Жанр: Мемуары
Вокруг ордынки. Портреты.
...да вы идете в театр на эту оперу, вы прекрасно знаете, что
там будет сцена дуэли и в определенный момент спектакля Онегин
застрелит Ленского. И ведь это вас нисколько не возмущает...
Данкман всегда чувствовал себя хозяином ГОМЭЦа, а потому был
рачительным даже до скупости. Ардов вспоминал такую сценку. Они с
Данкманом гуляли в фойе московского цирка и обсуждали какой-то
договор - мой отец должен был написать либретто. Когда они проходили
мимо буфетной стойки, Данкман взял с блюда пирожное и протянул
собеседнику:
- Угощайтесь, пожалуйста.
Ардов пирожное не взял и сказал:
- Благодарю вас, не стоит. Я сейчас съем это пирожное, а потом буду
вынужден уступить вам несколько сот рублей из моего гонорара...
- Ах, вы этот приемчик знаете, - отозвался Данкман и положил пирожное
обратно на блюдо.
До войны Ардов пробовал свои силы и в кинематографе. Однако опыт этот
был весьма неудачным: он написал сценарий под названием "Светлый
путь", а режиссер Григорий Александров снял на этой основе свой
бредовый фильм. Я картину никогда не видел, но родители говорили, что от
ардовского сценария там осталась лишь одна шутка - вывеска с надписью
"Гостиница Малый Гранд-отель". Мама вспоминала, как они с отцом
сидели на первом просмотре этой ленты. Глядя на летающий в небе
автомобиль и прочие в том же роде режиссерские находки, Ардов то и дело
восклицал:
- Ух ты!.. Ух ты!..
Однако же рассориться с Александровым и убрать свою фамилию из титров
мой родитель все же не решился... (А вот у Ильфа и Петрова решительности
было достаточно, они в подобном случае пошли на конфликт, и фильм
Григория Александрова "Цирк" вышел на экраны без указания имен
сценаристов.)
Я родился в 1937 году, а через год после этого мои родители еще раз
поменяли место жительства. На этот раз наша семья переехала из
Лаврушинского переулка на Большую Ордынку, в ту самую квартиру,
которая благодаря Ахматовой получила наименование "легендарная".
Со временем квартира была обжита и обставлена не без некоторой роскоши.
В кабинете Ардова была мебель карельской березы, в столовой - красного
дерева... На кухне жила домашняя работница по имени Оля, в детской
комнате - нянька Мария Тимофеевна. А кроме того, у Ардова появилась
секретарша - Наталья Николаевна.
Но все это благополучие было весьма зыбким: в стране господствовал
террор, во Владимире были арестованы родители моей матери. Ардов
рассказывал:
- В тридцать седьмом году я встретил одну из дочерей знаменитого
фотографа Наппельбаума. Спрашиваю: "Что поделывает отец?" Она
отвечает: "Отец? Он бьет негативы..."
Тут требуется некоторое пояснение. Моисей Наппельбаум в течение многих
лет фотографировал знаменитых людей - политиков, писателей, актеров,
музыкантов... А в тридцать седьмом этих деятелей арестовывали в первую
очередь, и ему всякий день приходилось разбивать стеклянные негативы с
изображением очередных жертв террора.
В феврале сорокового года родился мой младший брат Борис.
Когда разразилась война, Ардова на фронт не призвали, у него был так
называемый "белый билет" - из-за порока сердца. Отец пошел в армию
добровольно уже в сорок втором году. Нас он отправил в эвакуацию вместе
с семьями других писателей, а сам остался в Москве.
В те дни в городе практиковались ночные дежурства, во время воздушных
тревог люди поднимались на крыши домов, чтобы сбрасывать оттуда
зажигательные бомбы... Отцу несколько ночей довелось дежурить в Союзе
писателей. Пока тревога не объявлялась, дежурный мог находиться в какойто
комнате, где стояли стулья и огромный стол, покрытый зеленой
скатертью. Ардов не долго думая улегся на этот стол, а сукно использовал
как одеяло.
