Жанр: Журнал
Этика михаила булгакова
...оплека дела. В своем
рассказе Воланд предельно усилил один фрагмент евангельского повествования, а
именно - двойное обвинение, выдвинутое против Иисуса. По Писанию, синедрион
судил его за религиозное отступничество, но перед Пилатом иудеи выдвинули
политическое обвинение в агитации против Рима - обвинение, очевидно, резонное,
хотя авторами Писания оно трактуется как ложное и клеветническое. В "романе о
Пилате" герой, предельно удаленный от политики, действительно ведет философские
речи, которые в условиях Тибериева беззаконного террора считались преступными;
Пилат не может пройти мимо крамолы из страха перед доносчиками[17 - Эта линия
подробно рассмотрена в "Евангелии Михаила Булгакова". См. гл. "Закон об
оскорблении величия" и "Светильники".)]. Все детали рассказа исторически точны:
засада в доме Иуды, низменный страх Пилата, мгновенное осуждение невинного
рисуют действительную обстановку Римской империи и Иудеи. Однако создается
ощущение, что рассказ есть иносказательная притча о сталинском терроре. Повидимому,
из-за этого коллеги Берлиоза и учинили расправу над Мастером, притом
поразительно похожую на расправу над Иешуа. Не распяли, разумеется, но до смерти
не довели только случайно. Фрагмент из произведения Мастера стал в устах
"иностранца" параболой, и Берлиоз - человек "очень хитрый" (551) - должен был
уловить иносказание. Следуя своей логике: иностранцы приезжают, чтобы мы их
обманывали, он не мог объяснить, что бешеный лай в прессе был поднят не из-за
религиозного содержания романа, а из-за политического, настолько страшненького,
что о нем в статьях не говорилось даже намеком, ибо никто не решался сознаться,
что усматривается знак равенства между принципатом Тиберия и принципатом
Сталина...
Еще раз процитирую Мастера: "Мне все казалось, - и я не мог от этого
отделаться, - что авторы этих статей говорят не то, что они хотят сказать, и что
их ярость вызывается именно этим" (561-562). Возможно, поэтому Берлиоз, бормоча
свою чепуху - о несовпадении с Евангелием, - внимательно всматривался в лицо
иностранца, как бы пытаясь смекнуть: что тот имел в виду на самом деле?
4. Владычный суд
(окончание)
Итак, Воланд опять демонстрирует свои сверхъестественные способности, замечая,
"что ровно ничего из того, что написано в евангелиях, не происходило", и:
"Берлиоз осекся, потому что буквально то же самое он говорил Бездомному". Однако
его броня кована из первоклассной стали - он "осекается", но продолжает гнуть
свое: "...Но боюсь, что никто не может подтвердить, что и то, что вы нам
рассказывали, происходило на самом деле" (459).
В этот момент Воланд кончает судебное следствие - преступник закоснел в грехе и
не хочет раскаиваться. Воланд начинает наталкивать осужденного на просьбу о
помиловании. Требуется-то пустяк вроде: поверить, что сатана существует.
Разумеется, это не пустяк... Читатель-атеист понимает меня очень хорошо, и
верующий с нами согласится - трудно поверить в такое. Для Берлиоза переход из
атеистов в верующие означал примерно то же, что, по Булгакову, означало для
Пилата оправдание Иешуа Га-Ноцри, а именно - гибель карьеры. (Или - сумасшедший
дом, куда Воланд озаботился направить поверившего в него Ивана Бездомного - в
некотором роде заблаговременно.)
Попытки добиться просьбы о помиловании несомненно безнадежны, но судья
добросовестно выполняет требования судопроизводства. Он объявляет о своей
извечности - "И на балконе был у Понтия Пилата..." - и предупреждает, что будет
жить в квартире Берлиоза, а после этого спрашивает: "А дьявола тоже нет?" (461).
Прежде Воланд говорил только о бытии Бога, а себя упоминал лишь косвенно:
"...управился с ним кто-то совсем другой". ("Другой" - традиционный эвфемизм слова
"дьявол".) Теперь он как бы объединяет себя с Богом, язвительно замечая: "...Что
же это у вас, чего ни хватишься, ничего нет!"
