Жанр: Мемуары
Вокруг ордынки. Портреты.
...вы едете по делу или ради удовольствия, скажите, что по
делу. Ибо какое же это удовольствие - видеть старого еврея...
А самая последняя - мимолетная - встреча моя с Найманом была в
редакции "Нового мира" летом 1997 года. При виде меня он смутился, я как
бы застал его на месте преступления: в журнале готовилась публикация его
пасквиля "Б. Б. и др."2, а там и я не обойден его мстительным вниманием.
Когда я думаю о Наймане, меня охватывают и грусть, и жалость. Ведь в свое
время он совершенно искренне уверовал во Христа и устремился в Церковь,
а в своем "Славном конце бесславных поколений" дошел до такого кредо:
"Верю, что зато со мной что-то случится хорошее и, наоборот, не случится
плохого. И вообще что-то случится не случайное, а потому, что я такой.
Какой? Ну, другой, не такой, и родители у меня другие, и рост, и сила, и
мысли, и дальше будет все особенное, исключительно мое. Я так родился,
так задуман, отдельно от всех и хоть немного, но ни на кого не похоже, и на
этом основании верю, что так, сколько-то не похоже и отдельно, буду жить
всю жизнь. Потому, стало быть, что обо мне есть пусть крохотный, но
специальный замысел, план: чтобы я был именно я - я в это верю".
Помните Евангелие? "Фарисей, став, молился сам в себе так: Боже!
благодарю Тебя, что я не таков, как прочие люди..." (Лк. 18: 11).
Ахматова как-то сказала об одном из подобных эгоцентриков:
- Рухнул в самого себя.
А еще я вспоминаю наш с нею давний разговор о Наймане, которого она так
любила. Анна Андреевна произнесла:
- Трагическая вырабатывается фигурка.
(Она сказала именно "фигурка", что было особенно точно по отношению к
субтильному в те годы Найману.)
И вот можно считать, эта "фигурка" окончательно "выработалась"... Да и
трагедия налицо. Помоги ему, Господи, бедному...
Из числа великого множества людей, которых мне довелось знать в течение
моей жизни, мало кого я вспоминаю так часто, как столяра Семена
Марковича. Когда я познакомился с ним, ему было уже за семьдесят, но он
отличался отменным здоровьем и усердно работал - реставрировал
старинную мебель. Сначала его пригласил к себе мой старший брат Алексей
Баталов, а от него Семен Маркович перешел ко мне.
Родом наш столяр был с Украины, из местечка под названием, если не
ошибаюсь, Шепетовка. Вырос он в многодетной еврейской семье. Его отец
был чем-то вроде местного цадика, и фамилию этот человек носил
соответствующую - Хусид. Кстати сказать, именно своему отцу Семен
Маркович был обязан тем, что в нем начисто отсутствовала всякая
религиозность. До смерти своей он не мог забыть жуткого происшествия,
которое случилось в их семье. Отец стоял на молитве, а в это время совсем
маленький ребенок опрокинул на себя ведро с кипящей водой. Можно себе
представить, что тут началось в их нищенской хибарке - как закричала
мать, как заголосили прочие дети... Но отец даже головы не повернул, он
продолжал свою молитву. И Семен Маркович признавался мне, что с той
самой поры обрел стойкое неприятие какой бы то ни было религии.
Впрочем, раз в год он посещал синагогу, чтобы получить там мацу. Но она
была ему потребна исключительно для кулинарных целей. И что было
особенно забавно, свою мацу старик получал вне очереди - он был
участником войны, а такие люди в советские времена пользовались
известными привилегиями даже в синагоге.
Я хорошо помню, как познакомился с Семеном Марковичем. Это было в
начале семидесятых годов. В те дни одна из комнат в квартире моего
старшего брата была превращена в столярную мастерскую, и старик
хозяйничал там со своими стамесками, рубанками, пахучим клеем... Как-то
я зашел к брату, мы с ним обменивались новостями, шутили... Столяр
смеялся вместе с нами, а потом сказал мне:
- Вчера я был в гостях у моего племянника. Он - такой же балагур, как
вы... Только он - заика.
