Жанр: Мемуары
Андрей миронов и я
...преображение. Семенов
идет прямо на меня, не отрывая глаз, в майке, на которой написано: "Make love, not war"
- занимайся любовью, а не войной - начинаем тянуть вино, читать стихи.
У меня сохранились напечатанные на пожелтевшей папиросной бумаге стихи
Бахуса, которые он читал в этот вечер. Почти девичьим голосом, на высоких нотах он
начал:
Семнадцать часов 07 минут,
Понятия не рифмуемые -
Выдумал на свою голову,
Как ни крути,
За подлежащим стоит сказуемое
И светофоры всегда на пути.
Господи, спаси нас, Господи,
Спаси нас, Господи, спаси...
Театр поддается ли ритмике?
Сколь многотруден процесс...
Старые, значит, битые,
И не учтен интерес...
Слушаю всех внутривенно,
Будто в предутренний час
Слушает утка измену,
Дробью пробитая в глаз.
Все мы распяты глупостью,
Всем нам знаком процесс
Полураспада тупости,
Полуобъема трусости,
Полуизмены мужеству
И далекой любви - абсцесс.
"Далекой любви абсцесс" или воспалительный процесс сидел рядом в образе
вакханки с виноградными гроздьями в волосах, и блестели глаза, и стучало сердце под
пение цикад. Рядом сидела Дунька - маленькая девочка, на которую уже была возложена
килограммовая сложность жизни... Мне нравилась эта девочка, меня восхищала в ней,
такой маленькой, мудрость - совсем не по возрасту - и внутренняя решимость с
готовностью перенести все, что ей предложит судьба. Стемнело, и я прочла стихи,
посвященные Дуньке:
Мне нужны дожди и ливни,
Дикость белая церквей,
Радость скорби,
Тайность рифмы,
Фиолетовость морей.
Божественная Евдокия!
Лучами сотканная
Прозрачность сотовая,
Гладь и стихия,
Из сказок собранная. -
Вы - Евдокия!
Вы перед миром глубокотайная
Простите вихри и бред покаянных.
Простите сложность
Килограммовую,
На вас возложенную
Судьбой и Богом!
Шары расходятся -
Ударь их кием.
Ценой обходится
Быть - Евдокией!
Дунька встала, подошла ко мне, посмотрела на меня, нагнув голову, обошла сзади и,
поедая мои гроздья винограда, прицепленные к хвосту, спросила:
- Это вы про меня написали?
- Про тебя, - ответила я.
- А я - не Евдокия. Это меня папа так зовет - Дунька. А на самом деле я - Даша.
- Это не принципиально, - сказал Семенов. - Главное - все понятно. Что-то не
хочется расставаться, спустимся вниз? У меня есть чача! А Витя с Петей могут у Коли, в
его отсутствие, найти в подвале трехлитровую баночку черной икры. Это штраф за то, что
он умыкнул Матильду.
- А мы ее и так каждый день едим, - сказали вместе Витя с Петей. - Вместо
собак. У него, у Коли, - медовый месяц, а у нас - икорный.
Спустились вниз - Семенов, как всегда, с Дунькой за ручку, пришли в номер,
положили ребенка спать, взяли чачу и отправились на пляж под звездное небо. Витя с
Петей принесли штрафную банку икры, лаваш, зеленый ткемали. Стояла глухая ночь. На
море - штиль. Я смотрела на Большую Медведицу и вспоминала: "Пей, Танечка,
шампанское из этого ковшика, даже когда я умру". Мы молча сидели под звездным небом,
лишь слышен был звук наливаемой чачи в граненые стаканы. Оттого вдруг таким резким
показался переход Бахуса, он перепил, вдруг вскочил, стал бегать, рыдая, по пляжу, как
раненый зверь.
- Почему? Почему, почему, почему, почему, почему меня так не любят?! Почему
нас, евреев, так не любят на этой земле?! Почему?! Почему меня не любят?! - выл он, не
переставая бегать по гальке.