Через некоторое время в комнату заглянула уборщица.
- Ой, - удивилась она, - это я в первый раз вижу!
- Неужели никто из дежурных тут не ложился? - спросил ее отец.
- Нет, на столе они все лежали. Но еще никто не догадался накрыться
скатертью...
В самом начале войны кто-то из приятелей так отозвался о моем отце:
- Ардов такой нахал, что даже не трус.
В нем не было не только трусости, но и склонности к хвастовству. О войне
он рассказывал не часто и не много, хотя получил несколько медалей и
даже орден - Красную Звезду.
Мне теперь вспоминается лишь одно военное приключение, о котором
Ардов иногда говорил. Это было в Краснодаре, в тот самый момент, когда к
городу подошли немцы. Отец ехал в грузовике рядом с шофером. И вот они
разглядели, что впереди стоят какие-то танки. Тогда водитель предложил:
- Давай подъедем поближе, посмотрим - наши они или немецкие...
Ехать долго не пришлось, один из танков выстрелил, снаряд разорвался
впереди грузовика, и машина тут же заглохла. Ардов и шофер выбрались из
кабины и пустились наутек... Отец вспоминал:
- В этот момент я вовсе забыл про свой порок сердца. Я с легкостью
перепрыгивал через полутораметровые плетни. И притом еще, выхватив
пистолет, стрелял назад, в сторону предполагаемой погони...
У Ардова было звание майора, и всю войну он служил в армейской печати.
В той газете, где ему пришлось пробыть дольше всего, редактором был
некий полковник по фамилии Березин. Он Ардова очень не любил и
старался изводить мелкими придирками.
Происходило это следующим образом. Отец приносил редактору фельетон,
тот смотрел его и говорил:
- Это - г..., а не материал.
Ардов удалялся, и через два часа у него был готов новый фельетон. (Писать
для фронтовой газеты было вовсе не трудно.)
Редактор опять браковал:
- И это никуда не годится...
Еще через два часа отец приносил третий фельетон...
За единоборством Ардова с Березиным с интересом и сочувствием к отцу
следили прочие сотрудники редакции.
Те же тексты, что редактор браковал, Ардов отсылал в Москву, в
"Крокодил", где их частенько публиковали. И то, что отвергнутые им вещи
выходят в центральной печати, симпатии к отцу у Березина не прибавляло.
Уже в конце войны моя мать где-то встретилась с Александром Фадеевым,
который, как известно, был первым секретарем Союза писателей. Между
прочим, он ей сказал:
- Березин все время шлет нам в союз доносы на Ардова. Но судя по тому,
что он пишет, будто Виктор беспробудно пьет, там и все остальное -
вранье...
(Все, кто знал Ардова, были осведомлены о том, что он в рот не берет
спиртного.)
А еще я вспоминаю, как Ардов осуждал некоторых военных деятелей за
излишнюю жестокость. В частности, он говорил это о Кагановиче, который
был членом Военного Совета фронта. То же самое относилось и к Жукову.
Отец говорил, что, приезжая в какую-нибудь подчиненную ему часть,
знаменитый маршал то и дело произносил:
- Расстрелять и оформить через трибунал...
После войны отец довольно скоро демобилизовался. Он сдал свой пистолет
"ТТ", но у него еще оставался маленький браунинг, который хранился в
ящике письменного стола. С этим пистолетом связана памятная мне
история.
Мой старший брат Алексей Баталов в ранней юности отличался тем, что
когда-то называли любострастием. Когда ему было всего шестнадцать, он
всерьез вознамерился жениться на даме двадцати двух лет.
- Алеша, - внушали ему, - в таком возрасте твой брак не станут
регистрировать...
А он, как всегда, рассчитывал на покровительство и помощь Ардова и
потому с беспечностью говорил:
- Виктор мне это устроит.
Так вот, когда к Алексею в гости приходили знакомые девушки, он доставал
браунинг из ардовского стола и со свойственным ему артистизмом
разыгрывал перед ними драматические сценки. И это едва не стало
причиной трагедии.