Семен Маркович был истинный мудрец, он знал о людях и о жизни
решительно все. Наблюдения у него бывали замечательные, он говорил:
- Вот они выкинули лозунг "Больше товаров народу!" - сразу же из
магазинов все исчезло.
На эту же тему у него был такой рассказ:
- Я помню, у нас в Шепетовке был один "нэпманщик". И вот году в
двадцать девятом он нам говорил: "Пока еще советская торговля не вполне
развилась... Подождите еще немного времени, и в ихних магазинах каждый
продавец будет обслуживать сто покупателей в минуту". Мы его
спрашиваем: "Как же это может быть?" А он нам отвечает: "Очень просто.
Продавец будет всем говорить: "Этого - нет!.. Этого - нет!.. Этого -
нет!"" И откуда он мог знать такое в тысяча девятьсот двадцать девятом
году?
И еще он говорил:
- У моего племянника есть сын Петькэ... Он уже вырос, уже большой... И
вот он хочет воровать... Так мальчик хочет воровать, но он не может, не
умеет...
Семен Маркович очень любил свою жену, прожил с ней более полувека. Но
она заболела раком и вскоре умерла. Старик перенес этот удар, хотя очень
грустил о своей верной подруге.
Несколько лет спустя он сам скончался от злокачественной опухоли.
Смертельную болезнь свою он переносил с необыкновенным мужеством.
Достаточно сказать, что не от него скрывали страшный диагноз, а он не
сообщал об этом своим близким, дабы их не расстраивать...
Но вернемся к его вдовству. Через некоторое время после смерти жены он
стал подумывать о новом браке. С этой целью его время от времени
знакомили с немолодыми еврейскими женщинами. Однако же не нашлось
ни одной, которая бы его вполне устроила.
Как-то мы спросили его:
- Отчего вы хотите жениться именно на еврейке? Быть может, стоит
поискать среди русских?
Но старик категорически отверг такой вариант:
- Нет, на русской никак нельзя жениться.
- Почему?
- Русская баба когда-нибудь обязательно напьется и будет плясать под
фонарем.
Семен Маркович обожал своего взрослого сына. Тот был вполне
благополучным инженером, жил с женою неподалеку от Москвы. Но вот
сноху свою старик терпеть не мог, по-видимому из чувства ревности. Сына
он ласково называл "Мусенькэ", а ее презрительно - "Манькэ".
В самом начале нашего знакомства я осведомился у Семена Марковича, есть
ли у него внуки.
- У "Манькэ" - дети? - переспросил он. - Какие дети? Какое рожать?
Хорошо, что она еще срать умеет!
Он был столяром высокого класса, но притом ему было свойственно
разумное, уважительное отношение к любому труду. Он говорил:
- Вы мне платите деньги, и я буду делать все, что вы мне скажете. Хотите
- буду мыть пол, хотите - стирать белье...
Когда мы с женой получили новую квартиру, Семен Маркович помогал нам,
так сказать, осваивать ее. Он ликвидировал недоделки, подгонял оконные
рамы и т. д. Когда он взялся за входную дверь, обнаружилось, что шурупы,
на которых держатся петли, не вкручены, а забиты - как гвозди.
- Да, - сказал Семен Маркович, - отвертки у них были плохие. Молотки
у них были хорошие.
Я, бывало, говорил ему:
- Надо решить, какой высоты делать этот стеллаж... - Или: - Надо
подумать, как крепить полки в стенном шкафу...
И старик всякий раз отвечал:
- Нет, думать не будем. Работа покажет...
И вот с течением лет я все более и более ценю этот принцип. Я уже давно
руководствуюсь им в своих делах, даже в писательском ремесле. Если есть у
тебя какой-то навык - "работа покажет", она все "показывает". Ведь
"безбожник" Семен Маркович по-своему сформулировал тот самый
принцип, которому научает нас Святое Евангелие (Мтф. 6: 34):
"ДОВЛЕЕТ ДНЕВИ ЗЛОБА ЕГО"
Окончание. Начало см. "Новый мир", № 5 с. г.
