Жанр: Мемуары
Андрей миронов и я
...Людмилы Давидович. Она-то и
придумала уже очень известному Менакеру трепещущую в те времена тему "Патефон".
Это были времена, когда в жизнь врывалась конница открытий - радио, которое, как
дикари, держали в руках и со страхом и восторгом слушали исходящие из него звуки,
телефон, аэроплан, воздушные шары... Земляне радостно поднимались на новый виток
технических возможностей, духовные ресурсы отступали на задний план и тихо исчезали.
Обезумевшая масса "товарищей" в молодой Стране Советов выпускает модную
тогда газету "Безбожник". Бога нет! Нет никакого бога! И все можно, товарищи, все! Все,
под наркотическую музыку патефона!
Менакер подготовил номер "Патефономания", и его пригласили в Харьковский
джаз-театр в качестве режиссера и актера. Менакер соглашается и уезжает в большую
гастрольную поездку от Горького до Владивостока.
- Это была удивительная пора моей жизни - молодость, успех, увлечения,
романы, влюбленности. Одна из влюбленностей закончилась женитьбой, прямо в
Свердловске, на балерине Ирине Ласкари. Менакер не только на сцене был "человекоркестр",
он успевал все и в жизни. В 1936 году на свет явился сын - Кирилл Ласкари.
Тогда молодой отец и не мог вообразить, какой крутой поворот ждет его в жизни через
три года.
Новый, 1938 год встречали в доме, где жили Алик, Ирина и маленький Кирочка. Это
рядом с Исаакиевской площадью, улица Герцена, дом 53. Квартира из двух комнат,
мансарда, напоминала мастерские парижских художников. Тогда, в 1938 году, эта
мансарда такая уютная и такая необычная, и не предполагала, какая шаровая молния
влетит в нее в моем лице через 30 лет и сколько мы, участники всей этой мистерии,
наломаем дров.
Для встречи Нового года из театра привезли пять столиков (как в ресторане), в углу
поставили стол с закусками, но ни одной бутылки вина на столе не было. Гости
недоумевали и ерзали на стульях, вопрошая глазами. И только в 12 часов ночи вынесли из
кухни детскую ванночку, в которой купали Киру, наполненную снегом. А из снега
торчали бутылки шампанского и водки.
15 декабря 1938 года в Москве открылся театр эстрады и миниатюр. Менакер
получает приглашение от директора театра сыграть в Москве хотя бы один раз.
Ленинградская эстрада Менакера не отпустила, и он с легкостью подал заявление об
уходе.
В номере гостиницы "Москва" артист долго стоял перед зеркалом, примеряя
галстуки. Наконец вышел на улицу Горького, перешел улицу и оказался в театре.
Директор Гутман представил его административному товарищу: "Это Менакер, сегодня
вечером он у нас выступает". Менакер опешил от такой стремительности, но без
колебаний согласился. В 7 часов вечера был на "передовой". Выступал он в тот вечер со
знаменитым номером "Эстрада до рождества Христова". Все артисты собрались в
кулисах, так что торчали носы, и ревностно и с любопытством слушали нового
исполнителя. Зрительный зал принял ленинградца резвыми аплодисментами.
- Ну, что я говорил? - сказал директор Гутман. Рядом с ним стояла миловидная
актриса в театральном костюме.
- Вы разве незнакомы?
- Нет, - сказал Менакер. На что актриса снисходительно бросила:
- Миронова.
Актер не менее небрежно кивнул:
- Менакер.
Так в широком коридоре Московского театра эстрады впервые прозвучали рядом
две фамилии - Миронова и Менакер. Гутман на ходу сообщил, что с завтрашнего дня
Менакер выступает ежедневно.
Глава 7
ВОЙНА... РОДИЛСЯ СЫН!
