Жанр: Мемуары
Вокруг ордынки. Портреты.
...кого юбилея", 7 ноября, он пришел в дом Габричевских и
рассказал:
- Меня разбудили в семь часов утра. Какой-то дурак явился в наш коридор
и заорал через мегафон: "Дорогие товарищи! Поздравляю вас с
пятидесятилетием Великой Октябрьской социалистической революции!"
Часа через два я спустился на улицу и увидел, что все наши постояльцы
вышли из своих номеров и пребывают в некотором томлении. Вроде бы
такой великий праздник, а их забыли... Никто ими не занимается, никто ни
к чему их не призывает, никто ничего от них не требует... И тут на моих
глазах произошло нечто поразительное. Эти люди без всякого призыва,
непроизвольно, сами по себе построились в колонну и стали маршировать,
распевая "Варяга"...
Как это ни удивительно, но именно тогда, в тот самый "юбилейный год",
Ростислав Борисович получил от советской власти совершенно
неожиданный подарок. Как я уже упоминал, он поселился в пансионате, но
тут выяснилось, что просто так там жить нельзя. Обязательно надо было
питаться в их столовой, где пища была, во-первых, очень дорогая, а вовторых
- дурного качества. Климова это не устроило, и он решил покинуть
пансионат.
В тот момент, когда он складывал свои вещи, к нему в комнату явилась
уборщица, и он стал с нею прощаться.
- Как? - удивилась та. - Вы ведь только приехали...
- Да, - отвечал Климов. - Но тут у вас такой порядок: я обязан есть в
вашей столовой, а я этого не желаю...
- Ну и не ходите в столовую, - сказала уборщица. - И уезжать вам
никуда не надо... Живите себе на здоровье, а я никому об этом говорить не
стану.
И вот Ростислав Борисович стал существовать в пансионате нелегально. Это
нас очень веселило. Ну при какой еще власти, кроме советской, человек
может жить на курорте в номере с видом на море и притом совершенно
бесплатно?!
Климов был издательским работником, и от него я в свое время узнал
поразительную историю. Это случилось в тридцатых годах, накануне
Всемирной выставки в Париже. Как-то раз в известную московскую
типографию на Пятницкой улице явился старый наборщик. Он уже был на
пенсии и зашел к своим приятелям просто повидаться и поболтать. Между
прочим, он высказал такую мысль:
- В любой книге при желании можно обнаружить опечатку. Пусть самая
незначительная, но она всегда найдется.
- Хорошо, - сказали ему приятели, - а сколько времени тебе на это
потребуется?
- Я полагаю, самое большее - час.
- Давай поспорим на литр водки. Мы тебе сейчас дадим книгу. Если ты в
течение часа найдешь в ней опечатку, то мы тебе ставим литр. Если не
найдешь, ты нам ставишь. Идет?
- Идет, - сказал старый наборщик.
Тогда его молодые коллеги, посмеиваясь, открыли сейф и вытащили оттуда
сверток. В нем была уникальная книга - напечатанная едва ли не в
единственном экземпляре, золотой краской, на лучшей бумаге недавно
принятая "сталинская конституция". А предназначался этот уникальный
экземпляр для витрины в советском павильоне на Всемирной выставке.
Разумеется, там было выверено все - до последней запятой.
Старый наборщик тщательно вымыл руки, уселся за стол и развернул
пергаментную бумагу...
- Ну, привет, - сказали ему приятели, - через час купишь нам водку...
Но они не успели дойти до двери, как услышали голос старика:
- Постойте, постойте...
И он указал им на титульный лист. Там в слове "ГосполиТиздат" вместо
первой буквы "т" была напечатана буква "п"...
Легко вообразить, что бы произошло, коли "сталинская конституция" с
подобной опечаткой попала на витрину в парижском павильоне. Ктонибудь
из эмигрантских журналистов это бы заметил и предал гласности.
После чего все люди, так или иначе причастные к выпуску книги, были бы
объявлены "вредителями" и отправлены в ГУЛАГ... А может быть, и прямо
на тот свет. Так что надлежало бы купить старику не литр водки, а целую
цистерну.