1 Одну каплю (нем.).
2 Роман А. Наймана "Б. Б. и др." опубликован в "Новом мире", 1997, № 10 и
удостоен премии журнала как одно из лучших прозаических произведений
года. Редакция не разделяет приведенной здесь оценки романа. (Примеч.
ред.)
Вокруг Ордынки
Портреты. Новые главы
Михаил Ардов
Опубликовано в
журнале:
"Новый Мир"
2000, №5
версия для печати (5367)
" ‹ - › "
МИХАИЛ АРДОВ (протоиерей)
*
ВОКРУГ ОРДЫНКИ
Портреты. Новые главы
Среди тех немногих людей, с которыми мой отец дружил в течение всей
своей жизни, необходимо назвать имя актера Игоря Ильинского. О том, как
состоялось их знакомство, Ардов в свое время писал:
"...В суровом 19-м году существовала в Москве полудикая организация под
названием "Студенческий клуб". "..." При "клубе" стихийно возник
драматический кружок, в котором с восторгом подвизалось человек
двадцать молодежи. "..."
Однажды на репетицию нашего кружка один из участников привел своего
приятеля и отрекомендовал его нам следующими словами:
- Начинающий артист Игорь Ильинский. Очень способный. Уже играл у
Комиссаржевского в театре - и с большим успехом... " ..."
Я не был занят в репетиции нашего кружка, которую посетил Ильинский. И
оказалось, что в почти пустом зрительном зале мы с ним сидим рядом.
Признаться, я - по принципу "мы пахали" - гордился шибко
психологическим этюдом, который разыгрывали на сцене мои сотоварищи
по кружку. А Ильинский очень скоро после начала репетиции наклонился
ко мне во тьме зала и заговорил сдержанно, но крайне определенно:
- Что ж это? Подражание Художественному театру?.. А зачем? Надо
искать свою дорогу...
Для меня эти слова были просто откровением. "..."
Добавлю тут же: когда (через два года после описанного случая) Ильинский
попал во МХАТ, он сумел там прослужить всего две недели. И подал
заявление об уходе. Факт неслыханный для этого театра".
В своих мемуарах мой отец не указал причины, которая побудила
Ильинского покинуть прославленную труппу. Но моя собственная память
сохранила подробности той давней истории.
В те времена в Художественном служил приятель Ильинского - Аким
Тамиров. А когда Игорь Владимирович поступил в этот театр, там должна
была осуществляться постановка "Ревизора". Так вот Тамиров сказал ему:
- Мы с тобой оба небольшого роста, полноватые... Давай будем ходить
вместе, разговаривать, жестикулировать: нас заметят и нам могут дать роли
Бобчинского и Добчинского...
От этого предложения Ильинский пришел в ярость и немедленно покинул
труппу, не желая находиться в стенах заведения, где актеры должны
добиваться ролей такими унизительными способами...
Этот эпизод свидетельствует не только о том, что Игорь Владимирович
обладал чувством собственного достоинства (а это качество, как правило, в
актерах отсутствует), но и о том, что характер у него был своенравный. В
день похорон нашего отца Ильинский сказал моему младшему брату Борису:
- Виктор был очень хорошим, очень добрым человеком. Мы с ним
дружили более пятидесяти лет и ни разу не поссорились. Это же
поразительно - за полвека ни разу со мной не поссориться...
Я полагаю, что Ильинский и Ардов сблизились в то время, когда Игорь
Владимирович блистал на подмостках у Мейерхольда, а мой отец работал в
этом театре в качестве администратора. Тут уместно вспомнить еще один
весьма забавный и характерный эпизод, о котором Ардов упоминает в своих
мемуарах:
"...И. В. Ильинский рассказал мне, что однажды во время ссор Мейерхольда
с Таировым он, Ильинский, шел вместе с Мастером по Садовой в Москве.