За кулисами театра эстрады и миниатюр актеры страстно увлекались игрой в
"Балду". Директор Гутман острил, что все его артисты обалдели, опаздывали на сцену и
за кулисами "балдежный" азарт был ярче и порой громче, чем выступления на
подмостках. Бралась какая-нибудь буква, и к ней каждый по очереди должен был
приставить либо вперед, либо сзади другую буквы, но так, чтобы слово не окончилось. А
кто слово кончает, тот и становится "балдой". В тесных кучках артистов за кулисами
часами обалдевали Миронова и Менакер. Маша Миронова поражала своей находчивостью
и почти никогда не проигрывала.
39-й год! Какое это было время! Снимались фильмы с Любовью Орловой,
Беломорско-Балтийский канал, расцвет отечественной индустрии... А главное - товарищ
Берия "заступил в свою смену", и закомплексованный коротышка одним взмахом пера,
как черный колдун, уничтожил половину России, с удовольствием купая свои белые руки
в алой крови. Поэтому и играли в "Балду" - жизнь выдавала знаковую систему времени:
ты не человек, а балда, потому что, пока ты беспечно играешь в буковки, смотри, и до
тебя дойдет очередь.
За Машей каждый вечер заходил муж - Миша Слуцкий, известный оператордокументалист,
который создал много фильмов вместе с Романом Карменом. Однажды и,
наверное, не случайно артистка Миронова пошла домой одна, а Менакер, которому уже
запал в душу голубой взгляд искоса, предложил себя в провожатые. Маша не отказалась.
Говорили только о театре! Только! Через несколько дней все еще "обалдевшие"
Миронова и Менакер, чтобы продолжить "театральную тему", назначили свидание у
памятника Островскому. Выбор был не случаен: с памятника драматурга началась
драматургия их жизни. У Маши было замечательное и удобное для нее самой качество -
если рядом оказывался интересный для нее человек, то она мгновенно вовлекала его в
свою жизнь. И Алик вовлекся. Он ходил с ней к портнихе, ждал, пока она примеряет
платье, в магазины - то за сыром, то за чайником для заварки, то за кружевами для
очередного наряда. Иногда сидели просто так в Александровском саду, и тогда она
вовлекала его в свою жизнь - острым языком и не менее острым глазом, смотрящим изпод
резко поднятых веселых и клоунских бровей.
Пришла весна, и вместе с ней влечение к Маше Мироновой приняло угрожающие
жизни размеры. Чтобы скрыть свои чувства от чужих глаз, они большую часть времени
проводили под сценой или в закулисных темных закоулках. Один артист почему-то
постоянно натыкался на них и, внимательно вглядываясь в "фреску" тревожного и
сладкого поцелуя, патетически изрекал: "Весна! Щепка на щепку лезет!" Но разнять их
никакими изречениями было невозможно, тем более впереди маячило жаркое будущее:
летом театр выезжал на гастроли в Ростов-на-Дону. Гастроли состояли из двух программ.
Менакер участвовал во второй и поэтому явился в Ростов позже Маши Мироновой. Он то
и дело шлет ей телеграммы: "Тоскую, изнываю!", "Страдаю, мучаюсь безумно!". На эти
стоны приходил окрыляющий ответ: "Мужайтесь, счастье не за горами". Стрелка
психокомпаса Мироновой четко указывала на Менакера, и она продолжала "вовлекать",
отдавая ему распоряжения: пойдите к портнихе, возьмите платье, которое я не успела
дошить до отъезда, зайдите в "Подарки", купите крем "Улыбка" - здесь такого нет,
привезите хорошего чаю и чего-нибудь вкусненького. Перед отъездом Менакер накупил
сыров всех сортов, крекеры, чай, сухое вино, только что появившиеся ананасы, все
упаковал в большую корзину с высокой ручкой, у самого модного мастера сшил костюм
розово-песочного цвета с огромными плечами - модный галстук, дорогие рубашки, в
цвет башмаки. Теперь горящий в огне любви молодой человек в костюме, делавшем его
похожим на бежевый легковой автомобиль, с корзиной, полной сыров и экзотических
ананасов, был готов к приступу и взятию объекта своей страсти. Он не сомневался в
