Жанр: Мемуары
Вокруг ордынки. Портреты.
...- А давно он у вас умер?
- Как умер? - удивилась та. - Он - живой...
- Как живой? - опешил батюшка.
- Так - живой, живехонький... Ничего ему, подлецу, не делается...
И тут выяснилось, что в тех местах существовало суеверие: если заочно
отпеть неверного мужа, он вернется к семье. Словом, отец Борис, сам того
не ведая, за несколько недель отпел всех распутных мужиков целой округи.
Разумеется, в дальнейшем он неукоснительно требовал, чтобы
предъявлялись документы о смерти...
Надо сказать, что Гузняков всегда с удовольствием вспоминал годы,
прожитые им на Кубани. Теплый климат, "благорастворение воздухов",
"изобилие плодов земных"...
- Заходит, например, - рассказывал отец Борис, - ко мне сосед.
Местный врач, зовет к себе. Выносит он домашнее вино. Сидим на воздухе,
неторопливо попиваем, беседуем... А я смотрю на него и про себя думаю:
"А ведь я тебя уже раза три отпел..."
На Головинском кладбище в Москве, неподалеку от храма, где я теперь
служу, стоит небольшой памятник из белого мрамора. На нем изображение
креста и надпись:
Протоиерей Владимир Рожков
1934 - 1997
Я этого человека знал, хотя в последние годы его жизни мы с ним не
общались. Был отец Владимир личностью весьма колоритной, и в
особенности он выделялся на том сером фоне, который составляло
большинство его патриархийных коллег.
Карьеру свою Рожков начал под покровительством знаменитого в свое
время митрополита Крутицкого Николая (Ярушевича), он был у этого
иерарха старшим иподиаконом. А поскольку митрополит долгие годы
возглавлял Иностранный отдел Патриархии, отец Владимир преуспел и на
поприще церковной дипломатии. Судя по всему, он пользовался большим
доверием не только "священноначалия", но и тех "компетентных органов",
которые за Церковью надзирали. Иначе невозможно объяснить важный этап
в биографии Рожкова - он был командирован в Италию и окончил курс в
ватиканском "Руссикуме".
В Риме он близко сошелся со столь же жизнелюбивыми, как и он сам,
католическими патерами. К этому периоду жизни отца Владимира
относится презабавный эпизод, о котором он сам мне повествовал. Тут для
несведущих надлежит сделать некое разъяснение: в Православной, как и в
Католической, Церкви для таинства евхаристии используется натуральное
виноградное вино.
Рожков рассказывал:
- Помню, надо было мне очередной раз возвращаться из Москвы в Рим. Я
упаковал пять литров водки и пять коньяку. С нашей таможней у меня
проблем не было, ребята из Иностранного отдела позвонили в аэропорт, и
меня пропустили... Ну а в Риме итальянский таможенник спрашивает: "Что
у вас здесь?" - "Пять литров водки", - говорю. "А здесь?" - "Пять литров
коньяку". Он говорит: "Зачем вам столько?" А я отвечаю: "Для
богослужения. Мы, православные, так служим..." - "В таком случае, -
говорит, - пожалуйста, проходите..." Ну, я прошел... А после всех
формальностей я вернулся и подарил этому таможеннику бутылку водки и
бутылку коньяку...
Я уже упомянул о жизнелюбии отца Владимира. Надобно заметить, что оно
у него было, так сказать, всеобъемлющим: он был завсегдатаем лучших
московских ресторанов и - увы! - даже ходоком по дамской части.
Пик карьеры Рожкова пришелся, если не ошибаюсь, на конец шестидесятых
годов. Он ведал отношениями с Ватиканом в Иностранном отделе
Патриархии, был доцентом в Московской Духовной Академии и
настоятелем одного из столичных храмов. Симпатию к латинянам отец
Владимир сохранил на всю жизнь. В восьмидесятых годах, когда
происходило мое с ним общение, он уже не преподавал в академии и не
работал в Иностранном отделе, но его комната в московской квартире была
увешана фотографиями римских понтификов и кардиналов.