Они беседовали. И вдруг раздался выстрел: скорее всего лопнула шина у
проезжавшего автомобиля. Мейерхольд немедленно юркнул в арку ворот,
затащив туда же Ильинского, и, только оказавшись в укрытии, со
значительностью поднял палец. Затем Мастер огляделся (не наблюдает ли
кто за ними?..) и шепотом сообщил Ильинскому свое предположение:
- Таиров!.. Он нанял Ардова убить меня..."
В молодости Игорь Владимирович некоторое время жил в московском
переулке, который назывался Ильинским. Отец вспоминал, как иногда,
усевшись в пролетку лихача, кто-нибудь из приятелей артиста произносил:
- Извозчик, к Ильинскому!
И экипаж отправлялся по нужному адресу.
Ардов пронес восхищение актерским дарованием своего друга через долгие
десятилетия. В шестидесятых и семидесятых годах мой отец охладел к
театральному искусству, но на Ильинского это ни в коей мере не
распространялось - Ардов неизменно ходил на все его премьеры... Такое
постоянство моего родителя объяснялось не только годами дружбы, но и
тем, что Ильинский не был типичным актером - отличался умом и
безукоризненным вкусом. Достаточно вспомнить имена авторов,
произведения которых Игорь Владимирович читал с эстрады: Гоголь, Лев
Толстой, Чехов, Зощенко...
Телевидение сохранило довольно много выступлений Ильинского, и теперь,
после смерти замечательного артиста, мы имеем возможность наслаждаться
его искусством. На мой взгляд, среди этих записей есть одна особенная -
та, где Игорь Владимирович читает "Старосветских помещиков".
Я не стану утомлять читателя рассуждениями о мастерстве Ильинского, а
вспомню еще одно свидетельство своего отца: Игорь Владимирович
признался ему в том, что он не мог читать "Старосветских помещиков" с
того времени, как внезапно скончалась его первая жена - Т. И. Ильинская.
Ильинского всегда отличало сугубое внимание к тем текстам, что он
выбирал для публичного исполнения. Помнится, я слушал, как он читает
"Сказку о золотом петушке", и обратил внимание на такую пушкинскую
строку - ее произносит царь в споре с "мудрецом":
И зачем тебе девица?
Так вот Ильинский делал ударение на слове "тебе" и сопровождал это
жестом в сторону предполагаемого собеседника:
И зачем ТЕБЕ девица?
Тем самым артист напоминал о немаловажном обстоятельстве, которое
Пушкин сообщает читателям. В начале сказки о царе Дадоне говорится:
Вот он с просьбой о помоге
Обратился к мудрецу,
Звездочету и скопцу.
И далее:
Всех приветствует Дадон...
Вдруг в толпе увидел он,
В сарачинской шапке
белой,
Весь как лебедь поседелый,
Старый друг его, скопец.
У Ильинского и моего отца был общий приятель - Валерий Трескин. По
образованию этот человек был юристом, но всю жизнь прожил не в ладах с
законом. Его арестовывали несколько раз, и уже на моей памяти - в
семидесятых годах - он очередной раз угодил в тюрьму.
Ардов иногда вспоминал характерную историю, которая произошла в
послевоенные годы. Трескин пригласил Ильинского и его жену на обед.
Вечером того дня Игорь Владимирович должен был выступить на концерте,
и он решил, что поедет туда прямо от Трескиных.
Обед благополучно завершился, началась непринужденная беседа, которая
была прервана звонком в дверь. Супруга Трескина пошла открывать и
вернулась в ужасном волнении.
- Валя, - сказала она мужу, - это из МГБ... Они сказали, что ждут...
Трескин побледнел и принялся успокаивать жену:
- Я уверен, это - недоразумение... Какая-то ошибка... Все разъяснится...
Не волнуйся, пожалуйста, не волнуйся...
И он стал собираться на Лубянку - уложил в портфель мыло, зубную
щетку, бритвенный прибор...
Потом он обнял жену, попрощался с гостями и покинул свою квартиру...
Можно себе представить, что в этой ситуации чувствовали Ильинский и его
жена. Немедленно уйти - неудобно, продолжать разговор с хозяйкой -
затруднительно... В такой неловкости прошло несколько минут...
И тут в комнату ворвался хозяин.
