Жанр: Мемуары
Андрей миронов и я
...и, то у
няньки. Мать была в отчаянии: он уже синел и лежал с полузакрытыми глазами, а она
ничем не могла помочь! Врач сказал, что это похоже на тропическую дизентерию и спасти
его может только сульфидин. Богу было угодно, чтобы Андрюша выжил: сульфидин
чудом явился. Миронова металась по Ташкенту в поисках лекарства, но все
безрезультатно. И вдруг на Алайском базаре она встречает жену знаменитого летчика
Громова Нину. Та была поражена ее видом:
- Маша, что с вами? У вас такое лицо...
- Я теряю ребенка... мне срочно нужен сульфидин, - еле выговорила Маша.
- Сегодня в Москву летит самолет... Я, кажется, могу вам помочь.
И Нина помогла: сульфидин прилетел, и Андрей стал выздоравливать.
Однажды вечером уложили Андрюшу спать. Маша с няней сидят и тихо
разговаривают. Вдруг стук в дверь. На пороге - Изабелла Юрьева с мужем. Известная
исполнительница цыганских романсов часто встречалась с Мироновой на концертах, но
не была в близких отношениях.
- Изабелла Даниловна? Какими судьбами?
- Машенька, вы совершенно напрасно удивляетесь, мы просто с мужем узнали, что
у вас болен ребенок, а вы одна! Недавно мы получили посылку и хотим с вами
поделиться.
Сколько она тогда выложила из сумки - манную крупу, сахарный песок, шоколад!
Маша смотрела на все это и не могла вымолвить ни слова, только плакала.
Как-то Миронову пригласила в гости Анна Андреевна Ахматова. Маша пришла.
Заварили чай, но говорить было невозможно: над ними раздавался такой мощный топот и
грохот, что он перекрывал любой звук.
- Что это? - с удивлением спросила Миронова.
- Вечер антифашистов, - сказала Ахматова. Помолчала и добавила: - Что же
такое тогда фашисты?
А Менакер все ездил, ездил по всей стране, выступая в отдаленных частях Красной
Армии. В Новосибирске он получил письмо от жены: "Концертов мало, денег нет,
настроение скверное". Зарплаты Менакера едва хватало на него одного, и он решил
продать зимнее пальто. И вот в воскресный день, взяв с собой друга, Менакер отправился
на барахолку с девизом отца Семена: "Все продать и жить миллионером!". Серое пальто с
каракулевым серым воротником с трудом было продано, и Менакер майским холодным
днем остался в одном пиджаке и дрожал, как стрекулист. На центральной площади возле
универмага ему попался знаменитый артист Юрьев.
- Алик, голубчик, в Новосибирске в одном пиджаке в такой холод?! Вы же
простудитесь.
Менакер посвятил его в тайны своей жизни и рассказал, как только что загнал пальто
на барахолке. Юрьев тут же повел его в универмаг к знакомому директору, и тот подобрал
ему душегрейку на козлином меху. И в этой душегрейке счастливый Менакер дунул на
почту и перевел своим домочадцам две тысячи рублей!
Немцы отступали от Москвы, вся страна читала симоновское "Жди меня, и я
вернусь, только очень жди!", все пели "Темную ночь", и "Синенький скромный платочек"
врывался в сердце каждого любовью и надеждой, и на такт вальса - раз-два-три раз-дватри,
раз-два-три, "синие платочки" летали над всей Россией как птицы, несущие дух
Победы.
В июне военный театр вернулся в Ташкент, и Андрюша впервые выговорил: папа!
Театр миниатюр подготовил новую программу "Вот и хорошо!". Через несколько дней
пришел вызов из политуправления - вызывались в Москву только те актеры, которые
были заняты в программе. Боялись верить - неужели скоро Москва?!
В октябре вернулись в Москву. Дома в Рахмановском переулке в буфете Миронова и
Менакер обнаружили пирог, который они забыли уезжая в эвакуацию. С удовольствием
съели, хоть он был и сухой. Пирог напомнил им мирную жизнь, но воспоминания длились
не долго - пришло направление на Калининский фронт. Теперь главная забота -
Андрюша с няней. И опять договорились с начальством: милиция будет "курировать"
Андрюшу с няней и квартиру. И потом, как выяснилось после их отъезда, только
объявлялась воздушная тревога, дежурный милиционер опрометью бежал в четвертую
квартиру, хватал Андрюшу, няню, бежал с ними в бомбоубежище и оставался с
"поручением" до полной безопасности.