У Рожкова был отменный художественный вкус. Он был тонким ценителем
старинной церковной утвари и облачений, антикварные вещи были у него и
в квартире, и на даче. Наш с ним общий приятель протоиерей Борис
Гузняков свидетельствовал, что эстетизм был свойствен отцу Владимиру с
юности. В начале пятидесятых годов, когда он еще был иподиаконом, во
время одной из Божественных литургий Рожков шепнул отцу Борису:
- Ты чувствуешь, как запах этого ладана подходит к мелодии этой
Херувимской?
В 1977 году я переехал на улицу Черняховского, и мы с Рожковым стали
близкими соседями - он жил на Часовой улице. Между нашими домами
расположен известный в Москве Ленинградский рынок, на каковом
торжище мы с ним по временам и встречались. Накануне одной из таких
встреч я узнал, что Рожкову исполнилось пятьдесят лет, а потому я его
спросил:
- Батюшка, чем же вас наградили к юбилею?
- Отверстием, - отвечал он.
(Будучи митрофорным протоиереем, Рожков получил право служения
литургии с "отверстием Царских врат".)
Дом № 19/8 по Часовой улице принадлежит жилищному кооперативу
"Сокол". Среди тамошних пайщиков кроме протоиерея Рожкова были еще
два священнослужителя - ныне здравствующий Константин Владимирович
Нечаев (в монашестве митрополит Питирим) и покойный Сергей
Михайлович Извеков (в монашестве митрополит, впоследствии Патриарх
Пимен).
В свое время на меня произвел впечатление такой рассказ отца Владимира:
- Это было в апреле семидесятого года. Как-то утром мне звонят из
Патриархии и говорят: "Пожалуйста, пойдите и разбудите Владыку
митрополита Пимена. Мы никак не можем к нему дозвониться". Я им
отвечаю: "Я архиерея будить не пойду". Они мне: "Ну, мы вас очень
просим.. . Вы ведь живете с ним в одном доме..." Отвечаю: "Я таких
поручений исполнять не буду". - "Ну, хорошо, - говорят, - мы вам
откроем секрет. Сегодня ночью скончался Патриарх Алексий. Владыка
Пимен, как старейший по хиротонии из постоянных членов Синода,
становится Местоблюстителем Патриаршего Престола. Пойдите и сообщите
ему это". - "Ну что же, - говорю, - пожалуй, с такой вестью я пойти
согласен". Иду в другой подъезд, начинаю звонить к нему в квартиру,
стучать в дверь - все бесполезно. Тут на стук выходит его сосед и говорит:
"По-моему, он дома - я слышал, как половицы скрипели..." Но я так ничего
и не добился, не удалось мне сообщить эту важную новость...
Данный рассказ косвенно подтверждается еще одним свидетельством.
В том самом семидесятом году, когда это происходило, архиепископ
Киприан (Зернов) передавал мне слова митрополита Никодима (Ротова),
который тогда сам рассчитывал занять первосвятительскую кафедру. Так
вот он говорил о Пимене:
- Местоблюститель называется! Мы его три дня найти не могли, чтобы
сообщить о его местоблюстительстве!
Я очень не люблю летать на самолетах. Для нас, рожденных ползать, в этом
есть нечто противоестественное, даже что-то жульническое: пространство
как будто бы сжимается, а время скрадывается...
26 февраля 1994 года я впервые совершил длиннейший перелет - через
океан, в Америку. К Нью-Йорку мы подлетали вечером, было уже совсем
темно. Самолет благополучно приземлился, я довольно скоро получил
багаж и сразу же увидел высокую фигуру протоиерея Владимира Шишкова,
который и устроил мою поездку за океан. Мы уселись в его автомобиль и
двинулись в сторону Нью-Йорка.
Сияющий умопомрачительными огнями Манхэттен, взнесенный над
темною водою мост Джорджа Вашингтона, и вот мы уже мчимся по
скоростной трассе... Поворот, другой, третий - въезжаем в местечко
Элмвуд-Парк...