Ростислав Борисович Климов - один из самых занятных собеседников,
каких я знаю. Он не просто умен и остер, в некоторых случаях он прибегает
к особенному приему, который сам называет - "трогать за вымя". Что это
означает, легче всего показать на примере.
Как-то в коктебельский дом Габричевских была приглашена супруга
знаменитого балетмейстера Игоря Моисеева - Тамара. В те годы она была
хозяйкой самой большой тамошней дачи, одевалась с вызывающей
роскошью и соответствующим образом себя вела. За столом она сейчас же
объявила присутствующим, что только что вернулась из Испании.
- Простите, - обратился к ней Климов, - а в каком качестве вы там
были?
- Я была в Испании с нашим ансамблем, - отвечала важная гостья.
- Простите, - опять заговорил он, - с каким это "вашим ансамблем"?
- С Государственным ансамблем Игоря Моисеева.
- А! Это который - "Березка"?
- Да нет же! - с возмущением возразила дама.
- Понимаю, понимаю! - подхватил Климов. - Вы из Ансамбля песни и
пляски Советской Армии...
- Ничего подобного!.. У нас свой ансамбль...
- Значит, есть целых три таких ансамбля: ваш, "Березка" и этот
армейский?
- Ну конечно!
- Это очень интересно, - продолжал Климов. - Вы, пожалуйста, меня
простите. Я в этом совсем не разбираюсь... Так, значит, это все разные
ансамбли?..
- Да, разумеется!
- Простите, а чем они все-таки отличаются друг от друга?
Ну и так далее... Разговор еще некоторое время продолжался в этом же
русле, а затем Ростислав Борисович несколько переменил тактику. В
течение второй половины вечера он то и дело просил у Тамары Моисеевой
прощения: дескать, он вовсе не хотел ее обидеть, он просто очень далек от
балетного мира и т. д. и т. п.
Вот что означает выражение Климова - "трогать за вымя".
У моего приятеля Олега Стукалова, мужа Ольги Северцовой, в
шестидесятых годах был автомобиль - серая "Волга". Наличие этой
машины предопределило появление в доме Габричевских весьма занятного
человека - шофера по имени Тихон Иванович Касаткин.
Стукалов познакомился с ним в день приобретения своей "Волги", тот стоял
возле автомобильного магазина среди прочих водителей, предлагающих
свои услуги покупателям. Тихон Иванович осмотрел машину, сел за руль и
повез хозяина на дачу в Переделкино. Они с Олегом понравились друг
другу, и Тихон Иванович взялся постоянно следить за состоянием этого
автомобиля.
Тихон Иванович был из тульских мужиков - высокого роста, щекастый и
лысоватый. Голос у него был низкий и с хрипотцой, говорил он напевно, с
весьма характерными интонациями, да к тому же то и дело прибегал к
"ненормативной лексике".
Основным местом его работы было авиационное министерство, Тихон
Иванович возил какого-то тамошнего начальника, про которого, в
частности, говорил:
- Такой, понимаешь, человек - заместитель министра... И такое,
понимаешь, у него горе - теща на ходу ссытся...
Тихон Иванович показывал нам фотографию, где они были сняты вдвоем. И
если бы на этот снимок взглянул кто-нибудь совсем посторонний, то он бы
затруднился определить, кто - шофер, а кто - заместитель министра.
Почти все истории Тихона Ивановича были в той или иной мере
драматичны. Он, например, говорил:
- У нас в министерстве кассир, понимаешь, семьдесят три года... Овдовел,
да и женился на сорокалетней, понимаешь, бабе... Мы ему говорим:
"Петрович, как же ты справляешься?" А он нам отвечает: "Пусть струны
порваны, аккорд, понимаешь, еще рыдает..."
Или такое:
- У меня в квартире сосед, летчик, понимаешь, испытатель... Тут приходит
пьяный, на ногах не стоит... В комнату к себе зашел, так и повалился на
застеленную кровать... И все отверстия у него открылись... Утром жена
взяла покрывало, одеяло, подушку - все прямо на помойку... А потом и
говорит ему: "Ты - подлец неисправимый..." И ушла. Так он теперь и
живет один... "Ты, - говорит, - подлец неисправимый"...
