Жанр: Журнал
Этика михаила булгакова
...у, что все коровьевские шутки есть хулиганство, но особенно -
в Варьете и вокруг него. Достается и правым и виноватым - даже таким абсолютно
невинным получателям чертовых денег, как профессор Кузьмин. И не получавшим -
тоже. Это Семплеяров и его жена, опозоренные перед огромным залом; конферансье,
которому простенько и без затей откручивают голову. Хулиганство захлестывает
самую отдаленную периферию Варьете, когда Коровьев заставляет петь хором
зрелищное учреждение.
В некоторых случаях (с Семплеяровым, у "Грибоедова", в Торгсине) фокусам
Коровьева придан специфический уличный оттенок: стерпи мое хулиганство, тогда я
тебя не трону. Схема хулиганского поведения, возможно, даже интернациональная,
но в довоенной Москве распространенная настолько, что она казалась сугубо
московской. Идет человек по улице, к нему подходит какой-нибудь вроде Коровьева
- "рожа совершенно невозможная!" - и говорит, например: "Сволочь, дай закурить!"
Или даже вежливо - "гражданин", - но результат один: дашь - отделаешься одной
затрещиной, а вдруг и вообще пронесет. Не дашь - три оплеухи как минимум.
Вариант схемы еще более гнусный: с подсадной уткой. Двое-трое стоят в
подворотне, а к прохожим пристает мальчишка - кривляется, дерзит, клянчит
деньги. Если выйдешь из терпения и хоть гаркнешь на него, немедля рядом окажутся
те, из подворотни, горящие праведным гневом - ребенка обидели! Тут тремя
оплеухами дело не обходилось, били жестоко. Вот по этой, последней схеме
действуют Коровьев с Бегемотом в Торгсине, когда Бегемот жрет все подряд с
прилавка, а Коровьев слезливо витийствует: "...Бедный человек целый день починяет
примуса; он проголодался... а откуда же ему взять валюту?" (766).
Вся свита Воланда хулиганит; все они во главе с принципалом - дьяволо-люди, и
многие человеческие слабости им не чужды. Но целен один Коровьев; его маска
подобрана идеально под хулигана из подворотни - самого мерзкого, с подручным
мальчиком. Он один носит человеческую маску постоянно, у него всегда ернический
образ - даже на балу. Он сросся со своим обликом так же, как и со своей
хулиганской функцией, ибо этот облик идеально совпадает с функцией.
Явный диссонанс с величественным обликом Воланда! Однако он ближе всех к
Воланду, и ему поручены самые свирепые и самые значащие фокусы, почти все
окрашенные хулиганством. Перечислим их.
Коровьев:
• указывает путь на эшафот Берлиозу;
• доносит на Никанора Ивановича;
• разбрасывает червонцы;
• приказывает оторвать голову Бенгальскому;
• устраивает дамский магазин, "покупательницы" которого расплачиваются публичным
позором.
За ним:
• расправа с Семплеяровым;
• страшное предсказание буфетчику;
• фокус с поющим учреждением;
• наконец, два поджога - "Грибоедова" и Торгсина.
Невозможно представить себе, что весь этот функциональный ряд только окрашен
ерничеством и наглостью. Напрашивается мысль, что хулиганство само по себе есть
функция, преследующая некую цель.
То же самое мы заподозрили, рассуждая о хулиганстве Азазелло, но теперь
появилось что-то вроде догадки: фокус с червонцами оказался пародией на власть,
причем в вопросе, важном идеологически и неразрывно - по контексту - связанном с
правовыми беззакониями, творимыми властью.
...Оставим на время Коровьева и в поисках ответа перейдем к последнему чину свиты,
Бегемоту.
