Жанр: Мемуары
Вокруг ордынки. Портреты.
...и, почувствовав, что
всякие присочинения к опере поощряются, он дал себе волю!
Прекрасное либретто "Декабристов" было сочинено Алексеем
Николаевичем Толстым и Всеволодом Александровичем Рождественским.
В. А. Рождественский, на мое счастье, жил в Ленинграде и держал меня в
курсе всех трансформаций. Но этот выдающийся поэт и в высшей степени
обаятельный человек просто хватался за голову от обилия директив и
советов. Уже готовые драматургические узлы приходилось развязывать и
связывать заново. У Шапорина слово "кошмар" не сходило с уст. Когда один
из артистов к нему подошел с просьбой добавить в арии еще одну ноту,
композитор ответил вполне в "шапоринском" стиле: "Слушайте, вас тут три
тысячи человек. Каждому еще по одной ноте, это я должен еще три тысячи
нот сочинить?!" Мое положение было не из легких, но благодаря дружбе с
Мелик-Пашаевым (он дирижировал в Большом. - М. А.) я все сведения
получал от него непосредственно. Он тоже изрядно страдал от этого
"стихийного творчества", которое так противоречило его натуре.
Незадолго до премьеры обнаружилось, что в опере нет Пушкина, который
был с декабристами близок. Пушкин появляется на сцене. Какое-то время
он мелькает то у Рылеева, то на придворном балу. Но Пушкин статист, это
не годится, надо ему что-то спеть. Нельзя ли сочинить для него какойнибудь
романс, на его же собственные слова? Но тут уже лезет на стенку
Шапорин. Пушкин исчезает со сцены так же незаметно, как он появился.
Разочарован статист, разочарован художник-гример, положивший на
"Пушкина" немало сил. Имена персонажей то и дело менялись. Анненков,
впоследствии ставший Щепиным-Ростовским, спрашивает у Пестеля:
"Пестель! Но как вы здесь?" А А. Ф. Кривченя, выдающийся актер,
простодушно отвечает: "Да я и сам не знаю, как я здесь". (Это было на
репетиции.)"
Когда я это читаю, мне становится очень жалко, что Хайкин не внял совету
моего отца и моему собственному и не написал книгу воспоминаний.
Впрочем, в "Беседах о ремесле" есть и чисто мемуарные отрывки. Пожалуй,
наиболее ценным из них являет тот, где Борис Эммануилович повествует о
Шостаковиче:
"...1941 год, октябрь. Мы встречаемся в столице, в гостинице "Москва".
Частые воздушные тревоги заставляют спускаться в подвал под громадное
по тем временам здание гостиницы. Там мы встречаемся - Шостакович
вместе с Ниной Васильевной и с двумя маленькими детьми. Сыро. Холодно.
Сколько продлится тревога - абсолютно неизвестно. Шостакович ходит по
подвалу беспокойными шагами и повторяет ни к кому не обращаясь:
"Братья Райт, братья Райт, что вы наделали, что вы наделали!"
...Как-то еще перед войной Дмитрий Дмитриевич рассказал: "Вы знаете, Л.
Т. Атовмян мне порекомендовал очень полезную утреннюю гимнастику:
рассыпать коробку спичек, а затем нагибаться за каждой спичкой, пока все
их не соберешь. Попробуйте, это очень трудно, у меня не получается". -
"Почему?" - "Понимаете, в первый день я все сделал в точности, как мне
сказал Атовмян. На второй день оказалось, что у меня очень мало времени,
пришлось присесть на корточки и собрать все спички сразу. А на третий
день я только успел рассыпать спички, как по телефону сообщили, что мне
надо ехать по срочному делу. Я быстро оделся и, уходя, сказал няне: "Я там
рассыпал спички, соберите, пожалуйста".