Тихон Иванович был мужик неглупый и с хитрецой. Меня он называл
Мишей, композитора Н. Н. Сидельникова - Колей, а Стукалова, как
хозяина, непременно - Олег Николаевич.
Помню, подъехали мы на машине к сельскому магазину. Тихон Иванович
был за рулем, а в непосредственной близости от него какой-то местный
парень усаживался на велосипед и в то же время засовывал в карман только
что купленную бутылку водки. Тихон Иванович повернулся к нему и своим
хриплым голосом громко произнес:
- Опять пьянствуешь?!
Малый вздрогнул и чуть не выронил свою бутылку.
Как-то теплым ноябрьским днем мы гуляли по пустынному Коктебелю.
Вышли на балюстраду у Дома писателей и увидели сидящую на скамейке
пару. Это были старичок и старушка - седенькие и чистенькие, как белые
мышки. Они любовались морским пейзажем и тихонько переговаривались.
Увидев их, Тихон Иванович умилился и сказал:
- Вот дожили, понимаешь, до глубокой старости... А теперь сидят и
трандят...
Весьма живую реакцию вызвала у него большая картина Н. А. Северцовой,
где изображены сидящие за столом собутыльники. Впервые взглянув на нее,
Тихон Иванович не без зависти произнес:
- Хорошо сидят... Никто никому не грубит.
Это было сказано настолько точно, что за этой картиной так и закрепилось
название - "Никто никому не грубит".
Габричевские Тихона Ивановича очень любили. А он в особенности уважал
Александра Георгиевича, только не умел правильно произносить его
фамилию, говорил - "профессор Горбачевский". И была у Тихона
Ивановича мечта - пригласить Наталью Алексеевну с мужем к себе в
гости. В конце концов это осуществилось: Габричевские, Олег Стукалов,
Ольга Северцова и автор этих строк побывали у него. Мы познакомились с
его женой, дочкой, зятем, и нас там отменно угостили. Тихон Иванович
радовался как ребенок...
В начале 1968 года Александр Георгиевич заболел воспалением легких.
Врачи были настроены мрачно: у больного была очень высокая
температура, он то и дело впадал в забытье... И вот я помню, как-то днем в
квартиру Габричевских нежданно-негаданно зашел Тихон Иванович. Он
был несколько возбужден, судя по всему, распил с кем-то бутылочку. И
конечно же он пожелал видеть "профессора Горбачевского". Его пытались
остановить, но он решительно прошел в комнату, где лежал больной, и стал
его подбадривать на свой манер - несколько раз повторил такую фразу:
- Александр Георгич, воздержись умирать!..
Это было и смешно, и невероятно трогательно. У меня и сейчас на глазах
слезы, я так и слышу его хрипловатый басок:
- Александр Георгич, воздержись умирать!..
Когда я опубликовал свою "Легендарную Ордынку", кое-кто упрекал меня:
дескать, в рассказе о писателе Льве Никулине я ни словом не упомянул о
том, что у этого человека была недобрая слава. Чтобы избежать подобных
упреков на сей раз, я решаюсь начать эту часть моего повествования
довольно ехидной эпиграммой, которую в свое время сочинил Эммануил
Казакевич:
Никулин Лев, стукачнадомник,
Весною выпустил
трехтомник.
Рекою мутной, в три струи
Его творения текли
И низвергались прямо в
Лету,
И завонялась Лета к лету.
Но в этих строках есть некая несообразность. Стукач не может быть
надомником, он должен покидать свое жилище, чтобы общаться с теми
людьми, на которых пишет доносы. А Лев Никулин действительно был и
слыл человеком нелюдимым.
Он родился в 1891 году. Отец его Вениамин Иванович - актер и известный
в тогдашней России театральный антрепренер - был евреем, но в свое
время крестился. А история его "обращения" весьма любопытна, помнится,
об этом писал в одной из своих книг знаменитый театральный критик А. Р.