Однажды у нас в гостях был какой-то мальчик, наш с младшим братом
приятель. Мы втроем зашли в кабинет к отцу и попросили его показать нам
пистолет. Ардов достал свой браунинг, шутя навел его на брата Бориса и
сказал:
- Сейчас я тебя застрелю...
При этом он был убежден, что патрона в стволе нет. Отец не догадывался,
что Алексей при помощи этого оружия развлекает своих приятельниц...
Слава Богу, в последнюю секунду Ардов отвел пистолет в сторону, а вслед
за тем прогремел выстрел - пуля вошла в стену... Мы опешили, а отец
побледнел как полотно... Браунинг был удален из дома в тот же день.
Когда брат Алексей стал учиться в школе-студии при Художественном
театре, Ардов стал называть его "народный артист нашей квартиры". Шли
годы, и вот ему действительно присвоили звание "народного". Узнав об
этом, отец покачал головой и сказал:
- Вот тебе и "народный артист нашей квартиры"!..
После войны на Ордынке еще некоторое время продолжалось
относительное благоденствие. Был даже приобретен трофейный
автомобильчик, самый маленький, назывался он, кажется, "опель-адмирал".
Алексей от него буквально не отходил, на этой машине он и научился
вождению...
И еще памятная мне история. С раннего детства я терпеть не мог
кипяченого молока и манной каши. (Я и теперь испытываю к ним
отвращение.) И вот году в сорок пятом отец решился приучить меня к
манной каше. С этой целью он повел меня в роскошный ресторан, в
гостиницу "Москва". Там Ардова знали, к нашему столику приблизился
метрдотель, и отец попросил, чтобы нам приготовили изысканное блюдо -
гурьевскую кашу...
Минут через тридцать официант поставил передо мною глубокую тарелку,
которая выглядела привлекательно. Сверху был пестрый узор, его
составляли цукаты, варенье из различных ягод и сиропы... Но под всем этим
великолепием была все та же столь ненавистная мне манная каша. Я
зачерпнул ложку, другую - и категорически отказался это есть. Отец был
разочарован...
А еще гостиница "Москва" мне памятна потому, что в ней останавливался
Райкин, когда он приезжал из Ленинграда. Мой отец сочинял для него
монологи и сценки, работа над репертуаром происходила в номере, где жил
Аркадий Исаакович. Однажды я присутствовал при этом и до сих пор
помню впечатление от мгновенных метаморфоз - Райкин как никто умел
перевоплощаться буквально на глазах зрителя.
"А потом случилось то, что случилось" - таким эвфемизмом Ахматова
обыкновенно обозначала смуту 1917 года. А я в данном случае отношу эту
формулировку к году сорок шестому, когда вышло постановление ЦК "О
журналах "Звезда" и "Ленинград"" и был опубликован погромный доклад
Жданова.
Это страшное событие коснулось нашей семьи двояко. Во-первых, Анна
Ахматова на несколько последующих лет стала фигурой одиозной, а сын ее,
Л.Н. Гумилев, был арестован и получил длительный лагерный срок; а вовторых,
появился негласный запрет на публикацию произведений Ардова;
хотя его имя не фигурировало ни в постановлении, ни в докладе, но то, что
там говорилось о творчестве Зощенки, автоматически распространялось на
всех сатириков и юмористов.
Отца отказывались печатать даже в "Крокодиле", а ведь Ардов был одним
из основателей журнала и до войны некоторое время исполнял там
обязанности главного редактора. Впрочем, это юмористическое издание в
конце сороковых годов имело устрашающий вид. Мне вспоминаются жуткие
картинки, долженствующие играть роль карикатур, - Уинстон Черчилль в
обнимку с атомной бомбой, Франко и Тито - оба с окровавленными
топорами...
Начиная с сорок шестого года и вплоть до хрущевской "оттепели" Ардову
было очень трудно кормить семью. Он был принужден писать репертуар для
артистов эстрады и цирка, но и там действовала жесточайшая,
бессмысленная цензура. А кроме того, отцу разрешалось выступать с
чтением своих рассказов, но лишь в глухой провинции или в маленьких
залах на окраинах Москвы...