- Игорь! - кричал он. - Будь ты проклят! Что же ты не сказал, что у тебя
концерт в клубе МГБ?! Это за тобой они прислали машину!.. Тебя они там
ждут, а не меня!
И еще одну историю об Ильинском я запомнил со слов отца. Как известно,
подлинно всенародная слава пришла к артисту после того, как на экраны
вышел фильм Григория Александрова "Волга-Волга". Там Игорь
Владимирович очень смешно сыграл роль провинциального начальника по
фамилии Бывалов.
Однажды (дело было еще до войны) Ильинского пригласили выступить на
приеме в Кремле. После концерта Сталин заговорил с тогдашним
начальником кинематографа, высказывал ему какие-то пожелания. Игорь
Владимирович стоял неподалеку и позволил себе реплику:
- Это очень интересно, что вы говорите, Иосиф Виссарионович...
Сталин взглянул на артиста с явным неудовольствием - он решил, что в
разговор вмешивается какой-то мелкий чиновник киношного ведомства. Но
тут он узнал Ильинского, разулыбался, протянул руку и сказал:
- А-а... Товарищ Бывалов!.. Рад с вами познакомиться. Вы - бюрократ, и я
- бюрократ...
Среди бумаг, которые хранятся в моем архиве, есть много старых писем, и
некоторыми из них я особенно дорожу. Например, теми, что написаны
рукою Б. Э. Хайкина - он был дальним родственником и ближайшим
приятелем моего отца. В свое время Борис Эммануилович был весьма
известным дирижером: с 1936 года возглавлял оркестр Малого оперного
театра в Ленинграде, с 1944-го - на этой же должности в Мариинском
театре, а с 1954-го по 1978-й работал в Москве - в Большом.
Наша с ним переписка возникла в год смерти моего родителя - в 1976-м,
Хайкин глубоко переживал потерю старого друга. Он мне писал:
"Большое тебе спасибо за письма и за заботы обо мне. Я каждый день
вспоминаю папу, как он обо мне заботился. Это был единственный человек,
с которым я мог посоветоваться. Папа меня всегда опекал, и, когда я
впервые поехал в 1927 году в Ленинград, он поехал вместе со мной - это
были мои первые выступления в Ленинградской филармонии".
Письма Хайкина - трогательные, живые, в них воспоминания о
замечательных людях. В одном из своих ответов я рекомендовал ему взяться
за мемуары, найдя себе в помощники, как я тогда выразился, "бойкого
жиденка с музыкальным образованием". 9 февраля 1977 года Борис
Эммануилович мне писал:
"Насчет книги: еще в 1973 году я заключил договор с издательством
"Советский композитор" на книгу в 20 печ. листов из серии "Мастера о
себе".
Но я писал не воспоминания и не о себе. Я назвал ее так: "Беседы о
дирижерском ремесле".
Кроме тебя очень многие настаивали, чтоб я написал нечто подобное (папа
в том числе). И вот я написал 229 стр. на машинке. Это меньше 20-ти
печатных листов, однако же немало.
В качестве "бойкого жиденка" обозначилась Елена Андреевна Гошева -
она редактор всей этой серии. Но она не жиденок и еще меньше того
бойкая.
И вот моя рукопись лежит у нее с 1975 года. Она сама подрядилась написать
много книг, и ей некогда заняться моей, тем более, что читать гораздо
труднее, чем писать.
Гошева мне сказала, что раньше 1980 года это света не увидит, на что я
ответил, что мне все равно - 1980-й или 1990-й, так как я света не увижу и
того раньше".
Мрачное пророчество Бориса Эммануиловича оправдалось - он скончался
10 мая 1978 года. Увы! И Гошева сдержала свое слово - "Беседы о
дирижерском ремесле" вышли из печати не ранее восьмидесятого года, а
точнее - в 1984-м.
Я полагаю, люди, причастные к музыкальному искусству, по достоинству
оценили труд Хайкина, ибо даже я, человек от их мира далекий, читал эту
книгу с захватывающим интересом. Правда, мне помогала память.