Машина останавливается на полутемной улице, мы входим в дом... В
просторной комнате со старинной мебелью и картинами в массивных
золоченых рамах сидит невысокий седобородый человек в черном
подряснике. Он поднимается мне навстречу, я делаю земной поклон,
принимаю у него благословение и говорю:
- Теперь я у цели своего путешествия.
Так я впервые увидел Его Преосвященство епископа Григория (в миру Его
Сиятельство графа Юрия Павловича Граббе).
Теперь даже трудно себе представить, как в семидесятые годы жили мы,
сознательные православные христиане. Все "нормальные", то есть
"советские", люди смотрели на нас как на сумасшедших. А те, кто были
образованнее и умнее, взирали на нас с полупрезрительной жалостью, а то и
с издевкой, ибо тогдашнее наше "священноначалие", то бишь Московская
Патриархия, было придатком Советской власти, послушным орудием в
кровавых большевицких лапах.
И отнюдь не каждому возможно было объяснить, что трусливая и угодливая
московская иерархия - это отнюдь не вся Церковь, что в самой Патриархии
есть великое множество достойных клириков и мирян, что в стране
существуют "катакомбники" и что, в конце концов, в мире есть Русская
Зарубежная Церковь - строго Православная и совершенно
бескомпромиссная по отношению к большевизму.
И тогда же, еще в семидесятые годы, сквозь "железный занавес" среди
прочего тамиздата стали доходить до нас из Америки статьи и брошюры за
подписью "протопресвитер Георгий Граббе". Они разительно отличались
не только от чудовищного в те времена "Журнала Московской Патриархии",
но и от тоже нелегально доставляемого нам парижского "Вестника РСХД" с
его либеральным "богословским" лепетом. Нет, из-за океана до нас
доносился голос чистого, незамутненного Православия.
Постепенно мы узнавали кое-что и о личности самого отца
протопресвитера. Родился он в 1902 году, его отец, граф Павел Михайлович
Граббе, был полковником царской армии и видным членом Поместного
собора 1917 - 1918 годов. В конце Гражданской войны семейство Граббе
покинуло Россию. Будучи в Югославии, граф Юрий Павлович сблизился с
митрополитом Антонием (Храповицким) - первым возглавителем Русской
Зарубежной Церкви, который в 1931 году назначил его, еще мирянина,
Управляющим Делами Зарубежного Синода. В каковой должности он
состоял почти 55 лет, вплоть до 1985 года. В сан священника Ю. П. Граббе
был рукоположен в июне 1944 года, а в 1979 году отец Георгий был
пострижен в монашество с именем Григорий и возведен в епископский сан.
Немаловажным казалось нам и то обстоятельство, что он является
правнуком замечательного поэта и духовного писателя А. С. Хомякова.
Но вот настали восьмидесятые годы, "перестройка", "гласность", помпезно
отпразднованный Патриархией тысячелетний юбилей Христианства на
Руси... А там уже и развал "нерушимого Союза" и долгожданная свобода для
Церкви...
До чего же наивные мы были люди! Нам казалось, коли мертвая
большевицкая хватка исчезнет, в Московской Патриархии незамедлительно
начнется процесс покаяния и очищения. Мы думали, тотчас же созовут
подлинный, представительный Поместный Собор, такой, о каком мечтали
новомученики и исповедники страшного советского лихолетия... Но - увы!
- всем этим упованиям так и не суждено было осуществиться. Болезнь
зашла слишком далеко, слишком глубоко проникла порча...
Однако же объявленная новыми правителями России "свобода
вероисповедания" позволила некоторым общинам и клирикам - как
"катакомбным", так и принадлежавшим к Патриархии - перейти в
юрисдикцию Зарубежной Церкви. Каюсь, я не сразу последовал их примеру.
У меня, грешника, еще сохранялись какие-то иллюзии, в частности, я
возлагал большие надежды на тогда только что избранного Патриарха
Алексия II... И лишь в начале лета 1993 года я прибыл в древний,
живописнейший Суздаль, чтобы присоединиться к подлинному
Православию .