Тогда, в конце сороковых, был продан рояль, с довоенных времен стоявший
в большой комнате, а потом его участь разделили все более или менее
ценные книги, в том числе Полное собрание сочинений Льва Толстого...
Но вот настал март пятьдесят третьего. Страна погрузилась в траур, газеты и
радио сообщали о болезни "великого вождя и учителя". А шестого марта
было объявлено о его смерти...
Я хорошо запомнил этот день. У нас в школе по существу никаких занятий
не было, - все рыдали - и учителя, и ученики... Мой младший брат Борис
вернулся домой из своей школы, где тоже все плакали. Но, войдя в
столовую, он вдруг увидел, что наш отец стоит перед зеркалом и,
приплясывая, тихонько напевает:
- Наконец-то сдох, наконец-то сдох...
Боря потом говорил нам, что в его душе на какой-то момент пробудились
"чувства Павлика Морозова"...
В те времена мой отец и Ахматова имели обыкновение прогуливаться по
вечерам, они шли в сторону Москвы-реки и Красной площади. Там, в самом
начале нашей Ордынки, был небольшой скверик, Анна Андреевна и Ардов
усаживались на скамейку и беседовали... Оба они были людьми
наблюдательными, а потому заметили, что майскими ночами пятьдесят
третьего Москва жила какой-то особенно напряженной жизнью - тудасюда
сновали машины, и притом военные... Разгадка не заставила себя
ждать: вскоре стало известно, что пал Лаврентий Берия. В память этого
события Ахматова и Ардов дали название своему излюбленному месту
"скверик имени товарища Берии".
С годами мой отец, что называется, прижился в Замоскворечье, полюбил
эту часть Москвы. Первые два квартала Пятницкой улицы всегда были, да и
остаются торговым местом - здесь множество разнообразных магазинов. И
вот во всех этих лавках и лавчонках Ардов был своим человеком. Он дружил
с продавцами, разговаривал с ними, шутил, дарил им свои книжки.
В начале шестидесятых годов на Пятницкой открылась шашлычная, вполне
пристойное по тем временам заведение. Мой отец иногда захаживал туда -
поесть мясца. И вот однажды, выходя из этой шашлычной, Ардов
остановился в дверях, высыпал на ладонь и пересчитал мелкие монеты. Это
заметила проходившая мимо старушонка и сказала ему с ехидством:
- Ну что, дед, пропился? Теперь тебе твоя старуха дасть!
Но вернусь к пятьдесят третьему году. Тем летом произошло событие,
которое предвещало наступление хрущевской "оттепели". В нашей квартире
на Ордынке раздался звонок, мама открыла дверь и увидела перед собою
высокую женщину, в темном платье, в платочке и с узелком в руках...
Вглядевшись, мама ахнула - это была исхудавшая и измученная тюрьмой
Лидия Русланова.
Эта замечательная певица была дружна с моими родителями, а потому,
освободившись из заключения, она пришла именно на Ордынку.
(Собственная ее квартира в Лаврушинском переулке, разумеется, была
занята, туда вселился какой-то важный чин с Лубянки.)
Сама Лидия Андреевна впоследствии рассказывала, что Ардов, верный
своему веселому нраву, едва поздоровавшись с нею, произнес:
- Лидка, я тебе сейчас новый анекдот расскажу...
А дня через два-три после этого события на Ордынке появился и муж
Руслановой - генерал Владимир Викторович Крюков. Тут надобно
заметить, что до настоящей, массовой реабилитации было еще далеко. Но
Крюков и Русланова пострадали из-за своей близости к Жукову, и маршал
добился их освобождения сразу же, как только Берия был низвергнут.
Я хорошо запомнил фразу, которую мой отец любил произносить в конце
пятидесятых, в шестидесятые и даже в семидесятые годы:
- С тех пор, как умер товарищ Сталин, мне не на что жаловаться...