Борис Эммануилович пишет:
"...однажды, после очень интересного органного вечера А. Ф. Гедике,
случилось так, что я из зала вышел вместе с Константином Николаевичем
Игумновым. И вот что я от него услышал: "Иногда я ловлю себя на том, что
сочинения Баха, исполненные на фортепиано в транскрипции Листа или
Бузони, производят на меня ббольшее впечатление, чем в оригинале на
органе"".
И я сейчас же вспомнил устный рассказ Хайкина, который учился у
Александра Федоровича Гедике. Как известно, в России прекратили
производство водки в 1914 году, и возобновилось оно лишь в 1924-м. А
поскольку в те времена пост Председателя Совета Народных Комиссаров
занимал А. И. Рыков, то в народе водку сразу же стали называть
"рыковкой". Так вот Хайкин рассказывал, что Александр Федорович иногда
приглашал его к себе в гости и угощал настойкой, которую делал сам на
основе покупной водки. И напиток этот назывался "Рыков - Гедике" - по
аналогии с "Бах - Бузони".
В книге написано:
"В 1963 году я ставил "Хованщину" в флорентийском "Театро Комунале".
Основными солистами были артисты Большого театра... Хор, оркестр,
исполнители вторых партий - итальянцы. Ну как итальянцу объяснить, что
такое "мягкий знак", что такое "ю", что такое "я"? Простое слово "князь"
превращалось в "книази". Фразу "Грудь раздвоили каменьем вострым..."
один пел "груд", другой - "груди". Получалась какая-то чепуха".
А я прекрасно помню, как Хайкин вернулся из Италии и как он рассказывал
о своем визите в советское посольство для беседы с тамошним "атташе по
культуре":
- Этот тип мне сразу же объявил: "Дворник в американском посольстве
получает денег вдвое больше, чем я". А потом предложил мне записать их
адрес в Риме: "У нас тут индекс ихнее "эр"... Ну, это как наше "я" - только
перевернуть..." И он левой рукой мне показал, как надо перевернуть наше
"я", чтобы получилось "ихнее "эр""...
Хайкин - дирижер оперный, и для него важно, чтобы тексты, которые
приходится артистам петь, были удобочитаемыми. В книге эта тема
возникает множество раз.
"Переводы... опер делались лет сто тому назад и более. Они делались
тщательно с точки зрения соответствия каждого слова в отдельности, но
литературные достоинства фразы в целом никого не заботили.
Вспоминается фраза Проспера Мериме: "Перевод как женщина: если он
красив, он неверен, если он верен, он некрасив" (по-французски "перевод"
тоже женского рода)".
Другой предмет заботы Хайкина - соответствие исполнения замыслу
композитора. Он пишет:
"Я очень уважаю профессора М. И. Чулаки как первоклассного мастера и
широкообразованного музыканта. Но я выражаю резкое несогласие с тем,
что он позволяет себе прилагать руку к партитурам Чайковского, РимскогоКорсакова,
Прокофьева".
Как я понимаю, помянутый профессор мог себе это позволять, поскольку с
1963-го по 1970 год был директором и художественным руководителем
Большого театра. Но я тут же вспоминаю и менее деликатный отзыв
Хайкина об этом человеке - Борис Эммануилович цитировал какого-то
артиста, который в те времена любил повторять :
- А мне - что Чулаки, что портянки...
И еще на ту же тему:
"Вот случай, который знаю со слов В. И. Сука. Идет репетиция "Майской
ночи". Лбевко поет Дм. Смирнов. Первую песнь он поет так
импровизационно, с такими странными отклонениями и ферматами, что
совершенно невозможно понять логику его музыкального мышления. На
замечание дирижера он отвечает, что так намерен петь и дальше и что
вообще он "сам себе господин". Скандал. Сенсация. Далее В. И. Сук
цитирует свое письмо в редакцию "Русского слова" (которое было
помещено): "Когда г. Смирнов сказал мне, что он "сам себе господин", я
ему ответил, что я этого не отрицаю, однако он ни в коем случае не
господин мне и тем более не господин Римскому-Корсакову"".