Мы бежали за ним и на разные голоса кричали, что мы его любим, восхищаемся им
и таких щедрых и прекрасных не встречали никогда в жизни! Он рыдал все громче, кудато
в темную ночь бежал по гальке и кричал звериным криком, захлебываясь от слез, чтобы
мы его оставили в покое. Потом молча сидели у кромки моря, положив ноги в воду - он
тихо плакал, закрыв лицо руками.
- Я не стою вашей любви, - говорил он нам, всхлипывая, - вы такие
бескорыстные. Я заложил душу дьяволу и пропиваю ее с ним. А он меня обманет! Он
всегда обещает золотые горы, а платит разбитыми черепками. Я бы отдал все, чтобы быть
на вашем месте... Все! - Бросился на спину и уставился в звездное небо. По его вискам
текли слезы. "Какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей
повредит?!"
- Звездное небо над нами и нравственный закон внутри нас! Это истина, которую я
предал! - прошептал он.
Я сидела, дрожала от холода и от жалости к нему и думала: "Вот тебе и ведущий!
Вот тебе и надежный человек! Все они - дети. Ведомые дети. И самое главное - кто
ведет. Женщина управляет мужчиной, мужчина управляет миром, каков мир - такова и
женщина. Таня, меняйся!"
Через три года судьба вознесет его на волну славы, которую ему принесут
"Семнадцать мгновений весны", а еще через несколько лет (после того как падет
"Бессмертный батальон", начиная с Брежнева) он будет равнодушно выброшен новыми
хозяевами за борт жизни и, чтобы сохранить хотя бы видимость своей нужности,
превратится в "бандершу" и будет принимать у себя на даче уцелевших "друзей" из ЦК
- Центральной котельной, как он выражался, подавая им алкоголь и девочек, которые
приезжали к нему, как из пожарной команды, по первому звонку. И будет сознательно
топить в пьянстве свою жизнь.
На следующий день Бахус извинился за вчерашнее и сообщил, что уезжает в Сочи на
телевидение - давать интервью. Очень просил не пить без него прощальную заначку
чачи - он вернется быстро, через два дня. Сообщил нам, в котором часу смотреть его
интервью, и обещал нам делать "масонские" знаки: по очереди хватать себя за мочки уха,
дотронуться до кончика носа и, обращаясь к нам лично, сказать по телевидению то, что
его в данный момент волнует.
Мы сидим у экрана. Боже мой! Семенов! В майке, в которой он ходит по пляжу с
надписью "занимайся любовью, а не войной". Хватает себя то за одну мочку уха, то за
другую, потом за кончик носа и в конце говорит:
- Сейчас разгар творческой работы. У нас действует целая группа, и я пользуюсь
моментом и обращаюсь: "Ребята, не горячитесь без меня, я приеду!"
Он приехал, но ненадолго. Кончался август. Все разъезжались, проводили мы и
Семенова с Дунькой. Стояли и долго махали руками вслед белой "Волге", отъезжающей в
аэропорт.
Разум скорбит и не принимает компромиссов, на которые пошел в жизни наш друг
Бахус, а сердце - независимое и эмоциональное - несет память о том прекрасном
гагрском лете и продолжает любить его так, как мы любили его тогда - бескорыстно, с
оттенком восхищения.
Пляж опустел. Я сидела одна на берегу моря и в который раз перечитывала
Андрюшины письма, которые приходили ко мне из Пярну на протяжении всего августа
месяца.
Письмо первое
Таня, здравствуй!
Я, конечно, понимаю, что у тебя нет ни минуты свободного времени, чтобы
выполнить свои многочисленные обещания написать мне письмо. Я не в претензии,
отдыхай, наслаждайся морем и жизнью. Я приехал сюда только 12 числа, так как,
естественно, кино меня задержало, но здесь прекрасно, погода пока очень жаркая,
купаюсь, мало разговариваю и общаюсь. Все-таки меня не забывай, черт знает, что
может еще с нами произойти. Просить тебя быть сдержанней, и скромнее, и серьезней
бесполезно даже в Москве, ну а уж там, среди цикад, кипарисов и черных усов это
вообще бесполезно, поэтому я себя не обольщаю. Будь здорова, не забывай. Целую тебя,
Андрей.