Кугель.
Впрочем, В. И. Никулин опубликовал и собственные мемуары, где также
повествуется о том, как и по какой причине происходило его крещение.
Этот эпизод представляется мне настолько интересным и - увы! -
характерным, что я не могу отказать себе в удовольствии привести
несколько отрывков из его книги "Записки театрального директора",
которая вышла в Нью-Йорке в 1942 году. (После семнадцатого года
Вениамин Иванович жил в эмиграции.)
В 1894 году труппе Никулина предстояли гастроли во Владикавказе. Все
дела были улажены, уже арендован местный театр, и оставалась последняя
формальность - представиться тамошнему начальству. А этот город
являлся столицей Терского казачьего войска, и главной фигурой там был
атаман - генерал С. В. Каханов.
"- Пожалуйте! Вас, господин антрепренер, просят господин полицмейстер,
- сказал мне вестовой. Полицмейстером же тогда во Владикавказе был
барон Унгерн-Штернберг, из военных.
Я вошел в кабинет. Барон-полицмейстер весьма любезно пригласил меня
сесть у его письменного стола, предложил из золотого портсигара папиросу
и сам, собственными руками поднес мне зажженную им спичку для
закуривания.
Потом начался у нас обычный милый разговор. Шеф полиции стал
расспрашивать о труппе и полюбопытствовал в шутливом тоне, есть ли в
труппе интересные актрисы и т. п. Говорил он далее, что Владикавказ город
небольшой, но богатый и здесь очень любят театр. Предсказывал блестящие
сборы и вообще большой успех.
Тут наступил момент для меня весьма тяжелый. Изобразив на своем лице
самую милую улыбку и придав своему голосу наивозможную сладость, я
легко, без тревоги и нажима, сказал:
- Знаете, господин барон, - у меня в труппе из состава не менее как в
30 человек артистов имеется... всего только... три... еврея.
- Ев-ре-и?.. Аусгешлосен! Ни в каком случае. Да мой генерал под страхом
смертной казни сего не допустит! Замените их немедленно, - сурово
промолвил начальник полиции.
Наступила пауза - тягостная, хотя и недолгая.
- Но я... я сам... еврей!
Воцарилась гробовая тишина. Затем со своего кресла поднялась грузная
фигура полицмейстера, и он совсем другим голосом строго спросил меня -
остановился ли я в гостинице и дал ли я уже свой паспорт для прописки?..
Я, конечно, уже не сидел больше, а стоял, и папироса давно потухла и
выпала из моих рук. Я успокоил его, что приехал лишь сегодня утром.
Переоделся на вокзале и прямо поехал в городскую управу, в театр и к нему
представиться.
- Ну так вот что: вечером, сегодня же, есть поезд на Ростов, и вы уезжайте
с ним безотлагательно! Чтобы начальник области, наш атаман, даже не знал
об этом казусе. Ух ты, Боже мой! Вот так штука... И помните, вернуться
сюда вы можете только христианином. Затем-с желаю всех благ и... с
Богом!
Я склонил голову как от тяжелого удара и покинул кабинет полицмейстера,
но уже без рукопожатий".
Вениамину Ивановичу было от чего прийти в отчаянье. Ситуация грозила
ему полным разорением - он уже выдал актерам аванс и заплатил за
аренду театрального здания. Далее Никулин описывает, как он вернулся к
своей семье в Житомир и там обратился к некоему священнику Кудрявцеву,
который на просьбу о крещении отвечал:
"...Так, так... Ну что ж, хорошо, сын мой. Вот через несколько дней у нас
предстоит праздник Успения Пресвятыя Богородицы, приходите тогда в
церковь мою. Мы вас будем оглашать. Потом еще раза два устроим такое же
оглашение и, с Божией помощью, в ближайшее время и совершим над вами
обряд Святого Крещения".