Имя замечательного дирижера Вячеслава Ивановича Сука встречается на
страницах книги Хайкина великое множество раз. Борис Эммануилович
считал себя его учеником и очень часто о нем рассказывал. Я запомнил
такие истории.
В Большом театре один сезон пел тенор Викторов, обладатель сильного
голоса, но человек не вполне музыкальный и никакой артист. Его уволили.
При обсуждении состава труппы на следующий сезон кто-то заметил:
- Придется все-таки взять Викторова. Мы не можем обойтись без
"героического тенора".
Сук сказал:
- К этому "героическому тенору" возьмите себе героического дирижера, а
я с ним работать не буду.
В двадцатых годах в Москве появился Театр музыкальной драмы, и
В. И. Сука спросили, что он думает по этому поводу. Ответ был такой:
- Когда расходится муж с женой, то это - семейная драма. А когда
расходится оркестр с хором - то "музыкальная драма".
Хайкин в течение десятилетий был дружен с Николаем Семеновичем
Головановым, который, как известно, работал в Большом и в то же время
руководил Симфоническим оркестром на радио. Со слов Бориса
Эммануиловича я запомнил вот что.
Во время войны на радио не хватало музыкантов, которые играют на
духовых. Голованов обратился к военным, и ему прислали несколько
оркестрантов в погонах. Играли они вполне профессионально, но громко
отбивали такт своими сапожищами. Это вполне нормально на параде, но
совершенно невозможно во время звукозаписи. И Голованов нашел выход из
положения - он приказал концертмейстеру раздобыть несколько пар
валенок. Военных музыкантов переобули, и их топот стал неслышным.
Но возвращаюсь к книге Хайкина - в ней описано множество занятных
происшествий.
"...незадолго до войны в Театре им. К. С. Станиславского шла генеральная
репетиция оперы "Станционный смотритель" В. Н. Крюкова. После
репетиции В. И. Немирович-Данченко сказал молодым режиссерам:
"Константин Сергеевич перед смертью не просил вас выпускать лошадей на
сцену". Кто-то наивно спросил: "А почему, Владимир Иванович?"
Последовал ответ: "Надо же что-нибудь оставить и для цирка"".
Борис Эммануилович презабавно изложил историю создания одной из
современных опер:
"Наиболее тесно я был связан с Ю. А. Шапориным в период постановки
"Декабристов" в Театре им. С. М. Кирова. Постановка "Декабристов"
осуществлялась одновременно в двух театрах - в Москве в Большом и в
Ленинграде у нас (1953 год).
Я всячески доказывал, что не следует новую оперу ставить в двух театрах
одновременно. Композитор должен создать свой окончательный вариант,
работая с одной постановочной группой и с одним коллективом. А потом
этот вариант станет обязательным для всех последующих постановок. Но
меня не послушали. Пришлось работать параллельно с Москвой. Шапорин в
ту пору жил уже в Москве, в Ленинград он только приезжал, правда
довольно часто. В опере многое трансформировалось, пока она ставилась, а
иной раз и "превращалось в собственную противоположность". Время было
тревожное - только что отгремели бури по поводу "Великой дружбы"
Мурадели и "От всего сердца" Жуковского. С "Декабристами" было
несколько спокойнее - тема не современная, а историческая, но все же кто
его знает? Обжегшись на молоке, дули на воду. Из Москвы все время
поступал новый и новый материал. Поначалу у Шапорина в опере не
участвовал Пестель. Пестель, как известно, руководил южным обществом, а
опера была о петербургском восстании. Но как же "Декабристы" без
Пестеля? И вот в готовую уже оперу вошел Пестель. (Замечу в скобках, что
Ю. А. Шапорин это очень искусно сделал; Пестеля прекрасно пели А. С.
Пирогов, А. Ф. Кривченя, в Ленинграде отличный бас И. П. Яшугин.) Но
Пестелем не ограничилось.
Ставил спектакль в Москве Н. П. Охлопков. Это изумительный режиссер,
главное же то, что он обладал безграничной фантазией,
...Поділитися у соцмережах