...1946 год. Мы встретились на даче, на Карельском перешейке. Вечером я
должен был развезти гостей по домам. На Карельском перешейке дороги
еще не были реконструированы. Крутые спуски чередовались со столь же
крутыми подъемами. Машина у меня была старая, довоенная,
малоповоротливая. Рядом со мной села Галина Сергеевна Уланова, сзади -
Д. Д. Шостакович и писатель А. Б. Мариенгоф. На одном особенно крутом
спуске Мариенгоф наклоняется ко мне и шепчет: "Вы чувствуете, кого вы
везете? Вы понимаете, как сейчас могут кончиться две биографии?" (Нас
было четверо. Но Мариенгоф говорил только о двух биографиях! Значит,
мою и свою он совершенно правильно вывел за скобки.)
...С. С. Прокофьев рассказывал в 1948 году. После премьеры балета
"Золушка" в одной из центральных газет появилась рецензия, написанная
Д. Д. Шостаковичем. Прокофьев звонит Шостаковичу и благодарит за
теплый отзыв. Шостакович отвечает: "Сергей Сергеевич, вы напрасно
благодарите. Я не только хвалил. Я кое о чем отозвался неодобрительно, но
редакция почему-то не поместила"".
И еще одна, на этот раз уж последняя цитата из книги "Беседы о
дирижерском ремесле":
"Я вспоминаю совершенно невероятный случай. Выход Графини с
приживалками в "Пиковой даме". Одна из приживалок, очень старательная,
пела "благодетельница наша", пожирая глазами Графиню, пятясь и мало
заботясь о том, что у нее за спиной. Бац! И она оказалась в осветительской
будке. В зале шум. Но меня поразило другое: с трудом выкарабкиваясь из
осветительской будки, она все время продолжала петь! Я не уверен, что она
пропустила хоть одну ноту в момент падения. С тех пор я не удивляюсь,
когда вижу, что артисты хора в трудных, порой совершенно неожиданных
положениях продолжают петь - не формально, а как артисты-художники".
В этом абзаце отразились уважение и приязнь, которые Борис
Эммануилович испытывал по отношению к своим товарищам по
многотрудному театральному делу - к хористам, оркестрантам, статистам,
костюмерам, гримерам - к тем из них, кто отдавал всего себя избранной
профессии. И я могу засвидетельствовать, что они отвечали Хайкину
взаимностью. Это в полной мере проявилось в день его похорон: почти все
присутствующие на траурной церемонии единодушно оплакивали утрату,
которую понес Большой театр.
Во время поминок ко мне подошел один из музыкантов и сказал:
- Нет, таких людей, как Борис Эммануилович, больше у нас не будет. Мы
ведь все, когда за границу едем, везем туда жратву, чтобы деньги
сэкономить... Назад тащим барахло... А ведь он всегда ездил с одним
чемоданчиком-дипломатом, а в нем несколько бутылок водки... И обратно
он с этим же дипломатом, ничего с собой не везет...
Самое последнее письмо я получил от Хайкина в апреле 1977 года. Он
писал:
"Поздравляю Тебя и Твою жену с Пасхой. Приходите к нам, пожалуйста,
оба.
Когда я работал в Мариинке, Пасха была запрещена, и только шепотом при
встрече друг с другом говорили: "Ха-Вэ!" - "Вэ-Вэ!" Но очень многие пели
в Никольском соборе, который находился поблизости, и за это уже
попадало мне. Я, конечно, говорил, что ничего не знаю. У них (у певцов и
певиц) был пароль: "На макаронную фабрику пойдешь?" Почему так, не
знаю. Кстати, они сами к церковной службе относились неуважительно,
видя в этом только возможность левого заработка, так что я получал упреки
и с другой стороны - от настоятеля Никольского собора, с которым был в
наилучших отношениях: "Артисты порой забывают, что находятся в храме
Божием"".
Борис Эммануилович с пониманием и полным сочувствием воспринимал
мою религиозность и воцерковленность. В письмах своих он делится со
мною мыслями о церковном пении, вспоминает забытые имена когда-то
знаменитых регентов:
"А слыхал ли ты о Николае Михайловиче Данилине, изумительном мастере
хорового пения? Он много лет возглавлял Московское синодальное
училище. Я с ним был в наилучших отношениях. Среди его учеников и Н. С.
Голованов, и А. В. Александров (генерал, отец Бориса), и многие другие.
Синодальный хор - это было нечто замечательное. "..."