И он в большой мере был прав. У него опять стали выходить книги, он
много печатался в газетах и журналах, выступал по радио и на телевидении.
Годы унизительного безденежья и насильственной немоты вроде бы
миновали...
Но мне представляется, что причины для жалоб у него по-прежнему
оставались. Ведь Ардов был необычайно остроумным и одаренным
человеком, и если бы он прожил жизнь, не ощущая гнета советской - даже
и послесталинской - цензуры, он мог бы стать писателем иного масштаба.
Мой отец был широко образованным человеком, прекрасно знал историю, а
русская литература была для него чем-то вроде религии. Когда он
произносил имя обожаемого им Льва Толстого, его глаза увлажнялись. Но
при том он ценил графа именно как великого писателя, а не как моралиста
и "пророка".
Кстати сказать, Ардов очень любил и часто рассказывал "яснополянские
анекдоты". Ну, например, такой. Софья Андреевна из медицинских
соображений негласно добавляла в вегетарианскую еду своего мужа мясную
пищу. В какое-то из блюд по ее приказу клали вареную курятину, которая
предварительно проворачивалась в мясорубке. Тайна эта была не великая, и
кухарка громко говорила своим помощникам:
- Графовую курицу пора перемалывать...
Но чаще всего мой отец вспоминал еще один анекдот. Году эдак в 1909-м
кто-то из сыновей Льва Толстого прибыл в Ясную Поляну. Обстановка там
была жуткая, ссора между родителями в разгаре, а потому молодой граф
отправился в гости к своему приятелю-помещику, который жил неподалеку.
Вернулся он под самое утро - его привезли в пролетке к воротам
яснополянской усадьбы. По причине сильнейшего опьянения идти граф не
мог и двинулся к дому на карачках. В этот момент навстречу ему вышел Лев
Николаевич, он по обыкновению собственноручно выносил ведро из своей
спальни. Увидевши человека, который приближается к дому на
четвереньках, Толстой воскликнул:
- Что это такое?!
Молодой граф поднял голову, взглянул на фигуру отца и отвечал:
- Это - одно из ваших произведений. Быть может, лучшее.
Ардов был отнюдь не только любителем и коллекционером забавных
историй. Его авторству принадлежали блистательные шутки, которые
иногда имели хождение в качестве анекдотов.
Еще в двадцатых годах Ардов однажды был в Доме искусств. Там он
проходил мимо ресторанного столика, за которым сидела опереточная
примадонна Татьяна Бах и ее муж - известнейший, а потому и
состоятельнейший врач-гомеопат. Этот человек обратился к моему отцу с
такими словами:
- Говорят, вы очень остроумный человек. Скажите нам что-нибудь
смешное.
Отец взглянул на него и не задумываясь произнес:
- Гомеопат гомеопатою, а деньги загребает ал-лопатою...
В шестидесятых годах я часто бывал в Коктебеле и там подружился с
Марией Сергеевной Благоволиной. Она была адвокатессой, дед ее -
известный московский протоиерей, а отец - еще более знаменитый
профессор-гинеколог. Однажды она мне сказала:
- А ты знаешь, как твой отец переиначил нашу фамилию?
- Нет, - говорю, - не знаю.
- В одном своем фельетоне, еще в двадцатых годах, он так написал:
"Известный гинеколог профессор Влагаболин..."
Был у Ардова приятель, который почти всю жизнь работал в Московском
планетарии. Отец сказал ему:
- Знаешь, почему тебя там так долго держат? Потому что ты звезд с неба
не хватаешь...
Близкую приятельницу Ахматовой, Эмму Герштейн, которая долгие годы
занималась творчеством М. Ю. Лермонтова, Ардов называл так:
- Лермонтоведка Палестины.
О другой даме он говорил:
- Гетера инкогнито.
На Ордынку пришел некий литератор, который публиковался под
псевдонимом Басманов. Отец надписал ему свою книжку:
Сунь это в один из карманов - (В. Е.
Ардов)
Отверженный Богом Басманов. (А. К.