Вениамин Иванович на это не решился, к тому же его испугало загадочное
для него слово "оглашение", а потому было решено обратиться к немецкому
пастору. Тут выяснилось, что переход в Лютеранство дело канительное и
формальности, связанные с этим, занимают около четырех месяцев. Но
притом "каждый пастор имеет право и даже обязан окрестить кого угодно в
немецкую веру, если алчущий крещения опасно болен и находится при
смерти".
Словом, Никулин притворился умирающим, к нему явились пастор и
полицейский чиновник, и обряд был совершен. Через два дня
"новопросвещенный лютеранин" вновь отправился во Владикавказ, где все
устроилось наилучшим образом:
"Теперь документы мои оказались в полном порядке. И баронполицмейстер
стал опять гостеприимно угощать меня папиросами из
золотого портсигара, хлопая по плечу запанибрата".
Но вернемся к моему герою, сыну этого выкреста - Льву Никулину.
Насколько мне известно, он вместе с братьями и сестрами вырос в Одессе.
Помнится, рассказывалась такая история: когда будущему писателю
исполнилось пятнадцать, ему очень хотелось вместе со сверстниками
вечерами прогуливаться по Дерибасовской улице. Взрослые, разумеется,
возражали, и на этой почве возникали конфликты. В спор вступала
восьмидесятилетняя бабушка, говорившая внуку:
- Левочка, ну почему мне не хочется на Дерибасовскую?..
В 1911 году Л. В. Никулин стал студентом Московского коммерческого
института, тогда-то и началась его литературная карьера. Он писал
театральные рецензии, фельетоны, а также сценки для театра миниатюр
"Летучая мышь". Он познакомился и подружился с Александром
Вертинским и иногда писал для него тексты песен.
Именно в те времена Никулин сочинил четверостишие, которому была
суждена весьма долгая жизнь - его помнят даже люди моего поколения:
У кошки четыре ноги,
Позади ее длинный хвост,
И тронуть ее не моги,
Несмотря на малый рост.
В официальной советской биографии Льва Вениаминовича говорится, что
во время Гражданской войны "он пишет политические сказки-агитки,
героическую феерию "Все к оружию", памфлеты на гетмана Петлюру и
"прочих до власти охочих""... Но притом Никулин был отнюдь не чужд и
влияниям "серебряного века", а доказательством тому служит его книга,
вышедшая в 1918 году в Москве (издательство "Зеленый остров"), -
"История и стихи Анжелики Сафьяновой 1913 - 1918 с приложением ее
родословного древа и стихов, посвященных ей". Это - литературная
мистификация, нечто вроде волошинской "Черубины де Габриак", и там
есть вовсе не дурные строки:
В тяжелые барки сбегают рабы,
Как было в галерах старого флота.
И как не устали вставать на дыбы
На мосту лошади Клодта?
У меня есть все основания полагать, что Лев Никулин, как и весьма многие
интеллигенты его поколения, в свое время вполне искренне принял
революцию и стал преданно служить советской власти. В 1921 году в
составе дипломатической миссии он уехал в Афганистан, где провел
полтора года. В дальнейшем его отправляли во Францию, в Испанию, в
Турцию, где, надо полагать, он выполнял какие-то поручения
"компетентных органов". И он до самых последних лет своей жизни был,
что называется, "выездной", с 1956-го по 1966-й всякий год лечился на
одном из французских курортов.
Насколько я могу судить, функции, которые доводилось выполнять
Никулину, были сходны с теми, что поручались Илье Эренбургу. Но если
последний пользовался расположением либеральной советской
интеллигенции, то первый ею порицался...
Притом Лев Вениаминович, когда мог, старался делать добро. Так, в конце
пятидесятых годов он познакомился и даже подружился с вдовою Ивана
Бунина - Верой Николаевной. В те дни она бедствовала, и Никулин помог
ей продать часть архива в Советский Союз, и он же доставлял в Париж
причитающиеся ей деньги.
Я полагаю, что в тридцатых годах Лев Вениаминович окончательно
прозрел, понял, что на самом деле представляет собою большевицкий
режим. Ему, как умному человеку, стало ясно, что изобретенная Лениным и
усовершенствованная Сталиным страшная машина может в любой момент
убить или превратить в лагерную пыль каждого человека - и министра, и
академика, и дворника... Здесь не могли помочь ни лояльность власти, ни
искренняя ей преданность - спасал только случай, только везение...