На обратной стороне конверта вопль в форме шутки:
"Жду ответа, как луна ждет ракету".
Письмо второе
Милая Танечка!
Ты себе не представляешь, как я обрадовался, получив от тебя письмо, даже
вначале боялся его читать, не знал, что ты там напридумала, но зато потом... Тюня, ты
мне снишься каждую ночь, просто кошмар, я очень скучаю, родненькая моя. А может и
хорошо, что мы с тобой: один на севере, другой на юге. Живу и отдыхаю я прекрасно,
очень спокойно, все время с отцом и с Плучеками, они очень интересуются тобой, а еще
больше после того, как отец принес твое письмо. Ты уж за теннисом и шашлыками не
забывай меня. Я ужасно хочу приехать к тебе, но не знаю, нужно ли это делать, ты же
знаешь мой кретинский характер, но вдруг потом в Москве все будет хорошо, ведь
природа не может долго пребывать в противоестественностях. Как бы я мечтал,
чтобы все, что ты пишешь про свою жизнь в Гаграх, было правдой, и я верю и все-таки
(знаешь меня хорошо) не очень верю, бог тебя там знает, да вот эти мои сны с твоим
участием, а они действительно каждый день. Я не пью, не курю, не сутулюсь и не ем
вкусненького (сотрrапе тиа?), мечтаю скорее сожрать тебя. Красивенькая Танечка,
будь скромней, пожалуйста, не суетись, не доказывай себе, что можешь жить без меня
месяц и больше. Если я приеду, то приеду, если нет, то все равно я тебя обожаю, и ты
все равно люби меня немножко. Но посмотрим?!
Ты видишь, что делает расстояние и времечко, так бы черт с два ты услышала от
меня такое, дорогушечка сисястенькая!!!! Стал какой-то половой не Маньяк, а Таньяк!
(Внимание, фрейдисты!) Вот и сейчас, думаю, дурак, пишу ей, а она там ой, ой, но это я
так думаю, потому что я...
Письмо третье
Танечка!
Совершенно неожиданно наш общий знакомый (?!) Петя едет к тебе. Несколько
слов хотел тебе написать. Мы здесь с Шуркой остаемся совершенно одни, это
прекрасно. Очень скучаю, дорогая моя, надеюсь, скоро уже увидимся. Если будет
настроение, напиши мне еще разочек, мне это жутко приятно. Очень скучаю, не
дождусь, когда увижу твою мордочку и личико. Я, как идиот, не мог вспомнить, где я его
видел, его и его бороду, а потом, вот тебе раз. Ты видишь, все вокруг напоминает о тебе.
Пишу сейчас с совершенно пустого пляжа, волны, ветер, как в плохом кино, но все равно
чудно. Отдыхай и не забывай, родненькая моя. Когда ты будешь в Москве? Я приеду 7-го.
Обнимаю и целую всю... всю... конечно же идиот Андрей.
Глава 32
ШАРМЁР
Я - черная, как мулатка, после южного солнца, Андрей - с золотистым
прибалтийским загаром, в усах! Пшеничных! О! Как ему это идет. Едем в машине с дачи,
на которой провели два счастливых дня после разлуки. Едим яблоки штрифель из сада.
Сочные, откусываем со звенящим звуком.
- Ты знаешь, - говорю я, - когда мы едим яблоки, то проигрываем одну из самых
главных сцен мировой истории.
- Сейчас появится Бог и спросит меня: ты зачем ел яблоко? Я же тебе не разрешил!
- смеется Андрей.
- А ты ответишь: это не я, это она мне велела... так что история начинается с
предательства мужчины.
- И с безбожием и беспределом женщины. Зачем ты первая яблоко съела и меня
туда втянула? Но история и кончается предательством!
- Ты имеешь в виду Иуду?
- Конечно! - ответил Андрей.
- Неправда. История кончается, и очень грустно, для Иуды, а для всего
человечества, вроде нас с тобой, только начинается. Через тернии - к звездам. Смерть -
воскресение! Какой тут конец?