Там, в Суздале, на съезде духовенства, монашествующих и мирян, я и
познакомился с отцом Владимиром Шишковым, о котором был уже много
наслышан. В частности, я знал, что он - зять епископа Григория (Граббе) и
что Владыка после своего ухода на покой живет в его доме, в городке
Элмвуд-Парк, штат Нью-Джерси.
Итак, в конце февраля 1994 года я прилетел в Америку и тоже стал жить в
гостеприимном, истинно русском доме Шишковых. 28 февраля было
Прощеное Воскресение, а затем настала первая седмица Великого поста.
Начались ежедневные продолжительные богослужения в Казанском храме
города Нью-Арка, где отец Владимир настоятельствует более четверти века.
Владыка Григорий, которому было за девяносто, не пропускал ни одной
службы. На каждой литургии он приобщался Святых Христовых Тайн и
иногда проповедовал.
Будучи давним читателем и почитателем епископа Григория, я мог
предполагать, что это - необыкновенно умный и цельный человек. Но то,
что мне открылось тогда, при близком общении с ним, превосходило всякие
ожидания. Могу засвидетельствовать, что человека с таким ясным,
проницательным умом, твердыми, неизменными убеждениями, с такой
беззаветной приверженностью к Истине я не встречал в течение всей моей
уже довольно долгой жизни. (Не так давно мне довелось прочесть дневник
будущего епископа, который он начал вести пятнадцатилетним юношей в
Кисловодске, в страшном 1917 году. Меня поразили не только удивительная
зрелость рассуждений и точность наблюдений, обыкновенно вовсе не
свойственные подросткам, но и то замечательное обстоятельство, что автор
этого дневника за прошедшие семь с лишним десятилетий ни умственно, ни
нравственно не переменился.)
В тот мой первый приезд в Америку мы много общались с Владыкой
Григорием. Я часто сопутствовал ему в его ежедневных пеших прогулках. И
именно тогда родилась у меня мысль записать некоторые его
воспоминания, поскольку сам он этим никогда не занимался - его
литературное наследие составляют лишь публицистические и богословские
работы.
И - благодарение Богу! - намерение мое осуществилось. Следующей
зимою я снова прибыл в Америку, опять поселился у Шишковых и всякий
день записывал на диктофон свои беседы с маститым иерархом.
Теперь уже пленки расшифрованы, мне достаточно протянуть руку, чтобы
взять со стола небольшую папку, куда сложено несколько десятков
машинописных листов - это все прямая речь Владыки Григория...
"Первая церковь, которая мне вспоминается, - храм Кавалергардского
полка в Петербурге. В этом полку служил мой отец. Потом - деревенская
церковь в имении бабушки, это в Полтавской губернии. А потом уже храм в
Караулове, в Звенигородском уезде, под Москвою. Там был пруд, а по ту
сторону церковь. Хорошо помню Саввин монастырь неподалеку от нашего
имения. У них там был огромный колокол. До монастыря от нас было
четыре или пять верст. Мы туда пешком ходили. Надо было перейти через
лес, а там - Дюдьково. Это такое дачное поселение, там обрыв... Очень
красивая была местность...
У нас жил огромный пес - сенбернар, светлый, желтоватого цвета. Очень
был умный. Иногда он провожал наших гостей до железнодорожной
станции, бежал рядом с повозкой. А это было пятнадцать верст. Потом он
самостоятельно возвращался домой. И вот один раз он почему-то зашел в
какую-то деревню. А там жители его приняли за льва и с перепугу дали
знать в полицию. Так что потом в нашей округе искали льва..."
Я поражался памяти моего собеседника, тому, как свободно льется его речь,
всегдашней трезвости мнений и оценок и юмору, юмору, которым он
обладал в высочайшей степени...