19. Похититель голов
Очаровательнейший из персонажей "Мастера", куда более живой и реалистически
выписанный, чем оба заглавных героя, - "кот, громадный, как боров, черный, как
сажа или грач, и с отчаянными кавалерийскими усами" (466). Маску кота, не менее
традиционную, чем маску пуделя, носит "демон-паж", лучший шут, "какой
существовал когда-либо в мире" (795). Я привел первые и последние в книге
авторские слова о Бегемоте. Этот человек-черт олицетворяет шутовскую стать
Мефистофеля. В многослойном гетевском образе она из главных: Мефисто - остряк,
бонмотист, веселящий иногда сам себя; родство и обозначено именем: Бегемот. При
первом явлении Мефисто Фауст декламирует: "Я нечисть ввел себе под свод! //
Раскрыла пасть, как бегемот"[72 - "Фауст", с. 74.].
По-видимому, в "Фаусте" это сравнение употреблено не случайно. История доктора,
соблазняемого дьяволом, построена как перифраз Книги Иова (о чем еще будет
речь), и сам Яхве, обращаясь к Иову, приводит бегемота как пример силы
несокрушимой, не доступной никому из смертных - только Богу[73 - "...Это - верх
путей Божиих; только Сотворивший его может приблизить к нему меч свой" (Иов XL,
14.)].
Бегемот - на все руки мастер, он поспевает везде. В Варьете показывает фокусы, в
том числе палаческий фокус с отрыванием и надеванием головы Бенгальскому - как
некий Персей... В компании с Азазелло он расправляется с Варенухой и Поплавским,
вместе с Коровьевым орудует у "Грибоедова" и в Торгсине. Он обычно
несамостоятелен; чаще всего он оказывается рядом с первым слугой Воланда, так
что принципал называет их "неразлучной парочкой". Но специализация у него есть.
Дело Бегемота - поджоги. Для них он и снабжен примусом; а "нехорошую квартиру"
он поджигает один[74 - Члены свиты Воланда взаимозаменяемы в части отношений с
внешним миром, например, все минимум по разу работают палачами. Это нельзя
упускать из виду при анализе: основные действующие лица многофункциональны как
драматургические герои; "Мастер" во многом сработан как пьеса.]. Кошка - символ
домашнего уюта, "древнее и неприкосновенное животное", как сказал сам Бегемот. И
примус ему дан неспроста - ревущий аппарат был символом домашней жизни после
революции даже в Москве, где газовые плиты почему-то бездействовали. Так вот,
если один символ дома поджигает квартиру при помощи другого символа, это уже
страшно, это - символ ненависти к такому дому...
Итак, о самостоятельных деяниях Бегемота.
Он является к какому-то "председателю Зрелищной комиссии" (при любви молодого
государства к учреждению всяких комиссий такая могла быть вполне). Является с
обычной хулиганской дерзостью, напрашиваясь на скандал. Чиновник орет на него:
"Я занят!" - но Бегемот еще добавляет дерзости, и тот реагирует естественным
образом: "Вывести его вон, черти б меня взяли!" - на что Бегемот ласково
ответствует: "Черти чтоб взяли? А что ж, это можно!" (606), и за письменным
столом Прохора Петровича оказывается "пустой костюм"; ни головы, ни рук из этого
костюма не торчит. Костюм не ощущает никаких неудобств - как всегда, кричит на
каждого входящего, более того: "И пишет, пишет, пишет! С ума сойти! По телефону
говорит! Костюм!" (607).
Тут, разумеется, всплывают сразу две сильные ассоциации: со щедринским
безголовым градоначальником и со страхом перед словом "черт", характерным для
гоголевских персонажей. Вспоминается укоризненная речь Ивана Ивановича: "Вот,
таки нужно помянуть черта. Эй, Иван Никифорович! Вы вспомните мое слово, да
будет уже поздно..." Примерно то же говорит "красавица-секретарь" своему
принципалу: "Я всегда, всегда останавливала его, когда он чертыхался!"
Первая ассоциация весьма многозначительна: объектом щедринской сатиры были не
мелкие чиновники, а верхушка Российской империи. Вторая, гоголевская ассоциация
несет маскировочную нагрузку: получается безобидная насмешка над суеверием,
которое выглядело комически еще сто лет назад. Но одновременно в этом содержится
указание на источник, прямо комментирующий тему; на произведение, в котором
чертыханье служит стержнем всего действия.