Мы ехали на спектакль "Фигаро", которым открывался сезон. "Женитьба Фигаро"
- этот спектакль был самой любимой иллюзией Андрея, в которую он с наслаждением
нырял и чувствовал себя в полной безопасности и был там счастливым победителем. Он
сверкал своими зеркальцами, нашитыми на костюме, пускал "зайчиков" в зал, под музыку
Моцарта стремительно летал по сцене, наизусть зная свою жизнь в этом спектакле, и -
прекрасный озорной конец. На сцене, в его любимой иллюзии, было ярко, светло, и его
обожали зрители.
А жизнь пугала своей неизвестностью, с неуверенным и медиумическим характером
он боялся каждого нового часа, каждого нового дня и постоянно повторял: "Все, что ни
делается, - все к худшему". Поэтому заполнял до отказа свои сутки - радио,
телевидением, концертами. По природе он был очень привыкчив - привыкал к форме
жизни, к форме отношений, к форме и чертам лица, которые были рядом. Это приносило
ему успокоение.
Сыграли "Фигаро". После спектакля Чек собрал всех участников в комнате отдыха,
он был чем-то раздражен, наверное гормональное, и заявил громко, во всеуслышание
оскорбительным тоном:
- Гафт, я к вам обращаюсь, я не могу видеть, когда вы появляетесь на сцене! Вы не
граф, а какая-то Урка!
Гафт молча встал, вышел из комнаты отдыха, написал заявление об уходе и больше
никогда не переступал порог театра. Для спектакля это была огромная потеря, так как
Андрей и Гафт своими руками в неистовстве создавали спектакль, и Гафт был фантазером
и блестящим исполнителем Графа. С его уходом спектакль потеряет остроту смысла и
действия. Андрей срочно стал искать по Москве, в театрах - замену. За последние два
года он сформировал почти новую труппу в театре, и теперь его взгляд остановился...
назовем его Шармёр. Шармёру сделали предложение от имени дирекции, и он, не мешкая,
унюхав в этой ситуации что-то для себя выгодное, оказался в стенах театра Сатиры.
Изобразительный Музей имени Пушкина на Волхонке. На первом этаже стоит
гипсовая копия Давида Микеланджело. Гипсовые кудри, спускающиеся на капризный лоб,
прямой точеный нос, под ним красиво очерченный изгиб эротического рта... Тело
подробно рассматривать не будем, потому что оно уже в движении - ноги вдеты в серые
брюки, на торсе белая рубашка с галстуком, сверху синий блейзер с золотыми
пуговицами. Гипсовое лицо приобретает человеческую окраску: умные бархатные глаза
цвета шоколада с большими веками, нежный румянец на щеках, волнистые черные
волосы, обрамляющие всю эту красоту... Он выходит из музея, оказывается в московской
квартире в центре застолья, открываются эротичные, красивой формы губы, и "Давид"
произносит:
- Блядь, сука, поставь бутылку на место, я сказал... Родные, сейчас все быстро
выпьем по анпёшечке! За др-р-р-р-ррррружбу! - Это образ Шармёра, который влился,
именно влился вместе с бесконечным потоком алкоголя и мата, в наш и без того
замусоренный этими пороками коллектив.
Со второго, женского, этажа летели вопли:
- Красавец! А какой добрый! Да еще умница! Ошибаетесь, это маска, там все очень
вялое - противоречила опытная одалиска. Нет! Нет! Он такой остроумный,
представляете: "Песня нам помогает жить, а юмор выжить!" Потрясающий мужик!
У всех сучек поднялись ушки и хвосты, и пронесся визг восторга. Все жмутся,
трутся возле него, бегут в буфет - посидеть за столиком, полазить глазами по видимым и
невидимым частям тела, бессознательно елозя зубами по нижней и верхней губе, выдавая
эротическую нервозность. У нас кто новый - тот и молодец! Но новый человек несет с
собой, даже не зная того, радость или горе, раздор или дружбу, цветение или растление.
Помимо его внешних черт проглядывались и внутренние. Как говорила Кукушкина в
"Доходном месте", "он почтителен и есть в нем этакое какое-то приятное искательство к
начальству. Значит, он пойдет далеко". Он далеко пойдет в своем искательстве к
начальству и будет "блаженствовать", как Молчалин. Ну что же делать, если нет других,
более открытых и эффективных способов существования?