Вот, я смотрю, Владыка немного утомился. Беседа у нас шла о давних
нестроениях в церковном Зарубежье и о личности митрополита Евлогия
(Георгиевского). Речь моего собеседника звучит тише, он говорит
медленнее... Но это продолжается считанные мгновения... Вот опять
сверкнули умные, проницательные глаза, губы тронула саркастическая
улыбка, и я слышу:
- У Евлогия был один существенный недостаток - для него было очень
трудным говорить правду...
И после паузы Владыка добавляет:
- Все время брехал...
Епископу Григорию было за девяносто, он был "пресыщен днями". Но у
него была мечта, сильнейшее желание - непременно побывать в России.
Сказать, что он был русским патриотом, - ничего не сказать. Ему было
пятнадцать лет, а его старшему брату Михаилу - семнадцать, когда они
еще до эмиграции на Кавказе создали молодежную монархическую
организацию. В двадцатых годах в Белграде будущий Владыка был
редактором и издателем газеты "Голос Верноподданного". Весьма многие
из его сочинений - а они составляют четыре пространных тома -
посвящены судьбам России и ее истории.
Надо сказать, что в девяносто лет он перенес серьезнейшую операцию, и
врачи категорически возражали против длительного перелета и самого
путешествия. Но Владыка Григорий был человеком непреклонной воли, и
поездка состоялась.
Мне вспоминается ясный, теплый день 16 мая 1995 года, аэропорт
Шереметьево. Архиепископ Суздальский и Владимирский Валентин и
клирики Православной Российской Церкви, в числе которых автор этих
строк, все мы ждем прибытия Владыки Григория.
И вот наконец в толпе людей мы видим фигуру отца Владимира Шишкова,
он катит перед собою инвалидную коляску, в которой сидит улыбающийся,
счастливый Владыка... Воистину - плоть немощна, но дух бодр!
Гости и все мы, встречающие, тотчас же отправились в древний Суздаль,
где Владыка пробыл целую неделю. Он присутствовал на богослужениях,
причащался, проповедовал, был участником архиерейского совещания,
беседовал с клириками и верующими... Особенно радостным для него было
знакомство и общение с теми монашествующими и клириками, которые
пришли в нашу Церковь из так называемой "катакомбной". За плечами этих
людей десятилетия жесточайших гонений, тюрьмы и лагеря...
После Суздаля наш гость провел два дня в Москве. Мы привезли его на
Новодевичье кладбище, отыскали там могилу прадеда Владыки - А. С.
Хомякова и его жены, которая была родной сестрой Н. М. Языкова. Прах
этого поэта покоится здесь же. Мы там служили панихиду, и этих
молитвенных минут я никогда в жизни не забуду.
По возвращении своем в Элмвуд-Парк Владыка Григорий не сразу вошел в
привычную колею. Но довольно скоро он возобновил свои занятия, как
всегда, много читал, отвечал на бесчисленные письма, живо интересовался
событиями в мире и в особенности тем, что происходит в России... И все же
с каждым днем он слабел. Смерти он, разумеется, нисколько не боялся и
был давно к ней готов. В начале осени ему стало хуже, его даже поместили в
больницу, но существенного улучшения это не принесло. 7 октября 1995
года он тихо и мирно отошел ко Господу.
Я благодарю Бога, что Он даровал мне возможность узнать этого
необыкновенного человека и даже сблизиться с ним. Я очень много думал о
нем, и вот мне кажется, что Владыка Григорий отнюдь не случайно
именовался сначала "Сиятельством", а затем и "Преосвященством". Его
редчайшие врожденные качества - трезвый ум, твердая воля, неизменность
принципов - выделялись на фоне всечеловеческих пороков и слабостей, а
приверженность Истине и стойкость в православной вере - на фоне
всеобщей апостасии.
В истории Российской Церкви есть лишь один деятель, с которым можно
было бы сравнить епископа Григория. Я имею в виду приснопамятного
Константина Петровича Победоносцева. И я убежден, что разница между
ними состоит отнюдь не в масштабах личностей, а в размерах поприща.