победе, хотя внутренняя дрожь разоблачала внешний эпатаж и сообщала обладателю
дорогой декорации и экстравагантного реквизита, что, мол, не такой ты и уверенный
парень: твоя нервная система сигнализирует - Машка Миронова тот еще орех! И смотри,
не окажись перед ней той мышкой и не сделай лужу, как в три года на представлении
перед царской фамилией. Но ритмичный стук колес поезда, мчавшегося в Ростов, усыпил
бдительность и открыл перед Менакером дворцовые двери сна. А во дворце она бежала
ему навстречу в нижней короткой рубашечке, прижимая к груди ананас и приговаривая -
я так мечтала об этом, я так мечтала об этом... я тебя съем! Менакер во сне не понял, кого
она хотела съесть? Его или ананас? Двери дворца захлопнулись, и перед ними вдруг
выросло огромное дерево, на котором росли ананасы и сыры разных сортов. Кто-то его
раздел - ему было так жаль свой бежевый костюм, он остался почти голый, и они вдвоем
взлетели и оказались на ветке дерева. Она в нижней рубашечке, а он в трусах. Голос
знакомого артиста из театра, который, как назло, всегда констатировал "фреску" с
поцелуем "Весна! Щепка на щепку лезет!" - вдруг объявил: "Миронова и Менакер! Ваш
выход!" "А мы почти голые сидим на дереве", - с ужасом подумал Менакер и проснулся
в поту.
- Товарищи пассажиры! Через тридцать минут поезд прибывает к городу Ростовна-Дону.
Прошу сдать белье, заплатить за чай и не забывать свой багаж.
Только что вынырнувший из сна артист с облегчением вздохнул, увидев на вешалке
качающийся бежевый костюм. Трусы на месте. Корзина тоже.
20 июля в 10 часов утра он вошел в номер лучшей гостиницы "Интурист". Узнав,
что Маша Миронова живет на этом же этаже, только в другом конце коридора, он вызвал
горничную и попросил передать корзину в ее номер. Горничная передала. В этот момент в
номере Мироновой сидела Рина Зеленая. Корзина была немедленно вскрыта, и Рина
многозначительно произнесла:
- Да, Марья, это тебе даром не пройдет!
Менакер нервно метался из угла в угол, ожидая каких-нибудь знаков, вестей из
противоположной стороны коридора! Напрасно метался, поскольку еще не выучил
характер артистки Мироновой.
"Конечно, что для нее какая-то корзина!" - с обидой воскликнул он. Взятие
объекта уже было под вопросом и, чтобы компенсировать свое поцарапанное самолюбие,
он громко, на весь номер сам себе заявил: "А что для меня какая-то Миронова!"
Стояла неподвижная жара. И он на полдня положил себя в прохладную ванну -
купать горькое разочарование, поцарапанное самолюбие и заодно выдержать характер. К
вечеру не выдержал, облекся в бежевый с огромными плечами костюм и постучал в номер
к "ведьме с голубыми глазами" - так Миронову звали в театре. Увидев его в громоздком
костюме в 30-градусную жару, она посмотрела на него как Ленин на буржуазию,
поблагодарила за дары и между прочим заметила, что терпеть не может сухого вина.
Герой-любовник был уничтожен и пал духом, чего и добивалась голубоглазая ведьма.
Однако вечером после спектакля как-то неожиданно все собрались у Мироновой.
Пили сухое вино, болтали, смеялись - Маша была остроумна, весела и прелестна. Стали
расходиться. Алик и Маша остались вдвоем, и тут объект страсти был взят. Не выходили
из номера ровно три дня. На четвертый день от яркого солнца рано утром победитель
открыл глаза. Сладость и нега струились из всего его существа. Сначала он почувствовал,
что Маши нет рядом, потом услышал скрип пера, потом увидел ее сидящую за
письменным столом: она что-то сосредоточенно писала.
- Маша, что ты делаешь? - с недоумением спросил Менакер.
Не отрываясь от своей работы, Маша ответила:
- Пишу письмо Мише Слуцкому! (Уже не мужу, а Мише Слуцкому!)
- А что за срочность? - спросил наивный Менакер.
- Я сообщаю Слуцкому о том, что мы должны расстаться. Разводимся!