Почти что одновременно с Шармёром, который влился в наш театр, влился в страну
фильм Феллини с безумным названием "Восемь с половиной". Под управлением Феллини
в лице Марчелло Мастроянни мы получили почти что военный приказ - каждый
достойный и уважающий себя мужчина обязан иметь несколько любовниц одновременно
и хотя бы одну левую семью. Этот "приказ" воссоединился с образом Хема в свитере с
бородой, который еще до появления Феллини втянул нас в дремучую пьянку. Самым
невинным и прекрасным в этом экстремально-аморальном западном натиске был
композитор Нино Рота. Его неземная музыка, тоскующая по нормальному, здоровому
человеку, заставляла отставлять рюмки, баб, левую семью, становиться в круг, браться за
ручки и цепочкой (как у Феллини), наступая на пятки впереди идущему, ходить друг за
другом под та-та-та-тара, та-ри-ра-ри-ра-ра и чувствовать себя счастливыми детьми - без
прошлого и будущего.
Наконец, после множества репетиций для Шармёра наступил экзамен - спектакль
"Фигаро".
Моцарт: "Мне день и ночь покоя не дает мой черный человек".
Под музыку Моцарта черноволосый Граф - Шармёр облачился в парчовый сюртук,
белые чулки обтягивали его тонкие ноги, на голове - белый парик с бантиком в хвосте.
Конечно, подведены глазки, намазаны реснички, подведен ротик, припудрен носик. Он на
сцене. Через три часа, в конце действия, все поняли: Шармёр - Граф в спектакле
"Фигаро" с треском провалился.
- Провал! Провал! Он же бездарен! Разве можно сравнить с Гафтом? Это какая-то
сопля на плетне! - кричали все те, кто недавно, доходя до степени сумасшествия,
восторгался им и терся боком об его, приодетый в синий блейзер, торс.
На сцене он был ленив, вял, произносил текст как будто делал кому-то одолжение, в
отличие от стремительного, дерзкого, умного Гафта. Да что сравнивать! Худсовет во главе
с Чеком молчал. Чек звенел ключами, и решение снять Шармёра с этой роли висело в
воздухе. Но если Шармёр не очень умно выглядел на сцене - в жизни, вне сцены, он взял
реванш. После спектакля он немедленно пригласил к себе домой в высотный сталинский
дом (стиль "вампир") на Котельнической набережной избранных из театра на банкет.
Закатил банкет, прижал Зинку (он ко всем обращался на ты - видать, какие-то
комплексушки, - и жена главного режиссера, зеленоглазая Зина, с первой минуты
превратилась для него в Зинку) в темном углу, закатил ей юбку, одной рукой держась за
грудь, другой стал стаскивать с нее трусы. Зинка была польщена, обескуражена, хихикала,
как дурочка, то и дело поднимала трусы обратно, пока кто-то не вошел и не пригласил их
к столу. Оба, довольные таким ходом дела, поправляли свои трусы и прически, и
воодушевленная Зина Плучек, приступая к десерту, невзначай подумала: "Зачем мне этот
десерт? Я готова поменять все, все, даже этот десерт на Шармёра и устроиться прямо на
этом столе на глазах у всех вместе с ним в виде бутерброда".
Ее желание могло немедленно материализоваться, так как в ней таились
темперамент и хулиганство: однажды в набитом людьми троллейбусе, будучи еще
молодой, она опрокинула бидон со сметаной, которую только что приобрела, на голову
предполагаемой сопернице.
Но Шармёру, к великому сожалению, надо было только подретушировать свой
провал, и снятие и поднятие нижнего белья с Зинки служили ему только средством
реабилитации. Какие циничные мужчины, однако!