Если обер-прокурору Святейшего Синода пришлось быть администратором
в самой обширной и многолюдной на всей земле Российской Православной
Церкви, то Владыке Григорию довелось исполнять те же функции в
небольшой по числу пасомых Церкви изгнанников.
Сходство епископа Григория с К. П. Победоносцевым наглядно
подтверждается и еще одним немаловажным обстоятельством. Я имею в
виду патологическую ненависть, которую испытывали и продолжают
испытывать к покойному Владыке "церковные" и "околоцерковные"
либералы. Россказни о "страшном Граббе", в течение десятилетий
распространявшиеся по зарубежью, теперь - увы! - проникают и в
Россию.
Но подобно своему великому предшественнику, обер-прокурору Синода,
Владыка Григорий всегда относился к своим злопыхателям стоически и,
можно утверждать, с истинно христианским незлобием. В 1963 году он
писал одному из своих многочисленных корреспондентов - протоиерею
Александру Трубникову:
"Спасибо Вам за письмо и добрые слова. Я не первый раз делаюсь объектом
интриг и нападок. Сейчас они немного притихли, но одно время были очень
активны и, конечно, не исчерпаны и сейчас. При всяком удобном случае
меня будут грызть. Утешением служит то, что это исходит не столько от
личных врагов, а от тех, кто хочет ослабить наш центр и расколоть
Церковь".
И вот я вспоминаю, как во время одной из наших неспешных прогулок по
улицам Элмвуд-Парка епископ Григорий вдруг сказал мне:
- Я хочу, чтобы после моей смерти вы бы молились о моем упокоении.
Я отвечал ему:
- Владыка, я много лет молюсь о вашем здравии и хотел бы продолжать
именно это. Но если вы, не дай Бог, умрете, я буду молиться о вашем
упокоении до самой своей смерти.
Больше мы к этой теме никогда не возвращались.
И теперь я всякий день молюсь: да упокоит Господь душу благого и верного
раба Своего - епископа Григория в нестареющем блаженстве Своем!
Этот день - 4 апреля 1994-го - был поистине одним из счастливейших в
моей жизни. А жил я тогда в Америке, в городке Элмвуд-Парк, в
гостеприимном доме моего друга протоиерея Владимира Шишкова и его
жены Марии Георгиевны. В то утро после завтрака хозяйка сняла трубку с
телефонного аппарата, набрала номер и произнесла:
- Могу я поговорить с Ее Высочеством?
Затем мы с Марией Георгиевной уселись в ее автомобиль и двинулись в
направлении Спринг-Валей - местечка, где располагается известная в
среде русской эмиграции Толстовская ферма. Несколько десятилетий назад
там действительно было нечто вроде фермы в американском понимании
этого слова, теперь же это заведение превратилось в приют для пожилых
людей русского происхождения.
Мария Георгиевна везла меня для встречи с личностью легендарной -
Княжной Верой, дочерью Великого князя Константина Константиновича,
президента Академии наук и весьма известного в свое время поэта -
псевдоним "К. Р.".
Те тридцать минут, что заняла дорога, я вспоминал все, что мне было в ту
пору известно о Ее Высочестве. Она - правнучка Императора Николая I и
троюродная сестра Царя Мученика Николая II. Родилась Вера
Константиновна в 1906 году. Ее отец был хозяином Мраморного дворца в
Петербурге, там и прошло ее детство. В те годы Княжна общалась с
царскими детьми - в дневнике К. Р. есть запись: "Наши маленькие были
позваны на чай к государевым детям. "..." Девочки ласкали нашу Веру,
таскали ее на руках" (26 ноября 1908 года).
Один из братьев княжны, Олег, погиб в начале Первой мировой войны, а
еще три брата - Иоанн, Игорь и Константин - были зверски убиты
большевиками в Алапаевске и теперь прославлены в лике святых...