Ветреным осенним днем к Рахмановскому переулку подъехал грузовик, "дан приказ
ему на запад". В кузове на досках сидели члены фронтовой бригады. Няня с "ребенком"
провожали. Он казался маленьким, беззащитным в ярко-красных длинных брючках,
сшитых из бушлата генерала Крюкова, мужа Лидии Руслановой. После войны боевого
бесстрашного генерала и талантливейшую певицу Лидию Русланову параноик Сталин со
своей камарильей "упекут" за решетку на много лет - за все хорошее, что они сделали
для своей родины. Чудом выживут и выйдут. Русланова - раньше. Построит дачу по
образцу замка для своего любимого генерала как компенсацию за оскорбление. И рядом
сторожку. Крюков выйдет из тюрьмы, увидит этот замок, махнет рукой и скажет:
- Нет, Лида, это не для меня... я буду жить там... в сторожке.
А пока война продолжается, и бригада артистов попадает в заболоченные земли
Калининского фронта. Выступают на аэродромах у летчиков, в партизанском отряде
"Смерть фашистам", на грузовиках или просто в лесу, под часто свистящими пулями.
Однажды ночью возвращались с концерта из партизанского отряда, скрывавшегося в
глубине бесконечного леса.
Маша Миронова была в сапогах 43-го размера, нечаянно попала в болото, стала
медленно туда погружаться, ее вытащил солдат - из болота и из сапог одновременно.
Сапоги поглотила зеленая пучина.
Калининский фронт остался позади. И вот опять Москва! С фронта начали
возвращаться раненые друзья, стали репетировать и играть новые программы, старались
развеселить зрителей. Однажды к концу спектакля пришли няня с Андрюшей и сели в
ложе. Менакер играл ювелира с усиками, но сын, несмотря на маскировку, узнал его и
закричал на весь зал: "Папа!". Менакер был очень смешливый и еле сдерживался, чтобы
не расхохотаться. Андрюша, не услышав ответа, закричал еще громче: "Папа, папа!". В
зале стоял гомерический хохот. Администратор вышел на сцену и потребовал: "Уберите
ребенка!". Няня оскорбилась, и из ложи раздался ее зычный голос: "Робенок отца увидал,
что вам жалко, что ли ча?".
Тут уже хохотали и зрители, и актеры. Андрей понимал, что вся эта веселая
заварушка в театре произошла из-за него, и чувствовал себя героем. "Когда я снова пойду
в театр?" - то и дело задавал он родителям один и тот же вопрос.
Однажды в 1944 году Мария Миронова прочла в "Правде" статью о зверствах
фашистов над мирным населением, о детях-сиротах и в тот же день обратилась к
директору: "Я бы хотела в выходной день театра устроить свой творческий вечер и сбор
от него отдать в пользу детей погибших воинов.".
Все билеты были проданы. Зал был набит до отказа. Миронова почти не уходила со
сцены, только для переодеваний. Концерт удался, и патриотическое чувство Маши,
жившее в ней с самого дня рождения, было удовлетворено и награждено аплодисментами,
и не только ими. На следующий день Миронова через газету "Литература и искусство"
обратилась к артистам поддержать ее творческое начинание. Пошла цепная реакция - на
афишах концертов Обуховой, Козловского, Тамары Церетели и других появились слова:
"Весь сбор поступит в пользу детей погибших воинов".
Не прошло и двух недель, как в театре за кулисами появился статный лейтенант с
отличной выправкой, в начищенных до блеска сапогах, из-под парадной шинели
выглядывало белое кашне. Он вынул из папки большой конверт, протянул Мироновой и
многозначительно произнес: "Мне поручено вручить вам это письмо".