Обратимся к этому источнику, оставив на время в стороне Бегемота с его трюками,
ибо тема черта, уносящего голову, пронизывает весь роман, начинаясь сейчас же за
эпиграфом, в названии первой главы: "Никогда не разговаривайте с неизвестными".
Это перифраз названия рассказа Эдгара По: "Never Bet the Devil Your Head"[75 -
Цит. по изданию: Эдгар Аллан По. Полное собрание рассказов. М., 1970. Номера
страниц - в тексте, в скобках.]. В современном квалифицированном переводе
название звучит: "Не закладывайте черту своей головы", но во всех
дореволюционных изданиях слово "never" переводилось. Например, в сытинском
издании: "Никогда не закладывайте дьяволу своей головы"[76 - Э. А. По.
Необыкновенные рассказы. М., 1908, кн. 7. Предположительно, Булгаков пользовался
этим изданием.].
В рассказе Э. По некий господин любит чертыхаться настолько, что его зовут
Накойчертом, причем персонаж-рассказчик постоянно пытается его обуздать. По ходу
действия Накойчерт и рассказчик забредают на крытый мост. "Внутри было жутковато
и темно... Я почувствовал, как у меня сжалось сердце" (с. 337). Это первая прямая
параллель, мы помним обстановку на Патриарших: не было никого, "пуста была
аллея". Следующая: "Путь нам преграждает довольно высокая калитка в виде
вертушки" - то же самое на Патриарших, дорогу Берлиозу преграждает турникет (это
реалия; у входов на московские бульвары стояли стальные вертушки).
Мистер Накойчерт почему-то не желает пройти через вертушку, как все люди, а
хочет перепрыгнуть через нее. "Пусть черт возьмет его голову!" - восклицает он,
рассказчик открывает было рот, чтобы пожурить его за упоминание черта, как вдруг
появляется хромой господин. Накойчерт мгновенно понимает, кто это; однако он
упрям и отступать не хочет. То есть экзекуция совершается по требованию и в
присутствии дьявола, но в то же время из-за глупого упрямства человека.
Накойчерт решает прыгать, и тогда черт "...схватил его за руку и сердечно потряс
ее, - глядя все это время ему прямо в лицо с выражением самой искренней и
нелицеприятной благосклонности" (с. 339). Сравните с текстом "Мастера": "Тут
иностранец отколол такую штуку: встал и пожал изумленному редактору руку,
произнеся при этом слова: - Позвольте вас поблагодарить от всей души!" (429).
Я уже высказывал предположение, что Воланд благодарит не ради юродства, а
серьезно: мол, спасибо, теперь ты в моей власти. Вспомним, что сказал перед тем
политичный редактор: "...Большинство нашего населения сознательно и давно
перестало верить сказкам о боге" (428). Мы это квалифицировали как ложь, ибо
какая там сознательность - под давлением гигантской пропагандистской машины, при
повсеместно закрытых церквах!
Продолжим движение по рассказу По. Перед прыжком легкомысленного Накойчерта
дьявол "минутку помолчал, словно в глубоком раздумье, а затем взглянул вверх и,
как мне показалось, легонько усмехнулся" (с. 339, 340).
Эту мизансцену Булгаков переигрывает в начале беседы на Патриарших: "Он
остановил свой взор на верхних этажах, ослепительно отражающих в стеклах
изломанное и навсегда уходящее от Михаила Александровича солнце... чему-то
снисходительно усмехнулся..."