Вот наш автомобиль въехал в ворота Толстовской фермы, и я увидел
небольшую церковь во имя Преподобного Сергия Радонежского. Мы с
Марией Георгиевной подошли к одному из стоящих возле храма
одноэтажных домиков, поднялись на высокое крыльцо и оказались в
скромной квартире, которую занимает Княжна. По причине недомогания
Вера Константиновна принимала нас лежа, но притом она была приветлива,
весела, оживлена... Невозможно было поверить, что нашей собеседнице в ту
пору исполнилось восемьдесят восемь лет.
Мы привезли с собою диктофон и получили разрешение включить его, так
что давняя беседа, которая продолжалась почти два часа, существует в
записи. И теперь я решаюсь опубликовать фрагменты из столь памятного
мне разговора. Собственные реплики и слова Марии Георгиевны я опускаю,
тут будет лишь прямая речь княжны Веры Константиновны.
- Мне было три месяца, когда меня крестили. Крестил батюшка, очень
старенький, который всех нас крестил - и братьев, и сестру. И он уронил
меня в купель... То ли руки у него были слабые, то ли я сильно брыкалась...
Потом к моей матери пришла Императрица Мария Федоровна и сказала:
"Это было ужасно, ее чуть не утопили!" Так что я начала свою жизнь с
приключения, и приключения со мной происходили всегда. Всю жизнь.
- Когда мне было года четыре, я ехала в одиночке с моей няней в
окрестностях Павловска. Это было весной. И около переезда через
железную дорогу мы встретили Наследника, он тоже ехал со своим
матросом в одиночке. И тут Наследник сел в мой экипаж, а я поместилась в
его. (Он был старше меня на два года.) И так мы поехали... На пути
оказалась большая лужа, и Наследник мне скомандовал: "Вера, туда!" И я,
как была, в белой шубке прыгнула в лужу - брызги во все стороны! До сих
пор вспоминаю это с наслаждением!.. И еще я помню выражение ужаса на
лице моей няни.
- Моя сестра Татьяна была много старше меня, а все наши братья были
военные. И я с раннего детства тоже играла в солдаты. Один день я была -
"рядовой Иванов", другой день - "рядовой Петров"... Потом Папба сам мне
присвоил звание - "рядовой Иван Веркин".
- Я была курносая, и братья смеялись надо мной, говорили, что мне надо
поступить в Павловский полк. Туда специально набирали курносых солдат.
Сам Император Павел был курносый... Я его очень люблю. Если бы он жил
дольше, он бы освободил крестьян. Он к этому шел.
- Мои братья были среднего роста и высокого. Самые высокие были
Гавриил и Георгий. Папа был очень высокого роста. Это видно и по
фотографиям, где мы все вместе... У меня была книга брата Гавриила "В
Мраморном дворце", но она куда-то пропала... Может быть, ее стащили. У
меня довольно много растащили. Бог с ними! Ведь я все равно с собой на
тот свет ничего не возьму.
- Брата Олега я очень любила, он был единственный, кто меня не
дразнил... У брата Иоанна был свой хор. И этот хор у нас пел во время
постановки пьесы отца "Царь Иудейский". Иоанн был очень религиозный и
очень музыкальный. Когда Папа болел, по просьбе Иоанна к нам доставили
мантию Преподобного Серафима Саровского и этой мантией Папа
накрывали.
- Брат Игорь был очень веселый, все время со мною шутил. А брат
Константин был очень уютный. Он был мой крестный. А крестная была
Императрица Александра Федоровна. И вот брат Константин на каждый
праздник давал мне приданое - серебряные ложки, ножи и так далее.
Последнее, что он мне подарил, - самовар. Но в семнадцатом году все это
пропало. Это хранилось в банке и пропало...
- Моя мать поехала к своей сестре Луизе в Германию, у этой сестры
скончался маленький ребенок. И мать взяла с собою нашего дворецкого,
фамилия его была Селезнев. Он немецкого языка не знал, но тоже хотел
выразить соболезнование моей тетке. Тогда он сказал: "Принцесс, капут ! "
- и наклонил голову. Между прочим, этот Селезнев когда-то служил в
Преображенском полку. А Государь Николай Александрович в бытность
свою Наследником командовал Первым батальо
Поділитися у соцмережах