Щелкнул каблуками и удалился. Миронова вынула из конверта лист и прочла с
грузинским акцентом: "Артистке Московского театра миниатюр, лауреату всесоюзного
конкурса эстрады, товарищу Мироновой. Примите мой привет и благодарность Красной
Армии, товарищ Миронова, за вашу заботу о детях фронтовиков. И. Сталин". "Плюнув"
на омерзительную фигуру автора письма, на количество посаженных - отца, друзей,
знакомых, - Миронова прикрепила этот лист на стене в своей квартире, чтобы видели
все. Этот жест сильно подкормил ее тщеславие и заодно служил дипломатическим ходом
и "охранной грамотой" во все продолжавшееся "посадочное" время.
Наконец пришел долгожданный великий День Победы 9 мая. Вечером, после
спектакля, взявшись за руки, охваченные радостью - "День Победы со слезами на
глазах", артисты, да и вся Москва, двинулись на Красную площадь. С костылями, без рук,
уцелевшие и обожженные войной люди в исступлении кричали только одно слово
"Мир!!! Мир!!!" и плакали.
Начались мирные дни. И с ними вместе новый этап в жизни артистов. То, о чем они
мечтали в Ростове на скамеечке под кленом, стало сбываться. Старый репертуар стал
неинтересным, "Подслушанные телефонные разговоры" - конек Мироновой - это и
"Некая Капа", и поклонница, которая съела кусок следа из снега артиста Козловского и
охрипла, - стали заезженными и устарели. Время требовало новой формы и новой темы.
Однажды родители, вернувшись из очередной поездки, захотели посмотреть дневник
сына. Он учился в четвертом классе и только на четверки и пятерки. А тут он как-то
замялся, что-то забормотал... в дневнике оказалась одна четверка и много-много троек.
Тут, как рояль в кустах, оказались в гостях Леонид Осипович Утесов с женой. Они
принесли в подарок Андрюше маленькую скрипку. Миронова была на взводе от троек
(впрочем, это было ее естественное состояние) и, с презрением глядя на Андрея,
оскорбительно уверяла, что у него нет слуха и что из него не получится ни Гилельс, ни
Ойстрах, и вообще из него ничего не получится!
Андрюша молча ушел в свою комнату и плакал, прижав кулачки к глазам. Утесов в
недоумении посмотрел на Машу и сказал:
- Маша, что ты хочешь от ребенка? Когда я приносил тройку, то в доме был
праздник!
Эта история натолкнула Менакера на мысль о создании "семейного" репертуара.
Писатель Ласкин почувствовал неисчерпаемость темы, и через 10 дней он уже читал
маленькую комедию "Вопрос о воспитании". Эта комедия ушла в небытие, но фразы из
нее живут: "нормальный гениальный ребенок", "нунсенс", "бодрый маразм". Так
постепенно образовывался театр двух актеров - Миронова и Менакер.
Родители часто уезжали на гастроли в Ленинград и иногда брали с собой маленького
Андрюшу. Миронова занимала отдельный номер в "Астории". Всегда и до конца жизни
только в "Астории", с видом на Исаакий, а Менакер с сыном жили в соседнем номере
вдвоем, немножко униженные таким "распределением ролей". Вечерами, уходя на
спектакль, они оставляли Андрюшу на Дину. Дина была заведующей лифтом - лифтером
и проработала в "Астории" пятьдесят лет. Стриженая, с челкой, она была точной копией
портрета Анны Ахматовой работы Альтмана. И вот пока папа с мамой играли, Андрюша
тоже работал. Лифтером, вместе с Диной возил важных пассажиров вверх-вниз, внизвверх.
Но потом возвращались в Москву и начинались очередные репетиции. Репетировали
всегда дома. Тема одна и та же в разных вариантах - ссорящиеся муж и жена. Андрюша
подглядывал тихонько из щелки двери своей комнаты и не мог никак понять - почему
так страшно ссорятся родители? Мама всегда так кричала... "Почему другие мужья возят
своих жен лечится, а меня шлюзоваться? Почему вместо того, чтобы сидеть на диете, я
должна сидеть на мели? Что ты молчишь? Отвечай, когда тебя спрашивает твоя
единоутробная жена!"
В сознании маленького Андрюши не было разрыва между сценой и жизнью. Жизнь
и сцена сливались. Эта модель сознания закрепится навсегда, и отсутствие границы
сделает его жизнь мученической, яркой и неповторимой.