Забыл еще одного своего наилучшего товарища - Георгия Александровича
Дмитриевского. Мы с ним вместе учились, а затем он много лет возглавлял
Ленинградскую капеллу. Он родом из Троице-Сергиева, и в анкете у него в
этом отношении было не все благополучно. Было время - он приуныл, я
его подбадривал. А потом настало другое время, и мы поменялись ролями".
В последней фразе речь идет о начале пятидесятых, когда по причине
еврейского происхождения Хайкин потерял должность главного дирижера
Мариинского театра и принужден был переехать в Москву. Впоследствии
несколько раз предпринимались усилия, дабы вернуть его на руководящую
должность, но из этого так ничего и не вышло. В ЦК партии всякий раз
решительно противились его выдвижению - дело портил все тот же пятый
пункт в анкете. После очередной такой истории Борис Эммануилович
объяснял своим приятелям:
- Им там в ЦК не подходит моя фамилия - Хайкин. Вот если бы вместо
буквы "А" у меня была бы буква "У", они бы меня сразу утвердили.
Насколько я могу судить, дружба моего отца с Утесовым началась в
1927 году в Ленинграде, где Леонид Осипович в те времена жил постоянно
и куда Ардов на несколько месяцев переехал из Москвы. С тех самых пор их
приятельство никогда и ничем не омрачалось: оба принадлежали к
артистической среде, оба были наделены чувством юмора и
доброжелательством.
Утесов редко бывал на Ордынке, но они с отцом общались постоянно - на
эстрадных премьерах, на различных совещаниях, в ВТО, в Доме работников
искусств...
Сейчас невозможно себе представить, как знаменит и популярен был
Утесов начиная с тридцатых годов и вплоть до шестидесятых. Голос его то и
дело звучал по радио, по стране расходились многие тысячи его пластинок,
фильм "Веселые ребята" был одним из любимейших народом. По советским
понятиям он был очень богат и щедро помогал нуждающимся, в первую
очередь многочисленным родственникам , как своим собственным, так и со
стороны жены - Елены Осиповны. Утесов всегда был окружен
просителями, и это дало повод для забавной шутки. Кто-то из приятелей
Леонида Осиповича заметил:
- Бывают разные коллекции. Лидия Русланова собирает картины, Николай
Смирнов-Сокольский - книги, Владимир Хенкин - золотые часы... А
Леонид Утесов коллекционирует евреев.
В застольных беседах на Ордынке имя Утесова мелькало частенько. Ардов
рассказывал о таком, например, эпизоде. В письме, адресованном
постановщику фильма "Веселые ребята" Григорию Александрову, Леонид
Осипович позволил себе шутку: "Передайте привет половому мистику
Эйзенштейну". Ответ сего последнего не заставил себя ждать, великий
режиссер написал: "Посылаю привет местечковому половому Утесову".
И еще одна новелла. Утесов был на гастролях в Сочи. Ему потребовалось
получить денежный перевод, но свой паспорт он оставил в гостинице. И
конечно же заведующая почтовым отделением выдать ему деньги
отказалась. Артист попытался спасти положение:
- Я же Леонид Утесов, неужели вы меня не знаете?
- Гражданин, сказано вам: давайте паспорт...
И тут артист вспомнил известную историю, которая когда-то произошла с
Энрико Карузо. Великий тенор пришел в один из банков в Америке тоже
без документов. И поскольку его не узнали, он спел какую-то арию, что
привело в восторг всех служащих и посетителей. После чего певцу
беспрепятственно выдали деньги.
- Вы не верите, что я Леонид Утесов, тогда слушайте, - сказал артист и
запел: - "Раскинулось море широко..."
- Гражданин, - перебила его заведующая, - если вы будете
хулиганничать, я милицию позову.
Но больше всего мой отец любил такой рассказ Утесова. Леонид Осипович
ехал в одесском трамвае, было довольно много народа. И вдруг раздался
ужасный крик:
- Ой, ограбили! Ой, убили! Ой, обокрали!
Это заголосила какая-то еврейка, у которой карманник вытащил кошелек.