Мой отец, который дружил со Львом Вениаминовичем в течение сорока с
лишним лет, говорил о нем:
- Это - ужаснувшийся.
В те годы, когда я его знал, Никулин был домоседом и регулярно общался с
ничтожно малым количеством людей. Если же он попадал в какую-нибудь
компанию, то вовсе не участвовал в общих беседах. Его соседка и
приятельница Лидия Русланова говорила:
- Пришел Никулин и намолчал полную комнату.
Впрочем, у нее-то он иногда разговаривал. Однажды, глядя на дорогие
картины, ковры, антикварную мебель, Лев Вениаминович сказал хозяйке:
- Раздай все мне и иди в монастырь.
Пожалуй, лишь однажды я видел его совершенно раскованным и
оживленным. Он несколько подвыпил и пустился в воспоминания о
дореволюционном Петербурге. А поскольку никого из старых
петербуржцев, кроме Ахматовой, за столом не было, Никулин адресовал
свои речи именно ей. Он говорил:
- Ах, какие там были заведения! Например, на Гороховой у мадам Жерар...
Всего пять рублей, а какие девочки! Анна Андреевна, вы помните?
- Лев Вениаминович, ну откуда я могу это помнить? - отвечала Ахматова,
с трудом сдерживая смех.
Повторяю, я видел это только один раз. Он даже в семейном кругу был
необычайно сдержан, но тут он не боялся выказывать свой ум и
свойственное ему чувство юмора. На Ордынке вспоминали такую его шутку:
когда Никулину в свое время сообщили о том, что его жена родила двойню,
он произнес:
- Нищета стучится в ворота моего дома.
Он говорил:
- Я придумал тему для диссертации на соискание степени доктора
филологических наук: "Адам Мицкевич и мадам Ицкевич".
Я помню, как Лев Вениаминович рассказывал о своей встрече с
В. В. Шульгиным, который, как известно, был антисемитом (он тогда
снимался на "Ленфильме" в картине "Дни"):
- Шульгин мне все время жаловался: "Этот автор сценария Владимиров...
этот Владимиров..." Я говорю: "Какой это Владимиров? Это что -
Вайншток?" Шульгин посмотрел на меня, сделал правой рукой брезгливый
жест и говорит: "Наверно, Вайншток..."
В начале шестидесятых годов Никулин лежал в урологическом отделении
одной из московских клиник. Выйдя оттуда, он привез домой весьма
оригинальный подарок, который ему преподнесли соседи по больничной
палате. Это была стеклянная "утка", а на ней была выгравирована надпись:
"Ссы спокойно, дорогой товарищ".
Лев Вениаминович любил сочинять шуточные стихи и эпиграммы. Я до сих
пор помню четыре строчки из его стихотворения, в котором перечислялись
по именам все литературные дамы пятидесятых годов:
Вот Маргарита Алигер -
Милейшая из всех мегер,
Милее, чем мадам Адалис,
Как вы, конечно,
догадались...
На развернувшуюся в "Литературной газете" дискуссию о "положительном
герое" Никулин реагировал так:
Положительный герой
Иметь не должен геморрой
-
Это нетипично,
Да и неприлично.
Человек чрезвычайно умный и язвительный, Лев Вениаминович прекрасно
знал цену советской литературе и большинству своих "собратьев по перу".
Он говорил:
- Наши дураки так пишут пьесы о Пушкине: няня Арина Родионовна
говорит поэту: "Эх, Сашенька, дожить бы тебе до того времечка, когда
Владимир Ильич будет громить народников!.."
Если бы меня кто-нибудь спросил, знавал ли я в течение моей жизни хоть
одного настоящего русского писателя, я бы наверняка назвал имя Павла
Нилина. Он был отцом моего близкого друга Александра, и я более или
менее регулярно общался с ним в течение многих лет.