Мама всегда была агрессивна, а папа всегда оправдывался с таким неудобным для
жизни чувством вины. В душе Андрюши, как грибы, росли вопросы:
Почему мама всегда кричит на папу?
Почему перед обедом она швыряет ложки и вилки на стол и говорит: еврейчики,
идите обедать! Почему - еврейчики? И кто такие эти еврейчики?
Почему мама всегда обижает папу и меня?
Почему мне с папой хорошо, а маму я боюсь?
Почему мама так ненавидит кошек, а я их люблю?
Почему они, взрослые, родители, играют в пароход, изображают других людей, а
потом уезжают надолго, оставляя меня совсем одного?
Наверное, они меня не любят, особенно мама... она всегда мной недовольна и делает
словами больно.
И маленький Андрюша, мучаясь целой обоймой неразрешимых вопросов, играл во
дворе, делал из песка куличики, и если ему попадался котенок, он с силой тер его мордой
об асфальт или камень - ведь мама ненавидит кошек, и я буду ненавидеть и, может быть,
хоть таким способом завоюю ее любовь.
Глава 8
ШАГАЮ ПО АРБАТУ НА СВИДАНИЕ
На ходу, стуча высокими каблуками об асфальт, пою шепотом с придыханием: "Ах,
это лето, лето, лето, лето сводит с ума, сводит с ума, сводит с ума..." Холодный воздух
влетает в грудь, охлаждая пылающее там негодование.
Рано стало темнеть - вплелось в песню, когда проходила мимо церкви по
Спасопесковскому переулку в сторону Арбата. Бежевое стильное пальто, недавно добытое
в комиссионке, шелковая косынка цвета малахита, темная челка, удивленные большие
глаза. Ресницы, накрашенные для эффекта удлинения с пудрой и мылом, касались лба.
"Столько выводить щеточкой глазки, раскрашивать физиономию, вертеться перед
зеркалом, и все для кого?!" - думала я с досадой. "Ах, это лето, лето, лето. Милый летом
дарит мне букеты..." - все тем же шепотом. Свалилась слеза. Остановилась, закинула
голову назад, чтобы влить в себя обратно стакан надвигающейся соленой воды. "Почему
слезы соленые?" - думала я, стоя с запрокинутой головой в темном арбатском переулке.
Как морская вода. В глазу резко защипало. Заморгала верхними веками - отработанный
метод: раз, раз, раз... боль утихла. Ну вот все. Спасена. Не размыло. Пошла дальше.
Походя поддала ногой желтый лист, повернула глаза в сторону магазина "Консервы", где
всегда продавались фрукты. Там - свет: народ давится за дешевым виноградом. А я -
налево, на Арбат, на свидание.
Прошел троллейбус. А, дойду пешком. Погода бодрит. Надо быть сильной. Завтра
репетиция в театре. Спектакль на выпуске, и поэтому видеться будем с тобой каждый
день, три месяца подряд. Октябрь, ноябрь, декабрь - машинально закладывала пальчики
в черной кожаной перчатке, начиная с мизинца. Андрюшенька, я тебя изведу за это время
своей красотой, буду улыбаться и завораживать глазами. И купить книги про гипноз. На
войне как на войне. Ты от меня отступился, бежишь, еле здороваешься, бежишь, бежишь
от любви... Один так тоже бежал, думал, за ним бегут, оглянулся, а там никого... Опять
завертелась песенка про лето: "Ах, это лето, лето, лето..."
Что же я натворила летом? Собралась замуж. Ах, Виктор, ах, Таня! Такая пара!
Такая пара! Все кричали. Выпускной курс, бал, головокружение... и от выпитого тоже...
Его пригласили в театр имени Вахтангова, а меня в Сатиру. И я уехала в Ригу на свои
первые гастроли. И все. Я забыла все - Виктора, маму, улицу, на которой я живу, город.
Все. Весь мир сконцентрировался на берегу Балтийского моря в Риге, в театре оперы и
балета, в котором мы играли. В нем, в Андрюше с глазами цвета синьки, с пшеничными
волосами и с накрахмаленной уверенностью в жизни, по которой он так весело ступал.