- Ой, чтоб он подох, этот ворюга!.. Чтоб он провалился!.. Ой, обокрали!
Ой, убили!.. Вот здесь он был - кошелек! И там целых три рубля! Ой,
ограбили! Ой, обокрали!..
Утесову надоело это слушать, он подошел к кричавшей женщине и сказал:
- Вот вам три рубля, только, пожалуйста, замолчите.
Она взяла деньги и тут же перестала кричать. Трамвай продолжал свой путь,
но через две остановки одесситка сама приблизилась к артисту и тихонько
сказала:
- А почему вы мне не отдадите и кошелек тоже?
Повторю: эту новеллу я слышал от своего отца. Но вот еще одна одесская
история, которую я слышал из уст самого Леонида Осиповича. Он
рассказывал:
- Я еще был совсем молодой, начинающий артист. И меня взяли в труппу в
самой Одессе. Это был крошечный летний театр, но там играла будущая
знаменитость - Владимир Хенкин. Мне дали маленькую роль, я играл
лакея в какой-то немыслимой пьесе. Там надо было выйти на сцену, убирать
со стола тарелки и при этом произносить текст. И вот первый спектакль, я
стою за кулисами и страшно волнуюсь... В это время ко мне подходит
Володька Хенкин и что-то мне нарочно говорит... А сам незаметно
расстегивает мне ширинку на штанах и вытаскивает наружу нижнюю часть
рубашки. И вот я в таком виде выхожу на сцену, начинаю собирать тарелки
и говорить свой текст. В зале смех. Я продолжаю, очень доволен... А
зрители смеются все сильнее... И тут уже я начинаю понимать: не по игре
смех... Смотрю на себя и вижу, что из штанов торчит рубашка. Тогда я
подхожу к краю сцены, привожу себя в порядок, застегиваю штаны и при
этом говорю прямо в зал: "Хорошо, что здесь нет женщин". И тут -
аплодисменты. Вот тогда старые одесситы сказали про меня: "С него таки
будет толк".
Я могу засвидетельствовать: Утесов был необычайным рассказчиком -
живым, веселым, талантливым... Помнится, в конце семидесятых годов я по
какой-то надобности приехал в Дом творчества писателей в Переделкине.
В это время там жил Леонид Осипович. Была весна, пригревало солнце . ..
Старый артист сидел на балюстраде, его окружали несколько писателей,
большинство из которых ему в дети годились. И Леонид Осипович, что
называется, держал площадку - они все глядели ему в рот.
А еще я вспоминаю лето шестьдесят первого года. Я работал на радио, и
меня послали взять у Утесова интервью - он тогда был на своей даче во
Внукове. С делом мы быстро покончили, я убрал диктофон, и у нас с
Леонидом Осиповичем началась непринужденная беседа.
В те годы был весьма популярен эстонский певец Георг Отс, и я между
прочим сообщил Утесову только что придуманную кем-то шутку:
"Объявление в газете: "Георг Отс меняет имя на Юрий Уй"".
Это привело моего собеседника в восторг, он хохотал и звал свою жену:
- Лена! Ты слышишь? Лена! Георг Отс меняет имя на Юрий Уй!
А теперь несколько слов о даче, где происходила наша встреча. В Москве
рассказывали: когда дом только возводился, кто-то прикрепил к калитке
дощечку с надписью, это была строчка знаменитейшего утесовского
шлягера: "Нам песня строить и жить помогает".
В своем жанре Утесов был как бы вне конкуренции, но в Москве
существовали и другие джаз-оркестры. Впрочем, в те времена слово "джаз"
было крамольным, и эти музыкальные коллективы именовались
"эстрадными". Одним из них руководил известный трубач Рознер, и с этим
именем связана блистательная шутка Утесова. Некто задает ему вопрос:
- Леонид Осипович, а правду говорят, что Эдди Рознер - вторая труба
мира?
- Рознер? Вторая труба? - переспрашивает артист. - Да, безусловно... Он
- вторая труба.
- Ну а кто же - первая труба?
- Первая труба? - говорит Утесов. - Ну, их - миллион...