Вечером все обожрались до отвала, наслушались его мата, Зинка еще два раза
ощутила себя желаемой, да так, что лопнула резинка в трусах, и на следующий день в
театре прозвучало: "Ввод Шармёра в роль Графа великолепен! Он настоящий Граф - и в
жизни, и на сцене". Ему даже дали денежную премию. Прошло время, Шармёр обнаглел
на сцене в роли Графа, и эта наглость в сочетании с микеланджеловской красотой стала
приниматься зрителем. Так, с помощью Зинкиных трусов и грудей он вписался в роль
ведущего артиста театра.
Вписаться-то он вписался... но в нем стало происходить что-то странное, то, чего он
не ждал. Ему никогда не отказывала ни одна женщина, он всегда был первым, лучшим и
самым красивым. Но это в другом театре. А тут на сцене рядом с ним порхал в
самоупоении, срывая аплодисменты почти на каждой фразе, не такой красивый,
белобрысый, с крепкими крестьянскими руками и ногами, с длинным носом и
выпученными глазами Андрей Миронов. Шармёр чувствовал, как чувствует женщина, что
он не любим, не так любим, как этот белобрысый Андрюшка.
У бедного Шармёра разболелась грудь на нервной почве, и в кулисах души, в
вечернем платье, в золотых перчатках, родилась и сразу заявила о себе Зависть. В
вечернем, потому что родителю во тьме ее не видно и можно сделать вид, что ее нет! А
золотые перчатки, чтобы в приступе зависти цветом золота удушить соперника, не
оставив следов.
Отталкивая друг друга локтями, Акробатка и Галоша, новые артистки театра,
стремительно бежали на четвертый этаж к кабинету худрука - кто первый ворвется,
раздвинет молнию в ширинке и потелебонькает то, что телебонькать уже нечего. А за это
они получат роль! роль! Ох, роль! - это самое главное на том отрезке жизни, который
протягивается у людей с детства до старости... если протягивается.
"У времени в плену" - так назывался спектакль, который ставил Чек. Это была
компиляция Штейна на тему революции и двух войн. Всеволода Вишневского должен
был играть Андрей Миронов, Сысоева - Анатолий Папанов, Ларису Рейснер и Ольгу
Берггольц захватили после удачного штурма четвертого этажа и двигания молнии тудасюда
две артистки - Галоша и Акробатка. Спектакль был посвящен столетию Ленина. А
мне, упорно не заходящей в кабинет худрука, как обычно, достался стульчик в
репетиционном зале, в темноте.
Поэтому после распределения ролей в этой пьесе, попав в раздел "и другие
действующие лица", я сидела у себя на Арбате, в Трубниковском переулке, дом 6,
квартира 25, положив руки на мраморный подоконник, и смотрела в сад. Трепались на
ветру уже порыжевшие листья тополя. У меня стучало в висках: какой год без роли, он
меня сознательно, потирая свои вороватые ручонки, губит, губит, убивает! Я в тупике.
Кто мне может помочь? Где искать выход? Раздался телефонный звонок.
- Але, - с другой стороны провода прозвучал знакомый голос, я чуть не
закричала...
Татьяна, здравствуй,
Привет, бонжур,
Ты не напрасна,
Ля мур, ля мур!
- Семенов! - воскликнула я с радостью.
- Актрисуля, надо встретиться! Мы не договорили в Гаграх о самом главном.
- Хорошо, - сказала я, - только через полчаса. Я вас жду на кружке возле Спасохауса,
у самого желтого тополя.
Быстро умылась горячей-холодной водой, мокрой кожицей свеклы мазнула по
щекам - самый естественный румянец, мазнула этой же кожицей по кончику носа, для
озорства выражения, и села подводить, с мылом и пудрой, рощу ресниц вокруг глаз.
Надела черный блестящий плащ с белыми отворотами и белой широкой рейкой,
обрамляющей загорелую шею. Натянула белые сапожки, воткнула заколку в пышные
выгоревшие волосы, вдела в уши медные серьги с вставленным в эту медь зеленым
стеклом - под хризопраз. Повертелась вокруг зеркала, с удовлетворением оценила себя,
подушилась подаренными мне Андрюшей духами "Шанель № 5" и бегом спустилась с
третьего этажа. Выйдя из подъезда, пошла медленным шагом, не торопясь. Он шел мне
навстречу. По-дружески крепко обнялись, поцеловались, я укололась о щетину его
бороды. Мы были совсем другие, нежели в Гаграх. Исчезла безмятежность и так
украшающая жизнь и лицо беззаботность. Сели на скамейку под самым желтым тополем.