У голубоглазой Маши был стратегический ум, о котором Менакер и не подозревал, и
мгновенно победитель вдруг оказался побежденным. Ошарашенный Алик приподнялся в
постели, что-то хотел сказать, но не успел.
- И ты садись и пиши то же самое своей жене.
В Ростове-на-Дону цвели акации душистыми гроздьями, и в чудной головке Маши
крутился романс на эту тему и зрели хозяйственные ассоциации по поводу ее с
Менакером будущей жизни.
- Да, да! Все правильно. Он - крышечка от моей кастрюлечки. Мы подходим друг
к другу. Это то, что мне надо.
А чтобы крышечка была уже точно от кастрюлечки, Маша переименовала Алика в
Сашу, тем самым отрывая его с корнями от прошлой жизни. Маше Мироновой было тогда
29 лет, а Менакеру - 26. Для того этапа жизни это была огромная разница - женщина в
29 лет, да еще такая, как Мария Миронова, одним "щелчком по лбу" могла управиться с
26-летним самоуверенным артистом. Она, как животное, нюхом улавливала все слабые и
сильные стороны партнера, мысленно пробегала по клавиатуре его психики, нащупывала
нужную ей ноту и начинала играть. И Саша (теперь уже Саша), вдохновленный любовью,
находил невероятные способы поразить воображение артистки Мироновой. Каким-то
образом он достал напрокат "Линкольн", и они, как в американских фильмах, с открытым
верхом шуршали шинами по благоухающему акациями Ростову, ездили купаться на левый
берег Дона, ели клубнику и черную икру. Вечерами перед спектаклем сидели на
скамеечке под развесистым кленом и мечтали о совместном номере. Тогда они и знать не
могли, что "совместный номер" развернется в самую популярную в стране эстрадную
пару, их будет узнавать на улице каждый третий - Миронова и Менакер! И спустя много
лет в тихие часы они будут напевать: "Улица Садовая, скамеечка кленовая", "Ростовгород,
Ростов-Дон". И на протяжении сорока с лишним лет каждый год 20 июля Менакер
будет посылать телеграммы: "Дорогая Маша, поздравляю с нашим днем. Саша".
Директор Гутман вез в Москву письмо Маши Мироновой для Миши Слуцкого.
Дорога длинная, делать нечего, и он как-то невзначай сунул свой любопытный нос в
конверт. Театр, как и все театры, жил, нет, не жил - купался в такого рода событиях.
В Москве в кафе "Националь" - тогда самое модное место - собирались поэты,
писатели, художники. Гутман завтракал и всем, кого встречал, разбалтывал роковую
тайну: Машка Миронова сошлась с Аликом Менакером и расходится с Мишей Слуцким.
В этот день содержание письма знала вся Москва, и, естественно, оно дошло до Миши
Слуцкого. Слуцкий дозвонился Гутману и потребовал письмо. Факт был оскорбительный,
и Миша в приступе бешенства полностью встал на сторону своей киевской мамы и "палил
снарядами" из Москвы в Ростов-Дон: "сука, самая настоящая потаскуха, кобра ползучая,
ведьма бесстыжая, свинья на каблуках!" Все это "огнестрелье" происходило в комнате в
Нижнем Кисельном переулке, поэтому "снаряды" не долетали, и Маша с Сашей
продолжали колесить в "Линкольне" с открытым верхом по крутым улицам Ростова.
Во время гастролей Менакер получил предложение, вступить в труппу Московского
театра эстрады и миниатюр. Предложение он принял и круг замкнулся. Сезон начинался
15 сентября в Ленинграде. Кончились гастроли, и Маша с Сашей решили не расставаться
и провести отпуск вместе. Они сели на теплоход "Чехов" и поплыли по Дону, через
Азовское море - к Черному, в Батуми. В Азовском море с ними вместе плыла в небе стая
цапель с болтающимися длинными ногами. Саша на палубе принимал бравые позы и помальчишески
отдавал приказания "пустить торпеду" - реплика, застрявшая у него из
какого-то фильма. Маша была по характеру строгая и сначала конфузилась на
мальчишеский "идиотизм", а потом включилась в игру и на очередную реплику "пустить
торпеду" озорно косила в сторону свои голубые глаза и смеялась так. заразительно, что
собирались вместе обаятельные морщинки посредине ее бойцовского носа.