Валентин Петрович Катаев в послевоенные годы у нас на Ордынке не бывал.
Но я могу с определенностью утверждать, что он приходил к моим
родителям в 1937 году, когда я только что родился и наша семья жила еще в
Лаврушинском переулке, в том же доме, где имел квартиру Катаев. Я с
самых первых дней был смуглым и черноволосым, и, как рассказывали,
Валентин Петрович, увидев меня, новорожденного, дал мне прозвище
"кофейное зерно".
Мой отец и моя мать очень высоко ценили талант Катаева, я и сам всегда
восхищался его прозой. По моему глубокому убеждению, лишь один
советский писатель превосходил Валентина Петровича в литературном
мастерстве - я имею в виду Михаила Зощенко.
Ардов в близких отношениях с Катаевым никогда не был, но они оба
принадлежали к одному и тому же кругу литераторов, куда входили Михаил
Булгаков, Михаил Зощенко, Валентин Стенич, Лев Никулин, Юрий Олеша,
Михаил Кольцов, Илья Ильф, Евгений Петров... Последний, как известно ,
был младшим братом Катаева и взял себе псевдоним, дабы читатели их не
путали. Вот с Евгением Петровичем Ардов был очень дружен.
Я помню, отец рассказывал о женитьбе Петрова. Году эдак в двадцатом
Катаев и Олеша прибыли из Одессы в Москву и вместе поселились на
какой-то квартире. С ними по соседству жила прелестная совсем юная
девушка по имени Валечка Грюнзайт. И вот Катаев тогда решил, что с ней
надо познакомить его младшего брата Евгения. Тот вскоре также
перебрался из Одессы в Москву и в конце концов стал мужем Валентины
Леонтьевны Грюнзайт.
В тридцатые годы и Катаев, и Олеша стали очень известными писателями.
Как-то вечером Валентин Петрович и Юрий Карлович шли по улице
Горького. Прямо на панели они познакомились с какими-то двумя
девицами и ради развлечения пригласили их в ресторан "Арагви". В этом
заведении обоих литераторов хорошо знали и предоставили им отдельный
кабинет. Они заказали шампанского и ананасов. Катаев вылил две бутылки
шипучего в хрустальную вазу и стал резать туда ананасы...
Одна из барышень сделала ему замечание:
- Что же это вы хулиганничаете? Что же это вы кабачки в вино крошите?..
Тогда же, в тридцатых годах, пути Катаева и Олеши разошлись. Валентин
Петрович стал усердно служить большевицкому режиму, а Юрию
Карловичу такая роль, по-видимому, претила. Он почти ничего не сочинял и
к тому же пить стал не в меру.
Мои собственные немногие встречи с Олешей происходили в пятидесятых
годах, когда от его былой близости с Катаевым не осталось и следа. Более
того, к этому времени у Юрия Карловича появилось нечто, что можно было
бы назвать "комплексом Катаева". Так, один молодой литератор говорил
мне, что Олеша, надписывая ему свою книгу, вопрошал:
- Скажите, ведь я пишу не хуже, чем Катаев?
Незадолго до своей смерти Юрий Карлович получил путевку в Дом
творчества в Переделкине, а там неподалеку жил на своей даче его бывший
друг. Однажды за завтраком кто-то из литераторов рассказал, что прошлой
ночью на улице писательского поселка неизвестные преступники ограбили
какого-то человека и скрылись . Выслушав такое, Юрий Карлович сказал:
- Это сделали дети Катаева.
А теперь несколько слов о том самом загородном доме, где Валентин
Петрович прожил долгие годы. До войны, когда только появился в
Переделкине писательский поселок, Катаеву там дача не досталась. А среди
тех, кто получил от Литфонда загородные дома, был И. Г. Эренбург. Он, как
помним, подолгу жил во Франции, и Катаев, воспользовавшись отсутствием
Ильи Григорьевича, вселился в его дачу. Тут надобно отдать должное
Эренбургу - человек очень умный и осторожный, он не стал поднимать
скандала, а на собственные деньги построил себе загородный дом подальше
от Переделкина - в Новом Иерусалиме.
