне избалованна и всегда чувствовала себя центром вселенной, была властной и
жила под девизом: "Все для меня!" Брать все - интересные и полезные знакомства,
душу, зарплату у мужа, его остроумные мысли, время, здоровье... Миша Слуцкий стал
болеть. Началась полоса больниц. Его жена с присущим ей чувством долга постоянно
навещала свою жертву с сумками продуктов, пытаясь поставить его на ноги. Времена
пошли сталинские, кровавые. Сажали и убивали невинных и лучших людей России.
"Огурчики да помидорчики - Сталин Кирова убил в коридорчике". Вечерами вся страна
дрожала одной многомиллионной дрожью. Сажали за Есенина, Бунина, за меховой
воротник, за очки на глазах, за елки... "Если ты пошел на елку - значит ты не пионер!"
Росли ряды отцеубийц и доносчиков - Павликов Морозовых. Эпоха исторического
ужаса. Черчилля спросили: можно ли построить социализм в одной отдельно взятой
стране? Он ответил: можно, если страну не жалко...
В 1935 году позвонили в дверь и увели Владимира Николаевича. Маша рыдала до
сотрясения всего своего организма и вонзила свои ногти в подушечки ладоней так, что из
них текли ручьи крови. Она очень любила своего отца, до обожания, - с матерью
отношения были очень натянутые. Мать не одобряла образ жизни, замужество и
профессию дочери. Елизавета Ивановна от горя не могла ходить: поругано все - Бог,
традиции, вечные ценности - честность, порядочность, все отнято и разграблено, и муж в
тюрьме.
Случилось чудо - через год Владимира Николаевича выпустили. Он ослеп на один
глаз и постарел на 20 лет. В 1937 году родители Маши умирали в одной больнице на
разных этажах - не от старости, они умирали от горя. Маша сутками просиживала возле
них, скрывая от отца, что умирает мать, а от матери, что умирает отец. В марте 1937 года
она их похоронила. И еще много-много лет ей будут сниться душераздирающие сны, как
она бежит по темным лабиринтам, зовет и ищет мать и отца. Год болела. Не могла
работать. А через год была приглашена в новый Московский театр эстрады и миниатюр.
Глава 6
ОТЕЦ АНДРЕЯ - АЛЕКСАНДР МЕНАКЕР
Это было в Петербурге весной. По прямым проспектам свистел ветер и приносил с
Финского залива запах моря.
По оживленным берегам
Громады стройные теснятся
Дворцов и башен; корабли
Толпой со всех концов земли
К богатым пристаням стремятся;
В гранит оделася Нева;
Мосты повисли над водами...
На Невском продавали подснежники и фиалки. Молодая пара - Анна Осиповна и
Семен Исаакович - с друзьями-юристами ранним весенним вечером ужинала в модном
ресторане "Медведь" в отдельном кабинете. Подавали лососину, икру, рябчиков. Тихо
звучал блюз. Говорили о юридических тайнах, тревожных слухах, светских новостях из
Зимнего дворца. Вдруг Анна Осиповна с силой, глубоко вдохнула воздух, глаза
расширились, брови поднялись.
- Ах! - вскрикнула она.
Начались схватки: Нюта была на сносях, ее быстро отвезли домой, вызвали
акушерку, и она приняла в мир мальчика.
- Мальчик, мальчик! У вас мальчик! - радостно повторяла она, ловко делая свое
дело. Подняла его вверх - он закричал на весь дом так, что у Нюты от счастья
покатились слезы. Семен Исаакович находился в другой комнате, он был растроган: жена
подарила ему сына, он слышал его крик, сердце отца взволнованно стучало,
растроганность плавно переходила в счастье и - скачком - в восторг. Так, 8 апреля 1913
года в Петербурге появился на свет Алик, Александр Менакер, будущий муж и партнер
Марии Мироновой, отец двух сыновей - Кирилла Ласкари и Андрея Миронова.
Отец новорожденного Алика, Семен Исаакович, был сыном потомственного
ювелира, принявшего крещение и осевшего в Петербурге. До самой старости Исаак был
поставщиком драгоценностей двора его величества. Сын, Семен Исаакович, ювелирным
делом не интересовался и посвятил свою молодость Анне Осиповне и юриспруденции.
Сын Алик подрастал, был живым и веселым мальчиком, родители не чаяли в нем души. В
трехлетнем возрасте его определили в детское музыкальное общество, своеобразный
детский сад, где давали театральное и музыкальное образование. В 1916 году в
Аничковом дворце группа детей из детского сада выступала перед царской фамилией.