Наконец, мистер Накойчерт прыгает - позволю себе каламбур, очертя голову, и
падает, так и не достигнув цели, не выйдя с моста: "Не успел я и глазом
моргнуть, как мистер Накойчерт упал навзничь" (с. 340). Сравним: "Стараясь за
что-нибудь ухватиться, Берлиоз упал навзничь..." (463), - не добежав до телефонной
будки. Но основное совпадение далее: "...Пожилой господин... бежит, прихрамывая,
прочь, поймав и завернув в свой фартук что-то, тяжело упавшее сверху..." В
"Мастере" голова также падает: "...Выбросило на булыжный откос круглый темный
предмет", а затем на другом конце романа, в главе 19-й, оказывается, что и ее
утащил черт: "Голову у покойника стащили из гроба", - говорит Азазелло. Отвечая
на вопрос Маргариты о покраже, он прямо называет виноватого: "Черт его знает
как! ...я, впрочем, полагаю, что об этом Бегемота не худо бы спросить. До ужаса
ловко сперли" (539, 640). Обыгрывается и чертыханье: Азазелло появляется, стоит
лишь Маргарите подумать о Мастере: "Ах, право, дьяволу бы я заложила душу, чтобы
только узнать, жив он или нет!" (И сейчас же следующая фраза - встык: "Интересно
знать, кого это хоронят с такими удивительными лицами?" - о безголовом трупе
Берлиоза...)
Булгаков следует за Э. По буквально до конца заимствованного сюжета. У По
рассказчик говорит: "...Он попросту лишился своей головы, и как я ни искал, мне
так и не удалось ее найти" (с. 340) - у Булгакова поэтому и "удивленные лица" -
как ни искали голову, так и не нашли. У По мистер Накойчерт умирает какое-то
время спустя после казни, о чем сообщается в лучших традициях черного юмора так:
"Он ненадолго пережил эту ужасную потерю. ...Вскоре ему стало хуже, и, наконец, он
скончался (да послужит его кончина уроком любителям бурных развлечений)" (с.
340)[77 - Эпилог совершенно уж черно-смеховой. Рассказчик пытается стребовать с
"трансценденталистов" расходы по погребению покойного приятеля, но "эти мерзавцы
отказались его оплатить - тогда я вырыл тело мистера Накойчерта и продал его на
мясо для собак".].
И снова мы видим аналогию в "Мастере": Берлиоз умирает по-настоящему спустя два
дня после смерти; "он ненадолго пережил эту ужасную потерю"...
Итак, отметив, что Бегемот похитил обе головы - и вспыльчивого чиновника, и
разговорчивого редактора, - остановимся на литературной стороне дела, на
разлитом использовании рассказа Эдгара По в "Мастере". Факт отнюдь не
удивителен: скорее стоило бы удивляться, если бы Булгаков при создании своей
литературной энциклопедии оставил великого американца в стороне. Фантазия в
сочетании с черным юмором, иногда - с мистическим мышлением, но чаще с трезвым
взглядом ученого, детективной фабулой и точным реалистическим описанием - вот
что делает По в некотором роде учителем Булгакова.
Роман, разумеется, не рассказ; он не делается в едином ритме и поэтике, линии
разводятся по сюжетным каналам. Разведен и рассказ об отрубленной голове;
смеховая линия воплотилась в гротесковой истории безголового костюма, а
трагедия, всегда - незримо - присутствующая в черном смехе, выходит наружу,
когда голова катится под откос и дворники начинают засыпать лужи крови. Трагедия
достигает кульминации, когда голова, лежащая на подносе перед Воландом,
превращается в кубок, "желтоватый, с изумрудными глазами и жемчужными зубами, на
золотой ноге, череп" (689). Специальный кубок для причастия дьявола - кровью
Иуды, претворенной в вино.
Вот зачем понадобилась глупая голова мистера Накойчерта...
Позволю себе отступление - о самом Булгакове, о его нраве (в хорошем смысле
этого слова). Всеми силами я стараюсь писать о нем безлично; читать роман, не
думая об авторе, о бедном окровавленном мастере; но накапливаются мысли,
накапливается интуитивное ощущение Булгакова как живого человека, и вдруг
становится необходимо рассказать о своем ощущении своему читателю. Мне кажется,
будучи сам мистификатором, он не выносил неразрешенных загадок в окружающем его
интеллектуальном мире. Это видно по строению "Мастера": автор пытается разгадать
бога, построить непротиворечивую систему отношений доброго божества с миром,
сочащимся злом. Но совершенно то же самое заметно и в мелочах! Все читатели,
наверно, отметили пристрастие Булгакова к обороту: "Пятый прокуратор Иудеи
Понтий Пилат", с небольшими вариациями (554, 558, 746, 799, 811). Фраза эта
известна Мастеру еще до окончания "романа" как завершающая, и действительно ею
кончается последняя "ершалаимская глава"; она же замыкает большой роман, и еще
дополнительно эпилог.