Неподалеку бегали дети с ведерками и лопатками. Над куполами запущенной
поленовской церкви летали и каркали вороны.
- Актрисуля, - он взял мою руку, - актрисуля! Я влюблен в тебя, как Гитлер во
власть. Я ничего не хочу знать о твоей личной жизни и ничего не могу рассказать тебе о
своем браке, ты умница, ты все понимаешь. После того как я укатил из Гагр, я заболел. То,
что написано в стихах - "далекой любви абсцесс", - превратился в очень сложное
заболевание. Блядь, у меня - гангрена. Либо ты будешь со мной, либо мне необходимо
ампутировать душу и сердце. Я куплю тебе квартиру, осыплю золотом, да просто, как
Юпитер, явлюсь к тебе в виде золотого дождя, в буквальном смысле... ты будешь ходить
по драгоценным камням... Я сделаю для тебя все! А я могу сделать. Ты ни в чем не будешь
нуждаться... станешь самой богатой женщиной Москвы.
- Семенов, вы что, меня покупаете? - засмеялась я.
Перспектива дорогой содержанки, которую нарисовал мне Бахус, воспринималась
как оплеуха.
"Татьяна в тишине лесов одна с опасной книгой бродит..." - вдруг услышала я
вредный голос.
Он продолжал с еще более вредным оттенком:
"Дурочка! Не надо было читать в детстве Пушкина и Тургенева".
Обладателем этого вредного голоса оказался маленький чертенок, агент дьявола,
который прогуливался рядом, подслушивал наш разговор и, задев меня своим коричневым
хвостом, нырнул под скамейку.
"А действительно, - думала я, - как говорит Магистр: "Не надо ни в чем себе
отказывать!" и стать продажной бабой! Может быть, мне кто-то посылает выход, тот
самый выход, который я искала, страдая на мраморном подоконнике". Сволочь под
скамейкой опять хлестанула меня хвостом и скрылась. Передо мной всплыло лицо
Андрюши, каждую черточку я знала наизусть: ведь столько раз я его рисовала! На нем
лежала такая печать страдания! Нет! Нет! Буду пить чай и есть хлебушек - свой путь я
уже выбрала. Опять всплыло страдающее лицо Андрюши, и я закричала:
- Нет! Нет!
- Что нет? - спросил Семенов.
- Нет времени. Надо бежать на репетицию.
Нет, я вру. Не надо бежать на репетицию. Я не сказала ему, что не люблю его, не
хотела обидеть... Я знала, как это больно.
- Семенов, вы что, с ума сошли? - начала я свою речь. - Закидали меня золотом,
драгоценностями, квартирами... Лучше пошли на Арбат, выпьем шампанского в кафе
"Риони" и утолим свои страсти. Вы мне расскажете о Дуньке, о маленькой Олечке.
В "Риони" мы выпили бутылку шампанского, к теме моей роли содержанки больше
не возвращались. Расстались, помахав друг другу руками, с грустной, прощальной
улыбкой.
Через неделю - звонок:
Татьяна, здравствуй,
Привет, бонжур,
Ты не напрасна,
Ля мур, ля мур...
"Однако, какой настойчивый", - подумала я. Командным тоном он заявил:
- Татьяна, едем завтра со мной, на моей белой "Волге", стремительной, как
большевизм, в Питер. Жить будем в роскошной, только что открывшейся гостинице
"Аврора", рядом с этим ублюдочным крейсером.
- Семенов, - ответила я, - это не предложение, а какая-то Курская дуга! К
сожалению, я больна, лежу в постели.
- Я сейчас приеду!
Я, конечно, солгала и, зная его скорость, немедленно облачилась в пижаму и
намотала на шею розовый кружевной теплый платок, который был мне очень к лицу.
Легла в кровать совершенно ненакрашенная, чтобы не искушать. Семенов явился с
п
...Закладка в соц.сетях