Счастливые дни были на излете, свадебное путешествие окончено. 14 сентября
Миронова уехала на гастроли в Ленинград, на родину Менакера, а он остановился в
гостинице "Москва" и ждал жену с сыном: они возвращались после летнего отдыха на
Волге. Произошел неприятный и трудный разговор с женой, но он оказался тихим. Ирина
все поняла и отпустила... Менакер проводил их с Кирочкой в Ленинград, а сам на
следующий день отправился туда же на гастроли. Остановился он в гостинице
"Европейская" и ходил в недоумении, что в своем родном городе живет не у себя дома, а
в какой-то гостинице...
Развод был оформлен быстро, и на следующий же день, 26 сентября, Миронова и
Менакер заштемпелевали свою любовь.
Встреча с Машей, гастроли, с неба свалившееся сильное чувство, развод с Ириной,
брак, поступление в московский театр - все произошло так стремительно, что,
оказавшись после гастролей в "Красной стреле", летящей в Москву, Менакер не был так
счастлив, как казался другим. Он расставался с родным, самым прекрасным для него
городом на свете... С детством, юностью, пляжем у Петропавловской крепости, куда
ходили мальчишками купаться в ледяной невской воде. Расставался с улицами,
площадями, с Сестрорецком, в котором встретил "балетных девочек" в шахматных
юбочках... - тайные встречи и первые поцелуи... расставание с любимой мансардой, с
сыном и Ириной...
"Прощай, Ленинград! Что ждет меня в Москве?" - думал Менакер, втягивая в себя
дым папиросы и безразлично глядя на мелькавшие в окне поезда темные пейзажи. Актеры
были взбудоражены, долго не ложились, а неугомонный Смирнов-Сокольский, заглядывая
в каждое купе, громко произносил одну и ту же фразу: "Но Менакер-то!!!" - ставя в
конце три восклицательных знака.
Молодожены приехали в Нижний Кисельный переулок. Лифт поднимался на шестой
этаж. Оба волновались. У Маши тогда были две маленькие комнатки в четырехкомнатной
квартире - столовая и спальня. Миша Слуцкий покинул этот дом, взяв только
официальный подарок студии - холодильник. У Мироновой в доме царил идеальный
порядок: накрахмаленные салфеточки, полотенца, скатерти, очень много безделушек в
русском духе, часы-кукушка и главное место занимал самовар на специальном
самоварном столике с мраморным верхом. Менакеру потребовался рабочий уголок для
"литературных трудов", и на место, освободившееся от холодильника, Маша поставила
мраморный столик из-под самовара. Менакер с самой юности вел записные книжки и
теперь, устроившись за самоварным столиком, с тоской вспоминал свое дивное бюро
"Маркетри", оставленное в Ленинграде. В записной книжке он пометил: "2 октября 1939
г. Приезд в Москву. Остановился у Мироновой".
Утром Маша Миронова заметила, вероятно не случайно, эту запись, и произошел
взрыв. Она так кричала, голос стал грубым, каркающим, как у вороны. Оскорблениям,
казалось, никогда не будет конца. Она выкрикивала, что у нее не гостиница, где
останавливаются, не постоялый двор, что только последняя сволочь, такая как Менакер,
мог выдумать и написать такую подлость и если он привык "останавливаться", то пусть
остановится где-нибудь, и катится отсюда вон - прямо с шестого этажа! Менакер был
напуган. До этого он никогда не видел ее в таком состоянии. Это был первый приступ
гнева и, увы, не последний.
Машин четкий ум всегда сигнализировал, когда можно вспыхивать, а когда - нет.