Какой-то очень опытный Купидон со спецзаданием пустил в нас две стрелы.
"Любить - это прекрасно!" - только и слышишь от тех, кто никогда не любил.
Кончик стрелы всегда смазан лекарством, которое сначала анестезирует боль, ввергает в
эйфорию... А вот потом, потом... А потом приехал Виктор. На машинах с компанией из
МГИМО. Я даже не поняла, кто это, когда он вошел в мой номер в гостинице. И все было
с ним как прежде, до Риги. Только ночью - мы были вместе, рядом - я бредила, плакала
и звала Андрюшу. Он все понял и на следующий день уехал к мимошникам на побережье
в сторону Саулкрасты. Андрей все знал. Отстранился от меня, здоровался сквозь зубы и не
было никакой надежды... Я не смела объяснить ему, что не могла дать наотмашь человеку,
который меня любил, рыдал у меня на груди, будучи двадцатилетним здоровым парнем.
Это было в Красноярске в студенческой концертной поездке два года назад глухой ночью
в каком-то переулке под акацией, на деревянной скамье... Рыдал от того, что его, то есть
их с матерью, когда-то бросил отец ради другой женщины. Эта отроческая боль
накопилась, прорвалась и залила мою белую кофточку слезами. Через много лет этот
самый Виктор оставит свою жену и двух мальчишек ради другой. "...Аптека, улица,
фонарь". Будут ли они рыдать, уже будучи взрослыми парнями, по этому предательскому
поводу или нет - мне неизвестно. Наверное, будут, если найдется такая "жилетка", как я.
Вышла на Арбат. Конечно, у меня нет знаменитых родителей - Миронова и
Менакер! Нет квартиры, дачи, машины... У меня даже туфель приличных нет. А эти, что у
меня на ногах, - единственные и пока денег нет купить другие. И это обидно, потому что
в дар получила очень красивые ноги. Ноги... ноги... босые бежали по хвое средь сосен к
озеру. Вместе с картиной лета опять подкатил ком. Не мог, не мог ты забыть эти озера, как
накинутые на землю голубые платки. Не мог! Мы проводили ночи в лесу под небом.
Кричали птицы, бродили сосны... первые лучи солнца скользили по воде. Я бегу,
вызывающе голая, в холодное озеро, а ты - за мной, топить меня, чтобы я никому не
досталась. А я - тебя. Ты и целоваться-то не умеешь: все как-то в губы тыкаешься, как
будто ищешь защиты. Въезжали в пустынную Ригу на рассвете, быстро влетали в свои
номера, чтобы не засекли артисты - террариум единомышленников - и не поняли, что
мы вместе и влюблены. Как будто это можно было скрыть! А как ты кричал на всю Ригу в
4 часа утра: "Нет, вы посмотрите, как она похожа на мою мать! Нет (еще вдохновеннее),
вы посмотрите, как она похожа на мою мать!" К кому ты обращался в 4 утра? Пустая
Рига. Кому ты кричал? И очень интересно этим латышам, как я похожа на твою мать! Это
мне было интересно.
Я расшифровала этот вскрик как признание в любви, как вспышку чувства ко мне. А
это оказалось вовсе не ко мне, а к ней, про которую ты кричал! Мы бежали и прыгали от
счастья и не могли знать, что нас незримо и неотступно - и на озерах, и в стогах сена, и
на белом песке побережья - сопровождает образ царя Эдипа в блеске своего
разрушительного комплекса. И твоя мать, в которую была заложена эта Эдипова мина.
Годы, годы пройдут, а мы будем все по очереди подрываться на этом заминированном
отрезке жизни. Кто-то выживет, кого-то контузит, кто-то погибнет. Тогда, на улицах Риги,
прыгая от счастья в рассвете дня, мы этого не знали. И не могли знать. А если бы даже
знали - ничего нельзя изменить, как этот путь, которым я иду по Арбату на свидание к
малознакомому и нудному Чапковскому! Ну не сидеть же в 22 года дома!
Театр Вахтангова втягивал в себя последнюю волну зрителей. Только я поравнялась
с первой серой колонной здания, в ухо хлопнуло, как выстрел: "Ты куда идешь?" Лицом к
лицу - Андрей, Андрюша, Андрюшенька. А вслух вызывающе ответила:
- На свидание!