Почему Булгаков так подчеркивает не официальную часть титула - как у королей,
Пап Римских, - а "порядковый номер" римского чиновника, правителя крошечной
провинции? Почему он, человек дотошный в научном смысле, позволяет себе вводить
читателя в заблуждение этим псевдотитулом - ведь у некомпетентных людей
создается впечатление, будто прокураторы Иудеи ходили под номерами, подобно
королям?
А потому, что он увлекся исторической загадкой[78 - Разумеется, Булгаков не
позволил бы себе увлечься, если бы это не соответствовало художественной
задаче.]. Некогда произошла путаница - как сказал бы Иешуа, - тянущаяся очень
долго, от Иосифа Флавия, т. е. с I века н. э. Флавий назвал Пилата шестым по
счету прокуратором Иудеи, указав в своем перечне первым не прокуратора, а
этнарха Архелая. Историки новейшего времени, уточняющие все на свете,
естественно, заметили ошибку знаменитого предшественника. И естественно,
произошел раскол: например, компетентный автор важного булгаковского источника,
Ф. В. Фаррар, говорит о шестом прокураторе; Эд. Мейер - о пятом.
Наткнувшись на это противоречие, Булгаков должен был заинтересоваться крайне,
начать раскапывать проблему и копать, пока не отыщется источник, разрешающий
сомнения.
Таким источником был труд Г. А. Мюллера "Понтий Пилат, пятый прокуратор Иудеи и
судья Иисуса из Назарета. С приложением "Сказаний о Пилате" и списком литературы
о Пилате"[79 - G. A. Muller. Pontius Pilatus, der funfte Prokurator von Judaa
und Richter Jesu von Nasareth. Stutgart, 1888.]. Настойчивое повторение фразы,
которая нас заинтересовала, не только отражает радость от решения трудной
задачи, но и отсылает читателя к этой книге.
Источник введен в литературный обиход работой И. Л. Галинской[80 - "Современные
философские проблемы художественной литературы. Научно-аналитический обзор",
автор обзора к. ф. н. Галинская И. Л. Институт научной информации по
общественным наукам АН СССР. М., 1981, с. 28.]. Меня эта находка порадовала и
самим своим фактом, и потому, что она подтверждает мою гипотезу "намеренных
меток". (Присутствие книги Мюллера в корпусе источников доказывается еще одним
фактом. История Пилата - "сына короля-звездочета и дочери мельника, красавицы
Пилы" - должна быть заимствована из какого-то варианта средневековой "Поэмы о
Пилате". Не сумев обнаружить в доступной литературе никакого иного варианта,
кроме одного, где отцом Пилы был крестьянин, я взял на себя смелость
предположить (в "Евангелии Михаила Булгакова"), что Булгакову встретился другой
вариант, с дочерью именно мельника. Такой вариант и обнаружила исследовательница
у Мюллера.)
Вернемся теперь (полагаю, что читатель вернется со вздохом облегчения) к нашей
теме, к пропавшей голове. Так вот, сдается, что Булгакова увлекла загадка,
заданная Эдгаром По: зачем черту могла понадобиться дурацкая голова
сатирического антигероя? С какой целью он ее утащил в тартарары, неужели лишь
потому, что Накойчерт заложил свою голову и бедняге-нечистому приходится взять
заклад? Дьявол же не анатом, не морг же для дурацких голов - там, в аду! И
Булгаков додумал за своего американского собрата: утащили, чтобы сделать кубокчереп
с изумрудами вместо глаз, на золотой ноге... Как будто здесь слышен отзвук
знаменитого "Золотого жука" Эдгара По, где тоже было золото, и камни, и мертвая
голова.