В двадцатых годах близким приятелем Катаева был Лев Никулин, но потом
они поссорились и, хотя оба жили в Лаврушинском переулке, не только не
общались, но даже и не здоровались друг с другом. Я бы об этом не стал
упоминать, кабы моя память не сохранила забавного двустишия, которое
сочинил Лев Вениаминович. Это была эпитафия Катаеву:
Здесь лежит на
Новодевичьем
Помесь Бунина с
Юшкевичем.
(Юшкевич Семен Соломонович (1868 - 1927) в начале века - известный
писатель, "певец Одессы".)
В середине тридцатых Михаил Кольцов возглавлял целое объединение
периодических изданий - "Жургаз". Там устраивались званые вечера, куда
приглашались знаменитости. Никаких кулис не было, все гости - в
зрительном зале. И вот ведущий объявляет:
- Дорогие друзья! Среди нас присутствует замечательный пианист Эмиль
Гилельс. Попросим его сыграть...
Раздаются аплодисменты, Гилельс встает со своего места, поднимается на
эстраду и садится за рояль.
Затем ведущий говорит:
- Среди нас присутствует Иван Семенович Козловский. Попросим его
спеть...
И так далее...
И вот во время какой-то паузы с места вскочил пьяный Валентин Катаев и
громко провозгласил:
- Дорогие друзья! Среди нас присутствует начальник Главреперткома
товарищ Волин. Попросим его что-нибудь запретить...
Надобно сказать, что в те годы Главрепертком (Главный репертуарный
комитет) осуществлял цензорские функции в театрах. Реплика Катаева
вызвала громкий смех и аплодисменты, а обидчивый цензор
демонстративно покинул зал.
Еще я вспоминаю рассказ Александра Фадеева, он говорил это моему отцу в
начале пятидесятых:
- Катаев зашел ко мне на дачу, мы с ним крепко выпили, но нам спиртного
не хватило. И хотя была глубокая ночь, мы стали ходить по соседним дачам
и просить водку взаймы. И нам ее всюду давали, потому что хозяева очень
боялись, что мы у них останемся...
В начале хрущевской оттепели был снят негласный запрет на сочинения
Ильфа и Петрова. Мой отец был организатором одного из первых вечеров,
посвященных этим писателям. И я помню, как он сетовал, говоря о Катаеве:
- Как это можно не прийти на вечер памяти твоего родного брата?
В 1958 году Валентин Петрович вступил в коммунистическую партию.
В литературной среде бытует такое мнение: он сделал это, дабы спасти от
репрессий свое детище - журнал "Юность". Ардов объяснял этот шаг посвоему:
- Катаеву уже за шестьдесят: врачи запретили пить, по дамской части он
уже не ходок... Значит, теперь "аморалку не пришьют", а поощрения будут,
и немалые...
В те времена в Москве были популярны рассказы о парикмахере Моисее
Моргулисе, он работал в Доме литераторов. Одну из этих новелл имеет
смысл привести, но для современного читателя тут надлежит сделать
некоторое разъяснение: за границу тогда почти никто не ездил, и каждый
человек, побывавший в иностранном государстве, вызывал интерес
окружающих.
Так вот Моргулис стрижет Валентина Катаева, который только что вернулся
из-за границы. Клиент вовсе не расположен разговаривать с парикмахером,
а потому отвечает односложно.
- Вы были за границей?
- Да, был.
- Ну и где вы были?
- В Италии.
- И были в Риме?
- Был.
- И видели Римского Папу?
- Видел.
- А правда говорят, что когда приходишь к Римскому Папе, то надо
целовать ему туфлю?
- Да, правда.
- И вы целовали?
- Целовал.
- Ну и что вам сказал Римский Папа?
- А вот когда я наклонился, чтобы поцеловать ему туфлю, он спросил:
"Какой засранец подстригал твой затылок?"
В начале семидесятых годов, когда в стране началась разнузданная травля
Солженицына, Катаев принял в этом участие. Кое-кто из наивных людей
был шокирован таким обстоятельством. Помнится, один из моих тогдашних
приятелей говорил:
- Как Валентин Петрович мог подписать подобное письмо?