Медовый месяц прошел, развелись, расписались - деваться некуда. Можно уже по закону
контраста начинать показывать свой крутой нрав и поставить партнера на второе после
себя место. Самолюбие Маши было обожжено и раздуто как волдырь, и любое
прикосновение к волдырю вызывало вспышку гнева, потому что было больно. А за боль
надо было ответить тоже болью. А тут Менакер, не желая того, нажал на это больное
место, нанес оскорбление. Ведь надо было добавить всего одно слово: "Остановился у
Мироновой - навсегда". Но Миронова была по характеру - конфликтер и даже на
пустом месте раскопала бы причину для гнева, взрыва и оскорблений. Всем большой
привет от науки эндокринологии! Комплекс власти с начинкой садизма. Но светлая
сторона души Маши к вечеру спохватилась и: "Саша, прости, прости меня, прости..." -
звучало так же естественно, как "катись с шестого этажа". Саша не только простил, но и
сам повинился, а ночные объятия и страсти навсегда скрепили модель поведения в новой
семье.
Сезон в театре эстрады и миниатюр 1940 - 1941 годов.
Перед началом представления Менакер появлялся во фраке в оркестре и
дирижировал увертюрой, которую сочинил сам. Затем пел куплеты, обратившись к
публике. После куплетов он поворачивался к занавесу, в разрезах которого появлялись
головы актеров, в том числе и Маши Мироновой. 7 марта, после увертюры и куплетов
повернувшись лицом к занавесу, Менакер голову своей жены не увидел. Потом ему все
рассказали: у Марьи начались схватки, отошли воды, и ее немедленно транспортировали в
родильный дом имени Грауэрмана. Поздно вечером 7 марта родился Андрей Миронов.
Как все шутили и восторгались!
- Нет, вы только подумайте, он родился... ну просто на сцене!
Все девять месяцев артистка носила в себе малютку, и все девять месяцев он
выходил с мамой на сцену, не пропуская ни одного спектакля.
Образ матери, в которой зарождается жизнь, рисуется мне таким прекрасным. Этот
образ возникает из дебрей прапамяти: окно, белая шелковая занавеска, дуновение ветра,
цветы, прекрасное умиротворенное лицо, звуки рояля, все - каждая мысль, каждое
движение, каждая клеточка, - все посвящено маленькому пришельцу в этот мир... "Ибо
Ты устроил внутренности мои и соткал меня во чреве матери моей. Славлю Тебя потому,
что я дивно устроен. Не сокрыты были от Тебя кости мои, когда я созидаем был в тайне,
образуем был в глубине утробы. Зародыш мой видели очи Твои; в Твоей книге записаны
все дни для меня назначенные... Дивны дела Твои и душа моя вполне сознает это! Когда я
созидаем был в тайне..." Но какая тайна? Какой Бог? И обезбоженные системой
несчастные матери таскали свой живот, не ведая, что "Бог соткал его во чреве..." Таскали
на сцену, в рестораны, слушали и говорили нечестивые речи, не предполагая, что
бумеранг уже запущен! Запущен и летит! Ребенок, которого девять месяцев пытали
безобразной жизнью, уже в утробе облился горючими слезами и не получил необходимой
духовной силы. Выйдя на этот свет, он может с ним не справиться и погибнуть!
Андрюша родился 7 марта, но остроумные и веселые родители сами перевели
стрелки часов и на тему рождения сына выдали репризу: "Андрей - подарок женщинам в
Женский день 8 Марта!" И поменяли ему судьбу. С цифрами шутить опасно. Но они были
всего лишь актеры в обезглавленной стране с поврежденным механизмом жизни и не
могли этого знать. Они знали только одно - работа продолжается, сцена ждет Миронову,
и ребенку нужна няня. И няня нашлась. С "визитной карточкой" - много лет служила у
старейшей артистки МХАТа и воспитывала ее внуков. Анна Сергеевна Старостина,
семидесяти лет, была весьма колоритной фигурой. Зарплату обзывала жалованьем и
поставила непременное условие - помимо жалованья ежемесячно два килограмма
"конфетов по выбору" и полтора литра водки. Родители вздрогнули, но водка оказалась
лечением и, настоянная на полыни, принималась по стопке перед обедом. Анна Сергеевна
была родом из Нижегородской губернии, окала и говорила "утойди", "офторник",
"яичня", "скоровода". Через два года полностью усвоил эту терминологию едва
научившийся говорить Андрей Миронов.