- К кому? - требовательно спросил он.
- К Чапковскому!
- Кто это?
- А тебе какое дело?
Не успела договорить, как была схвачена за шиворот. Рядом стояла машина "Волга".
Во время моего диалога в салон с другой стороны вползли две склеенные девочки. Кто-то
мужского рода сидел на первом сиденье, в темноте я не разглядела. Он схватил меня за
шиворот моего нового, добытого в комиссионке пальто, открыл дверь и вдвинул меня на
заднее сиденье. Открыл переднюю дверь, предусмотрительно нажал кнопку, чтоб я не
выскочила, сел за руль, дал газ, и через десять минут мы оказались на Красной Пресне в
Волковом переулке. Как под конвоем он ввел меня в подъезд, втолкнул в лифт, поднялись
на седьмой этаж и все вошли в его однокомнатную квартиру.
Тогда Андрею было 25 лет. Процесс познания жизни происходил болезненно для
всех живущих и произрастающих рядом. Музыка, топот, танцы напоминали бомбежки. Во
избежание скандала родители построили мальчику квартиру, где он с упоением мог
предаваться оглушающей новизне бытия.
Квартира совсем маленькая, по теперешним меркам. Кухня - 5 метров, комната -
18. Разделена полкой для книг на две половины. "Гостиная" и "спальня". В "гостиной" -
стол, стулья, кресло, магнитофон. Стена расписана по обоям художником - приятелем
Львом Збарским, известным и тем, что отец его бальзамировал рыжего и картавого
Ленина. Роспись такая: на стене два человека по диагонали друг к другу, руки в стороны,
ноги в стороны и две головы. Модерн. В "спальне" тахта. В рамке на холсте образ Матери
Божией. Занавески на окне - серые, холстинные.
В пути я поняла, кто сидит с Андреем рядом в машине. Артист из театра
"Современник". Они снимались вместе в фильме "Маркс и Энгельс". Энгельс с
вытянутым носом, видать, с комплексом Наполеона, как все маленькие мужчины, -
самоутверждающийся бабник. Все друзья пользовались Андрюшечкой и его холостяцкой
квартирой. Разделись в передней. Я сразу отделилась от них, пошла в сторону "спальни",
села на тахту, взяла книгу (оказался Голсуорси) и стала читать. Они скучились на другой
половине - смех, реплики, шампанское, бутерброды, сигареты, дым. Под Фрэнка
Синатру они сцепились с этими бабами тело к телу, как клещи, и, шаркая ногами, стали
обозначать танец. Я сидела с прямой спиной перед открытой книгой и исподволь, сквозь
полку наблюдала их эротическую возню. "Дура. Как я позволила себе попасть в такую
глупую ситуацию. Это мой самый большой провал. Что делать... что делать... что делать...
что делать..."
- Танечка! - вдруг ироничный и ласковый голос Андрея. - Когда люди читают
книги - они переворачивают страницы!
И смех. Надо мной. Смотрю на них - бабы страшные, дешевки, какая-то шушера. А
им все равно, лишь бы тело было. Вдруг Андрей вошел в кухню, открыл холодильник,
достал бутылку и обратился к присутствующим:
- Это настоящее французское шампанское! Мне его подарили с условием, что я его
выпью со своей женой.
А я сижу с книгой и все принимаю на свой счет. Ну не на счет же этих случайных
рыл? Он артистично открыл бутылку, наполнил два бокала, подошел ко мне и, впиваясь в
меня своими синьковыми глазами, предложил: "Выпьем?". Мы улыбнулись искренно, но
предупреждающе... Чокнулись и выпили до дна.
- Что ты читаешь? - посмотрел на обложку. - А-а, Голсуорси, это любимый
писатель мамы.
По незнанию тогда мне это тоже польстило. Ах, если бы знать... И исчез за книжной
полкой.
Фрэнк Синатра стал петь громче, речь развязнее и пошлее, вскрики, хихиканья...
Энгельс отвел его в сторону и стал что-то страстно и недовольно шептать, перебирая
матом. Я сидела с книгой, так и не перевернув ни одной страницы. "Жуткое унижение.