Толстой)
Отец совсем неплохо писал шуточные стихи и эпиграммы. Например, такая:
Скажу про басни
Михалкова,
Что он их пишет
бестолково.
Ему досталась от Эзопа,
Как видно, не язык...
Я хочу привести тут еще одну эпиграмму, но ее нужно снабдить
предисловием. В начале шестидесятых годов в ЦК партии было решено
добиться, чтобы советский классик Михаил Шолохов был удостоен
Нобелевской премии. С этой целью его несколько раз посылали в Швецию,
где он читал лекции и всячески себя рекламировал. В этот самый период
Ардов сочинил эпиграмму, но - увы! - содержащееся в ней пророчество
не сбылось.
Зря Шолохов к шведам в
столицу
Все ездит за премией
Нобеля -
Немыслимо красному
кобелю
Под цвет либеральный
отмыться.
В Стокгольме и малую
толику
Донскому не взять
алкоголику.
И еще о советской литературе мне вспоминаются такие слова отца:
- В полном собрании сочинений любого нашего классика последний том
должен иметь такой подзаголовок: "Письма, заявления и доносы".
Ардов говорил:
- Политика кнута и пряника известна еще со времен Древнего Рима. Но
большевики тут ввели некое новшество: они первыми догадались выдавать
кнут за пряник...
Отец учил нас с братом:
- Огорчаться и расстраиваться от повсеместного хамства и идиотизма
жизни в нашей стране - совершенно бессмысленно... Представь себе: ты
бежал по лесу и ударился лбом о сук березы - ну вот и обижайся на этот
лес, на эту березу...
Помнится, когда мне надоела мелкая литературная поденщина, которая
кормила меня в шестидесятые и семидесятые годы, я поделился с отцом
своими планами - бросить это унизительное дело. Тут он мне сказал лишь
одну фразу: "Куском хлеба в футбол не играют..."
Я хорошо запомнил и еще одно его суждение:
- Пожилых мужчин подстерегает страшная опасность. Некоторые из них
лет в шестьдесят расстаются со старыми женами и уходят к молодым
возлюбленным. Это - смертники...
Слава Тебе, Господи, самого Ардова сия чаша миновала, хотя он был, что
называется, "ходоком по этой части". И не просто любителем "клубнички",
а даже и теоретиком в данном вопросе. Но умолкаю, ибо писать об этом
мне крайне неприятно...
О некоторых своих знакомых Ардов говорил так:
- Это - ужаснувшийся.
Такой термин применялся к людям, которые смогли пережить кровавый
сталинский террор, но у них появился патологический страх перед самой
советской системой - реальное ощущение того, что в этой стране любой
человек в любую минуту может быть раздавлен, уничтожен, превращен в
лагерную пыль...
Сам Ардов к этой категории не принадлежал. Но нельзя сказать, что
десятилетия, прожитые под гнетом большевицкого режима, прошли для
него даром. Ему было свойственно то, что я бы обозначил словом
"мимикрия". Благополучие отца и всей нашей семьи всегда зависело от
всевластного племени советских бюрократов, и сама жизнь научила Ардова
общаться с ними таким образом, чтобы не вызывать у них ни малейшего
подозрения в нелояльности.
20 декабря 1963 года Л. К. Чуковская - а ей никогда и ни в какой степени
не была свойственна эта "мимикрия" - возмутилась письмом, которое
Ардов адресовал главному ленинградскому начальнику - Толстикову. (Мой
отец пытался защитить Иосифа Бродского.)
Лидия Корнеевна отмечает в своем дневнике, что письмо написано
"фальшивым, заискивающим тоном", но тут же признает:
"Необходимо спасти Иосифа. Ардов к Толстикову вхож и знает, на каком
языке с ним разговаривать".
К стыду всей нашей семьи существует еще одно письмо Ардова, написанное
в подобном "тоне" и на том же "языке", и оно тоже было адресовано в
Ленинград. Я имею в виду позорное обращение отца в тамошний суд, когда
разбиралось дело о судьбе архива Ахматовой. Ардов единственный из всех
друзей Анны Андреевны выступил на стороне И. Пуниной против законного
наследника - Л. Н. Гумилева.