А я ему отвечал:
- Если кто-нибудь из советских писателей может совершенно искренне
ненавидеть Солженицына, то это именно Валентин Катаев. Он всегда
исповедовал совершенно ясные принципы: писать надо очень хорошо, с
властями надо дружить, а жить надо со всей возможной роскошью и
удобствами. И все это Катаев блистательно воплотил: пишет он как никто,
эдакий "социалистический Набоков", у него гигантские тиражи и очень
высокие гонорары; у него огромная квартира в Москве, и она обставлена
антикварной мебелью; он живет в прекрасном загородном доме; у него есть
автомобиль и собственный шофер... Наконец, ему позволяют бывать за
границей и даже зарабатывать там какие-то деньги... И вдруг появляется
писатель, жизнь которого шла вопреки всем принципам Катаева: он по
глупейшей неосторожности попадает в тюрьму, потом в ссылку, работает
школьным учителем, нищенствует... Да и пишет-то он, с точки зрения
Катаева, плоховато... А вот поди ж ты - именно этому человеку достается
Нобелевская премия, у него огромные гонорары в твердой валюте, не говоря
уже об оглушительной всемирной славе. И в сравнении с этим все
благополучие и вся известность Катаева не стоят и гроша...
Справедливость моих слов о Солженицыне и Катаеве подтвердилась много
позже, уже в девяностых, когда были опубликованы дневники Корнея
Чуковского. 24 ноября 1962 года он писал:
"Сейчас вышел на улицу платить (колоссальные) деньги за дачу - и
встретил Катаева. Он возмущен повестью "Один день...", которая
напечатана в "Новом мире". К моему изумлению, он сказал: повесть
фальшивая: в ней не показан протест. - Какой протест? - Протест
крестьянина, сидящего в лагере. - Но ведь в этом же вся правда повести:
палачи создали такие условия, что люди утратили малейшее понятие
справедливости и под угрозой смерти не смеют и думать о том, что на свете
есть совесть, честь, человечность. Человек соглашается считать себя
шпионом, чтобы следователи не били его. В этом вся суть замечательной
повести - а Катаев говорит: как он смел не протестовать хотя бы под
одеялом. А много ли протестовал сам Катаев во время сталинского режима?
Он слагал рабьи гимны, как и все".
Эта запись свидетельствует о том, что умный и проницательный Валентин
Петрович сразу же почуял опасность - появление в печати "Ивана
Денисовича" означало, что дни "социалистического реализма" сочтены. По
существу говоря, это был первый гласный приговор той самой "советской
литературе", в которой Катаев и первенствовал, и процветал.
Закончить эту главку мне бы хотелось одним занятным эпизодом, о нем
рассказывал мой старый приятель Александр Александрович Авдеенко. В
начале шестидесятых годов в переделкинской детской библиотеке, которую
Корней Чуковский построил возле своей дачи, состоялось какое-то
торжество. Прибыла группа с телевидения, присутствовали писатели -
Павел Нилин, Валентин Берестов... Ну а детей, как назло, почти не было... И
вдруг туда пришла маленькая девочка - хорошенькая, нарядная, с бантом в
волосах. Телевизионщики тут же наставили на нее объектив своей камеры и
стали задавать вопросы:
- Тебе нравятся книжки Корнея Ивановича Чуковского?
- Нет, - отвечало дитя, - они мне не нравятся.
- Как? Почему?
- Потому что он - плохой писатель.
Рассудительная крошка явилась с соседней дачи, это была внучка Валентина
Петровича Катаева.
Я вспоминаю, году эдак в пятьдесят седьмом у нас на Ордынке принимали
важного гостя - академика Виктора Владимировича Виноградова: он со
своей женою иногда приходил к Ахматовой. Памятен мне и краткий
разговор, которым знаменитый филолог удостоил меня - двадцатилетнего.
Он спросил:
- Молодой человек, где вы учитесь?
- В университете, - отвечал я, - на факультете журналистики.
- Да-да, - отозвался академик, - есть такой факультет... Только к
университету, к науке никакого отношения не им
...Закладка в соц.сетях