Они пели, играли сценки. Алику, как самому маленькому, была поручена роль мышки. Он
был одет в серое трико с хвостиком и ушками. Выступление было ответственным, все
волновались, и исполнитель мышки описался. В то же самое время, когда в Сокольниках
Маша предстанет перед императрицей с золотым, ее будущий муж перед государем
императором сделает лужу. Так по-разному они впервые выступят перед самой высокой
царственной публикой.
Мальчика стали пичкать образованием. В семь лет его определили в немецкую
школу, бывшую "Аннешуле", где все предметы преподавались на немецком языке.
Родители, как и все люди, принадлежавшие к их классу, увлекались театром и даже были
заядлыми театралами. Театр, театр... Это территория, где собираются дамы и господа,
показывают свои драгоценности, демонстрируют моды, жен, любовниц, мужей,
завязывают знакомства и главное - получают бессознательное удовлетворение от того,
что артисты на сцене работают в поте лица специально для них. Тут, конечно, иногда
совпадают и удовольствия и катарсис, но - главное - бессознательное превосходство,
которое рождает и восторг, и бурю аплодисментов.
Алик полностью повторял стиль жизни своих родителей. Он просто не вылезал из
театра. Жанр был не важен - балет, эстрада, опера, драма. Он даже пишет, что после
спектакля в Александринке "Горе от ума" заболел - всерьез, хронически и на всю жизнь.
В этой фразе настораживают два слова - "заболел" и "хронически". Нервная система
балансировала, была тонка и не готова к восприятию и отпору сильных эмоциональных
натисков.
В жизнь ворвалась революция. Семен Исаакович вывозит семью на юг, в
Кисловодск, к сестре Анны Осиповны. Существует легенда, что перед отъездом Семен
закопал в Гатчине, где жил его отец, ящик с драгоценностями. Но семья быстро вернулась
назад, а ящик Семен никак не мог найти. Через сорок лет два веселых внука Кирилл и
Андрей будут в Гатчине с лопатой в руках искать этот злополучный ящик, но увы! Он,
наверное, и по сей день прячется от людей.
Революция уступила место нэпу. Страх и голод сменились бесконечно
разнообразными зрелищами. Анна Осиповна вечерами, придерживаясь классического
стиля, ходила с сыном на симфонические концерты в филармонию. В это время входили в
моду фокстроты, чарльстоны и синкопированные ритмы. Алику Бетховен и Моцарт
становились неинтересными, но мама была властная женщина и из ее рук трудно было
вырваться. Вся молодежь буквально с ума сходила от "Таити Трот" и "Джона Грея". Алик
Менакер стал популярен и незаменим. Он виртуозно играл на рояле любую модную
мелодию, под которую можно было и танцевать, и курить, и выпивать, и просто отбивать
ногой ритм, приходя в состояние обалдения. Мальчик был легкий и талантливомузыкальный,
с невероятной выдумкой. В школе он организовал шумовой оркестр. Там
играли на гребенках, на дудочках, кастрюлях и бутылках. Шумовой оркестр, "Живая
газета", беготня в театры... Родители были в растерянности. Семен блестяще закончил
юридический факультет и надеялся, что сын получит если и не юридическое образование,
то хотя бы экономическое. Но увы! Речи не могло быть ни о каком экономическом
образовании. Только музыка и театр! Молодые люди плыли вместе с новым течением,
чувство нового мира, новизны опьяняло, ввергало в экстаз. Алик познавал жизнь, метался
из театра в театр - то в Московский Художественный, то в вахтанговский на "Принцессу
Турандот", то в Камерный во главе с Таировым и Коонен. Мейерхольд! Из дома стали
исчезать серебряные чайные ложки: ведь надо было иметь средства для капельдинеров.
Однажды юный неофит простоял всю ночь, чтобы попасть на выступление негритянского
джаза "Шоколадные ребята". "Шоколадные ребята" сделали свое черное дело. Алик
влюбился в джаз.
"Мы кузнецы, и дух наш молод", - пело в груди нового поколения. Началось
поголовное увлечение живыми газетами. В Москве это была "Синяя блуза", в Ленинграде
- "Станок", куда пятнадцатилетнего Алика пригласили музоформителем. Как же он
оформлял живую газету? Он сидел на сцене за роялем, вокруг стояли разные трубки,
дудки и набор шумовых инструментов - и во все это он бил, ударял, одновременно играя
на рояле сложные пассажи. Ну просто человек-оркестр. В программе, конечно, были "Мы
- кузнецы", "Смело, товарищи, в ногу". Оказалось, что за это еще и платят, и молодой
пижон заказал себе на первую зарплату костюм у самого знаменитого ленинградского
портного. В нем и покорил всех девочек на выпускном вечере.