Это началось в те самые годы, когда к Павлу Филипповичу пришла
довольно громкая слава: во времена хрущевской "оттепели" он опубликовал
две повести - "Жестокость" и "Испытательный срок". Вещи эти служили
наглядным и убедительным доказательством того, что с момента
возникновения советской власти честность, порядочность, верность долгу
стали качествами весьма нежелательными и любой человек, этими чертами
наделенный, был обречен на конфликт с большевицким режимом.
Нилин почти никогда и ни с кем не говорил серьезно, в его словах
постоянно звучала ирония, и не только по отношению к собеседнику, но и к
себе самому. Кстати сказать, нечто подобное было свойственно Чуковскому,
с которым Павел Филиппович был в приятельских отношениях - оба жили
в Переделкине. Однажды они шли вдвоем вдоль лесной поляны и вдруг
заметили пробегавшего хорька. Чуковский очень оживился и предложил:
- Давайте его ловить!
На это Нилин отвечал:
- Вам, Корней Иванович, уже восемьдесят лет, и вы вполне можете
позволить себе ловить в лесу хорька. А я еще не достиг столь почтенного
возраста и потому не могу принять в этом участия.
Бывало, заходишь к ним домой, Нилин появляется в дверях своего кабинета
и объявляет:
- Я, как русский писатель, люблю отвлекаться от работы.
Звонишь к ним, и он говорит по телефону:
- Вот сижу пишу... Пытаюсь стать писателем...
Нилин был сценаристом фильма "Большая жизнь", который упоминался в
печально известном постановлении ЦК партии, а режиссером этой ленты
был Леонид Луков. В семидесятых, кажется, годах Павлу Филипповичу
позвонил по телефону Алексей Каплер и сказал:
- На Новодевичьем кладбище установлен памятник Лукову, и мы будем его
открывать. Вы с ним когда-то работали, и хотелось бы, чтобы вы пришли
сказать несколько слов.
- Я не умею говорить то, что в таких случаях требуется, - отвечал ему
Нилин.
- Ну и прекрасно, - продолжал настаивать Каплер, - очень хочется,
чтобы прозвучало что-нибудь неординарное...
- Ну, я могу так сказать о Лукове: покойный любил только две вещи -
жратву и начальство...
Словом, Павел Филиппович на открытие этого памятника не пошел.
Александр Нилин мне рассказывал:
- У нас дома раздается телефонный звонок. Отец берет трубку. Звучит
женский голос: "Здравствуйте, Павел Филиппович. С вами говорит завуч
школы, в которой учится ваш сын Саша..." - "А-а! Здравствуйте, Берта
Абрамовна!.." А ее зовут Ревекка Борисовна... Ну мог ли я после этого
приносить из школы хорошие отметки?..
У Нилиных на переделкинской даче долгое время не было телефона, а
потому звонить приходилось из Дома творчества писателей. Однажды,
явившись туда с этой целью, Павел Филиппович застал в вестибюле
Мариэтту Шагинян, которая никак не могла соединиться с нужным
номером. Нилин вызвался ей помочь, и ему это сразу же удалось. Окончив
свой разговор, старая писательница с благодарностью на него взглянула и
спросила:
- А как тебя зовут?
- Павел, - отвечал тот.
Тогда Мариэтта повернулась к сидящей при дверях вахтерше и произнесла:
- Способный у вас этот Павел.
Старушка приняла Нилина за одного из служащих в Доме творчества.
Павел Филиппович замечательно отзывался о газете "Литература и жизнь",
в которой обыкновенно печатались советские авторы второго и третьего
разряда. Он говорил:
- Мне очень трудно читать эту газету. Там пишут так: "А я учился
поэтическому мастерству у Сидорова и буду учиться!" А кто такой этот
Сидоров и кто это пишет - мне совершенно неизвестно...
Он так поучал своего сына:
- Ты уже должен сам зарабатывать. Тебе уже пора что-нибудь в дом
принести и сказать отцу: "На, старик, поешь, поклюй, потрогай руками..."
Вспоминаются мне и отдельны
...Поділитися у соцмережах