В перерыве между актами дирекция театра посылала машину, и няню с Андрюшей
привозили в театр... кормить. Ах, мудрые евреи... Если бы мальчик Андрюша родился в
библейские времена, то его на сороковой день мать и отец несли бы в храм - на отдание
Богу! Свидетельствуя этим перед Всевышним, что дитя Его, Ему принадлежит и Ему
посвящается. А тут дитя театра, театру принадлежит и театру посвящается.
Как рыдал маленький Андрей 22 июня 1941 года. Трехмесячные дети не понимают
слов, но чувствуют интонацию. А интонация была страшная и по радио, и у мамы, у папы,
у няни - война!!! И он так орал, дергал ручками и ножками, что остановить его не могли
ни соска, ни грудь, ни качание няньки. Ему было так страшно, хотелось находиться все
время подле мамы - прижаться к ее груди, вдыхать только ее спасительный запах,
слышать какие-то непонятные звуки, которые окрыляли его младенческую душу - да, да!
Она его любит! И никому не отдаст! И с ней так тепло и не страшно находиться в этом
еще чужом и таком малопонятным ему мире. Не знали мы тогда (да и знает ли об этом
кто-либо сейчас?), что мать может внушать сыну всепожирающую страсть, которая
подтачивает его жизнь и трагически разрушает ее в такой мере, что грандиозность
Эдиповой участи является перед нами ни на йоту не преувеличенной.
Но мама с нотой гражданского подвига вместе с остальными артистами готовила
антифашистский репертуар - "Смелого пуля боится!". Целыми днями они пропадали в
театре, и во время воздушной тревоги дежурный милиционер заходил за Андрюшей с
няней и спускался с ними с бомбоубежище - таково было распоряжение начальства.
В середине июля 1941 года был издан приказ - женщины с детьми должны быть
срочно эвакуированы из Москвы. Несколько месяцев Миронова, Менакер, няня и
Андрюша ездили с концертами по Волге, жили в Горьком, Ульяновске, Казани. В
Ульяновске у Андрея температура 39, условия жизни ужасные, толпа артистов в сырой
комнатушке на дебаркадере. Случайно встретили жену режиссера Марка Донского, и
Ирина пригрела их у себя - кормила, стирала пеленки и опекала Андрюшу, когда
родители уходили на спектакль. Наконец, театр получает направление в Ташкент. И 20
ноября на вокзале в Ташкенте у Андрея прорезался первый зуб. Маленький странник стал
"зубастым" и поселился в гостинице "Узбекистан" в номере "без окон, без дверей".
Ташкент стал убежищем для многих москвичей и ленинградцев. На улице можно было
встретить Ахматову, Раневскую, Алексея Толстого, Бабанову, Михоэлса, Марка Бернеса...
"Без окон, без дверей" было жить невозможно, и начались скитания: сначала их приютила
Капа Пугачева, потом какое-то время они жили на сцене театра и, наконец, сняли
небольшую частную квартиру.
В начале декабря состоялась премьера военной программы "Смелого пуля боится!",
и театр выехал с выступлениями по частям округа. Миронова ехать отказалась, так как
Андрюша опять болел, и они с няней Анной Сергеевной остались в Ташкенте. Денег не
хватало. Все, что можно было, меняли на рис и молоко. Но надо было найти способ
существования, и Миронова нашла. Она попросила знаменитого драматурга Николая
Погодина написать скетч для нее и для жены Марка Бернеса - Паолы. Погодин написал,
и они стали довольно успешно давать концерты, которые приносили немного денег.
Миронова на аплодисменты произносила фразу с украинским акцентом, которая там, в
Ташкенте, стала ходячей: "Вы знаете, меня выкуировали с Москвы и вкуировали в
Ташкент".
Снова заболел Андрей. И очень тяжело. Спал только на руках, то у Марь
...Закладка в соц.сетях