Как известно, ни один труд не проходит даром. В "Живой газете" молодого
Менакера заметил артист музыкальной эстрады Борис Крупышев. Как раз в это время он
создавал свой "Голубой джаз". В нем были скрипки, виолончели и только входящие в
моду гавайские гитары, от которых публика молодой Страны Советов визжала.
Солировали в этом "Голубом джазе" сам Крупышев и Менакер. Крупышев играл на
вытягивающей душу гавайской гитаре, на банджо и саксофоне, Менакер - на рояле в
окружении уже знакомых нам трубок и дудок. Это называлось "Гавайским дуэтом".
17 февраля 1930 года состоялось первое выступление Алика Менакера на
профессиональной сцене. Ему минуло семнадцать лет. Решили: раз джаз - голубой, то...
И жена Крупышева выкрасила белые рубашки в голубой цвет, который после концерта
отпечатался на обнаженных телах одержимых джазистов. "Голубой джаз" имел успех, и
даже нашелся администратор, который с неутомимым рвением стал возить его по всей
стране.
Но в душу молодого джазиста, как брошенный искусно нож, врезалась рецензия
некоего Полякова:
"Шура Менакер, мальчик из халтурного "Голубого джаза".
Менакер был оскорблен! Но со свойственным ему трезвым умом сделал вывод -
надо учиться! И поступил в Ленинградский техникум сценических искусств. На
режиссерское отделение. Так оскорбление пробудило здоровое тщеславие. Но какие
сценические искусства и вообще искусства могут быть без влюбленностей!
На Финском заливе, под Ленинградом, в Сестрорецке, на модном тогда курорте
собиралось все украшение Северной Пальмиры. Тогда как в музыке все визжали от
экзотической гавайской гитары, в моде раздавался свой "визг". После фильма
"Шахматная горячка" начался массовый психоз - носили клетчатые кепи, женщины в
модной одежде были похожи на шахматные доски, носили шахматные шарфы, майки,
трусы, носки! Все, что можно было надеть, разбивали на черные и белые квадраты.
Вернемся на летний курорт в Сестрорецке. Три прекрасно сложенные девушкистатуэтки
в купальных костюмах с юбочками. И юбочкам досталось - они тоже были все
в квадратах. Девочки оказались ученицами хореографического училища. Начались
ухаживания, прогулки, дансинги... Мальчики очень гордились тем, что рядом с ними
ходят стройные, почти что по первой позиции балетные ножки. Однажды "балетные
ножки" пригласили своих кавалеров на выпускной спектакль хореографического
училища, где были показаны "Шопениана" и "Арлекинада", в которых участвовали тогда
никому не известные "балетные девочки" Галина Уланова, Татьяна Вячеслова и Лидочка
Бродская, ставшая впоследствии выдающейся художницей.
Однажды на студенческом вечере Менакер как всегда прилип к роялю, пел песенки
и в восторге от происходящего подпрыгивал на стуле. К нему подошел режиссер -
известный Соколов Владимир Николаевич и предложил ему поставить номер для эстрады.
Надо сказать, что, учась в техникуме, Менакер постоянно выступал на эстраде,
придумывал себе номера, постоянно их менял. Но все это было несовершенно - не
хватало хорошего материала и руки мастера. Теперь он пригласил на встречу с
Соколовым известного сатирика Флита и заявил: Смирнов-Сокольский выходит на сцену
с бантом, Образцов с куклой, а я хочу выходить с... роялем! Через десять дней текст был
готов. Он назывался "Слово имеет товарищ Беккер!"
Репетиции подходили к концу, когда Алику в голову пришла парадоксальная идея.
- А что, если я лягу на рояль и сыграю что-нибудь, лежа на крышке?
И сыграл, лежа на крышке, сверху, еще и напевая: "За милых женщин, прелестных
женщин!" Не сомневаюсь, что на этот "подвиг" его вдохновила одна из маленьких
"балетных ножек" - Лидочка Бродская.
В мае 1932 года Менакер со своим "Беккером" вышел на сцену. В зале был весь цвет
ленинградской эстрады. Он имел ошеломляющий успех и в этот день перестал быть
дилетантом Аликом, а стал профессиональным артистом Александром Менакером.
В 1933 году он окончил театральный техникум, режиссерское отделение.
- Ах, как я хотел стать оперным режиссером, а стал эстрадным артистом! - с
удивлением скажет Алик Менакер и начнет создавать новый эстрадный репертуар.
В те годы на эстраде стали появляться произведения
...Закладка в соц.сетях