Что-то надвигается..." - думала про себя.
Плавно, с улыбкой Андрей подошел ко мне и четко выговорил: "Танечка, теперь
тебе надо уйти. Немедленно". - "Хорошо, - сказала я кротко. - Только можно я скажу
тебе два слова. На кухне".
Мы вошли в кухню, я закрыла за собой дверь, сорвала со стены алюминиевый
дуршлаг и запустила в него что есть мочи. Он увернулся, схватил половник, я -
сковородку, полетели чашки, стаканы, кувшины, тарелки... все вдребезги! Он хватал меня
за руки, я вырывалась и когда вдруг кинулась к табуретке, он меня вдвинул в кухонный
шкаф. "Поцеловать или дать в морду?" - наверное, пронеслось в его сознании. Это была
наша первая упоительная драка, во время которой мы не произнесли ни слова.
Потом устали. Я вышла из кухни, собираясь уйти навсегда. Никого. Никого не было.
Ни Энгельса, ни этих двух рыл. Сбежали. Андрей вышел из кухни. "А где все?" Открыл
дверь на лестницу - никого. Только одиноко допевал свою песню Фрэнк Синатра.
Надевая пальто, я победоносно заявила: "Вот теперь я могу уйти!".
- Танечка, нет, нет... я тебя прошу... не уходи!
Стали собирать осколки. Убираться. Выносить мусор в мусоропровод. Он вдвинул
пластиковую пробку в горло начатой бутылки шампанского, выключил свет.
- Прошу тебя, - серьезно сказал. - Сейчас поздно. Поедем на Петровку?
- Поедем.
На Петровке, в Рахмановском переулке, в квартире родителей я пошла в ванную
принять душ. По шее, по груди, по животу лились черные струи туши, соединенной с
мылом и пудрой для эффекта удлинения ресниц.
Вошел он, встал у косяка двери, долго смотрел на эту картину.
- Господи, как я люблю тебя... - споткнулся на слове, покраснел и добавил: -
когда ты ненакрашенная.
Взял мочалку, намылил, посадил в ванную и стал мыть: руки, пальцы, шею, грудь,
спину... и всю - так тщательно! Потом вылил шампунь на волосы, ловкими движениями,
как у парикмахера, вымыл голову, вытер всю полотенцем, причесал, укутал своим синим
вылинявшим махровым халатом и занял мое место под душем.
Я сидела на стуле в большой комнате и ждала. Передо мной висел портрет его
матери, известной артистки. Вероятно, на юге, думала я: в соломенной шляпе, полями
вниз, с голыми плечами, с милой улыбкой и лисьей двусмысленностью в глазах.
- Что будем есть? - услышала я голос, от тембра которого и через тридцать лет
начинает бешено стучать сердце. Я подошла к стене, где красовалась коллекция первого
советского фарфора - гордость семьи. Разноцветные тарелки с изображением серпа и
молота. "Слева молот, справа серп - это наш советский герб. Хочешь жни, а хочешь
куй..." Теперь эта коллекция находится в музее на Делегатской. Подошла, взяла две
тарелки, вымыла, вытерла, поставила на стол. Он прямо закричал: "Мама сошла бы с ума,
если бы это видела! Нельзя! Это коллекция!"
- Подумаешь, нельзя... Можно. Что мы будем есть?
Он принес из холодильника килограммовую банку черной икры, оказалась -
зернистая, хлеб и две столовые ложки. Открыл прихваченное с собой шампанское, налил в
бокалы, прямо посмотрел на меня. Мгновенно в глазах его мелькнул трагический кадр и
произнес: "Я ведомый. Мне нужен ведущий".
ТАИНСТВЕННЫЕ РЕПЕТИЦИИ
"Бюстгальтеры на меху, бюстгальтеры на меху!", "Абажуры любой расцветки и
масти. Голубые для уюта, красные для сладострастии. Устраивайтесь, товарищи!". "Я, Зоя
Ванна, я люблю другую. Она изячней и стройней, и стягивает грудь тугую жакет
изысканный у ней", "Лучшие республиканские
...Закладка в соц.сетях