В те времена и моя мать, и мой отец осуждали его за жестокость, которую
Лев Николаевич проявлял по отношению к своей старой и больной матери.
Но в данном случае привычная "мимикрия" Ардова подвела, и его письмо
воспринималось как политический донос на Гумилева.
Ардову в большой степени было свойственно то, что он сам характеризовал
термином "общественный темперамент". Он состоял членом множества
комиссий, ходил на какие-то совещания, что-то организовывал сам... И все
это совершенно бескорыстно. К тому же мой отец был очень добрым и
отзывчивым человеком. По этой причине у нас на Ордынке был
нескончаемый поток тех, кому он пытался оказывать помощь, -
самодеятельные и провинциальные артисты, "юные дарования" и просто
графоманы, люди, пострадавшие от советских бюрократов, и т. д. и т. п.
В начале семидесятых здоровье Ардова пошатнулось. К его всегдашним
недомоганиям прибавился диабет. Но он не сдавался, продолжал сочинять
рассказы и фельетоны, ездил на публичные выступления...
В это самое время я стал показывать отцу мои собственные сочинения,
которые писались не для тогдашней печати, а, что называется, "в стол". Он
отнесся к этому с полным одобрением, и вот тогда-то я рискнул обратиться
к нему с таким предложением:
- Напиши настоящие, честные мемуары. Ведь ты прожил долгую жизнь,
общался с интереснейшими людьми... Твоя память хранит столько
замечательных историй. Я берусь тебе в этом помочь. Мы возьмем
магнитофон, ты будешь говорить, я буду печатать на машинке. Потом мы
будем вносить исправления... Пойми, ты обязан это сделать!..
Но - увы! - уговоры мои не подействовали, отец решительно отказался. И
мне кажется, что причиной тому были не только его немощи, но и все та же
привычная "мимикрия". Ему уже невозможно было отбросить проклятый
"советский" язык и заговорить на простом, человеческом...
21 октября 1975 года отцу исполнилось семьдесят пять. По этому случаю
был устроен юбилейный вечер в Доме актера. (Дом литераторов Ардов не
любил.) Чувствовал он себя совсем плохо, но его усадили на сцене, и он с
улыбкой выслушивал обычные в таких случаях комплименты, лесть и благие
пожелания.
Когда чествование закончилось, мы с братом Борисом повели отца к
автомобилю. Но он вдруг заупрямился и заявил:
- Я хочу рыбки поесть...
Желание его было исполнено, и Ардов последний раз в жизни посетил свое
любимое заведение - ресторан при Доме актера.
В самом начале семьдесят шестого года его пришлось уложить в больницу
при ВДНХ. Тамошние врачи Ардова знали и любили. Дежурный доктор
осмотрел его, потом вышел в коридор и сказал нам с братом:
- Вы его живым отсюда не увезете...
Ардова положили в отдельной палате, но обеспечить ему постоянный уход
врачи не могли, а потому мы с братом Борисом были при нем неотлучно:
сутки один, следующие - другой... Это было изнурительно, ночью
приходилось дремать сидя на стуле, другой койки в палате не было.
20 февраля наступило резкое ухудшение. Врачи, то и дело появлявшиеся в
палате, выглядели мрачными и озабоченными... И вдруг через сутки - 22го-
состояние отца улучшилось.
Тут я впервые ощутил, насколько человеческая природа противится смерти
близких людей. Ведь отец лежал совершенно беспомощный, с ним даже
разговаривать было невозможно, мы с братом уставали от дежурств... Но
когда наступило это последнее улучшение, я подумал: наплевать на
усталость, я готов, я согласен вот так же молча сидеть у кровати отца!..
Пусть это длится бесконечно - лишь бы знать, что он еще жив, что он еще
дышит.
Отец был первым человеком, который расставался с жизнью на моих глазах.
(В последующие годы я видел много умиравших, этот опыт мне дало
священство.) Но именно в
...Закладка в соц.сетях