В истории с головой Берлиоза мне слышится удовлетворение от находки;
удовлетворение нескрываемое, ибо голова - традиционный и старинный христианский
символ: голова Иоанна Предтечи; казнь Иисуса (по преданию) на том месте, где
была зарыта голова Адама. Здесь есть что и есть с чем комбинировать: отрезанная
голова на блюде, череп-чаша, наполненный кровью, претворенной в вино, и
изувеченная голова "в резиновых руках прозектора", и голова оторванная, которую
грозно вопрошают (на московском волапюке): "Ты будешь в дальнейшем молоть всякую
чушь?", и головная боль Пилата, заставившая его полюбить Иешуа, и боль в виске
Маргариты перед смертью. Есть голова просто отсутствующая, и есть посаженная на
место, и шрам есть после возвращения на место, и еще голова украденная, о
которой испуганно шепчутся. И самую главную истину "каждому будет дано по вере
его" сообщают негромко и вежливо отрубленной, но живой голове, прежде чем убить
ее вместе с познанной истиной. "Бедный, бедный Йорик!.."
Отсылка к рассказу Эдгара По - блистательная находка: весь корпус христианских
легенд об "усекновении главы" как бы притягивается к дьяволиаде; фигурально
говоря, Берлиоз становится Иоанном Предтечей сатаны. И одновременно достигается
уже не символический, а смысловой результат: читателю дают понять, что головы
летят с плеч не просто в наказание, а потому, что они заложены.
Теперь надо разобраться в смысле слова "заложены".
Вернемся к Бегемоту. Похищение голов - его особая функция, достаточно сложная и
в некотором смысле упорядоченная.
Берлиоза он не казнит, но крадет его голову для мессира, крадет навсегда.
Бенгальскому отрывает голову по приказу Коровьева, а затем возвращает на место
по приказу Воланда.
С Прохора голову как бы снимает и уносит, а затем возвращает - все
самостоятельно.
Заметно встречное движение внутри ряда: чем меньше Бегемот участвует в самом
"усекновении главы", тем абсолютней она исчезает, тем страшнее вся история, и
тем больше в ней участия Воланда.
Можно построить и обратный ряд: чем больше доля Бегемота в истории, тем она
менее серьезна - или, по-другому, тем больше в ней балаганного элемента.
История-то с чертыханием - явно шутовская.
Вспомним, что Бегемот и есть лучший шут в мире, причем настоящий, придворный -
шутками своими обнажающий суть происходящего. Своей затеей с "безголовым
костюмом" он повторяет на буффонадном уровне трагедию Берлиоза и тем
демонстрирует ее смысл: голова редактора была заложена нечистому. (Дальше мы
увидим, что шутовские игры вокруг казней, назначенных Воландом, Бегемот ведет и
в других случаях.)
Предположим, все так и есть, но прежний вопрос остается: а чем, собственно,
Берлиоз "заложил" свою голову? Он не лез к сатане, как Бенгальский; не
чертыхался, как Прохор, - а кару получил самую страшную - двойную смерть! И
похищают по-настоящему только его голову. Загадка; с ней придется разобраться
подробней.
20. Не закладывай голову черту
Прибегнем к обычному допущению: Булгаков косвенно указывает на вину Берлиоза, о
которой нельзя было сказать прямо. Провинился; "заложил голову" когда-то прежде,
а на Патриарших только "прыгнул", то есть упорствовал в своей вине.
Именно это я и пытался доказать, интерпретируя сцену на Патриарших как суд, а не
случайную встречу. Суды назначаются после совершения преступления. Мы помним
также, что Берлиоз ни на йоту не отступил от стандартной манеры поведения и вел
себя как обычно - упрямился, подобно герою По.
Сделаем следующий шаг и предположим, что вина Берлиоза была похожа на чертыханье
этого героя - нечто постоянное, монотонное, повторяющееся изо дня в день. Не
одноразовое прегрешение.
У Берлиоза может быть несколько вин. Прежде всего, конечно, руководство
литературной травлей Мастера и, возможно, других каких-то писателей. Другой
вариант - доносительство. Тоже вполне в духе времени... Берлиоз ведь "прыгнул" на
пути к телефону - бежал звонить "куда надо". Не исключается ни то, ни это.
Однако же трудно предположить, что он каждый день затевал новую травлю или на
кого-то доносил - сколь ни часты бывали такие дела в 30-е годы, все же они
оставались не рядовыми. Не монотонными, во всяком случае.
Шарада: что делал литератор и литературный мэтр в те годы ежедневно и
непременно?
Конечно же, лгал. Ответ помещен во второй вариант "усекновения главы", в казнь
Бенгальского, который лгал, перевирая слова Воланда, подгоняя их под конформный
стандарт "впечатлений иностранцев" от СССР.
"Так что же говорит этот человек?" - спрашивает мессир, и "клетчатый помощник"
звучно, на весь зал отвечает: "А он попросту соврал!" - и еще дает усиление:
"Поздравляю вас, гражданин, соврамши!" (538). Форсированная реакция на то же
действие, после которого Воланд жал руку Берлиозу и благодарил.
Мы имеем рабочую гипотезу: усекновение головы производится в наказание за
конформную (заданную обязательной социальной установкой) ложь.
Конферансье Бенгальский такой ложью обязан был грешить всегда - это несомненная
реалия 30-х годов; о редакторской работе и говорить нечего: в первой главе
Берлиоз тем и занимается в присутствии читателя - наставляет Бездомного, как
именно надо лгать. Внимательно присмотревшись, мы заметим, что Прохорпредседатель
грешит тем же: как полагается чиновнику, он врет, что занят ("Ничем
вы не заняты", - рубит ему Бегемот). Для этого буффонадного повтора сюжета
выбран заезженный советской сатирой вариант, вроде "Прозаседавшихся"
Маяковского: "Вижу, сидят людей половины..."
Но великий шут Бегемот на пустяки не разменивается. Его сатира - всегда
настоящая; это подчеркивает аллюзия с безголовым градоначальником СалтыковаЩедрина.
Руководителю, оказывается, голова вообще не нужна... Таков второй
метафорический смысл, несущий в себе настоящую сатиру.
Мы пришли к одному из вопросов, важнейших для анализа многослойного
булгаковского текста. В самом деле, если лукаво-наивная история с Прохором
Петровичем служит комментарием к главной казни романа, вскрывает ее смысл, то и
сама комментирующая история вторично объясняется через казнь Берлиоза!
Повседневная ложь бездельника-чинуши попадает в категорию конформных,
обязательных деяний вместе с ложью о свободе совести и ложью об оценке нашей
действительности иностранцами. Получается, что Прохор выселен из своего костюма
не за то, что он скверный работник (а такое впечатление лежит на поверхности),
но за то, что он именно хороший работник с точки зрения своего общества - лжет
как полагается. То же и Берлиоз.
Но ведь тема караемых официальных лиц в "Мастере" сквозная. Лиходеева карают за
служебное несоответствие, Варенуху за лганье по телефону, целое учреждение - за
видимость "общественной работы", и так далее. Всего таких наказанных девятеро. И
все они, кроме Берлиоза и Бенгальского, караются по видимости за служебные
прегрешения - так же, как и безголовый Прохор. Позволительно спросить: а нет ли
и здесь подобных перевертышей, не скрываются ли под винами, лежащими на
поверхности, иные, подведомственные уже не микросатире вроде "Прозаседавшихся",
а настоящему социальному разоблачению?
Не заложили ли все эти люди голову дьяволу?
И кто, в конце концов, подразумевается под дьяволом (или чертом)? Ведь если
следовать скрупулезно за булгаковским рисунком, то чертыхался, призывая на свою
голову Воланда и компанию, один лишь Прохор Петрович. Он вроде бы Накойчерт. Но
Берлиоз, история которого предваряется перифразом названия рассказа о
Накойчерте, он-то не чертыхался и в
...Закладка в соц.сетях