Но и реакции нет - подсудимые решают, что судья сумасшедший.
От слов "ничего нет!" до гибели Берлиоза проходит не больше трех, ну - пяти
минут. Но за это время Воланд успевает предупредить его еще трижды. Берлиоз
имеет три возможности спасения даже на смертном пути.
Предупреждения я сейчас перечислю.
В первом слышатся даже печаль и сочувствие: "Ну что же, позвоните, - печально
согласился больной и вдруг страстно попросил: - Но умоляю вас на прощанье,
поверьте хоть в то, что дьявол существует!" (461) и добавляет, что на это есть
"самое надежное" седьмое доказательство - "И вам оно сейчас будет предъявлено"
(461). Но Берлиоз бежит к телефону: "необходимо принять меры"... Тогда Воланд
называет его по имени-отчеству и спрашивает, не послать ли телеграмму "вашему
дяде в Киев?". Реакция идет обратная: "А ну как документы эти липовые?" (462) -
если осведомлен, значит, "иностранный шпион"! И Берлиоз только наддает ходу.
Наконец, у самого выхода на Бронную он видит Коровьева во плоти и крови.
Последнее и сильнейшее предупреждение! Чтобы оценить впечатление, которое оно
могло бы произвести на редактора, надо нам вернуться почти на сорок страниц
назад, к видению "прозрачного гражданина". Тогда Берлиоз был атакован даже
физиологически: "...Сердце его стукнуло и... куда-то провалилось, потом вернулось,
но с тупой иглой, засевшей в нем". Тут же - "столь сильный страх, что ему
захотелось тотчас же бежать", и наконец видение, причем не мимолетное - Берлиоз
успел рассмотреть "клетчатого" очень подробно: одежду, телосложение, выражение
лица (глумливое), и то, что он, "не касаясь земли, качался перед ним и влево и
вправо" (424). Воздействие было сильным: "Тут ужас до того овладел Берлиозом,
что он закрыл глаза" (425). Вряд ли память о пережитом ужасе могла исчезнуть за
час-полтора, прошедшие между началом сцены и ее концом. Воспоминание о боли в
сердце и сопровождавшем ее физическом страхе смерти должно было снова ухватить
за сердце, остановить, повернуть. Поместив Коровьева на последнем пути
подсудимого, Воланд обращался уже не к его чести и разуму - к инстинкту
самосохранения.
5. Теологический диспут
Неторопливость и сосредоточенность необходимы при чтении первых трех глав
"Мастера" больше, чем при чтении всех остальных. Понять, что Воланд судит,
довольно трудно - он маскируется, он играет шута, а судебному следствию придает
вид теологического диспута. Однако же такая форма отвечает и литературной
задаче, и генеральной установке Воланда: "каждому будет дано по его вере". Ведь
Берлиоз мнит себя богословом - или антибогословом; это одно и то же.
Мнит без достаточных оснований, путаясь в трех соснах; его убеждения сводятся к
одному "нет" и одному "не было": Бога нет, Христа не было. Он даже не пытается
понять, что эти два утверждения не связаны между собой, ибо одно принадлежит
теологии, другое - истории. Однако рассуждает о вере, ссылаясь на сочинения
известных историков и христологов, - следовательно, надо проверить, что он знает
на самом деле: во что верит, а чем жонглирует. В условном мире романа он имеет
значительный вес: он - литератор, берущийся к тому же судить о высших материях.
По Булгакову, между силами, управляющими миром (назовем их пока мистическими), и
литературой есть глубокая и опасная связь - свернул-таки себе шею Михаил
Александрович! Она прорисовывается с самого начала романа: является
пролитературенный сатана, сочиняет литературную версию "Страстей Христовых", его
слушают два литератора, на свой лад озабоченные христологией, и за всем этим
стоит Мастер с его "романом о Пилате".
Берлиоз, кроме того, фигура собирательная. В "Евангелии Михаила Булгакова" я
пытался показать, что мысли "начитанного редактора" с величайшей точностью
следуют нормативам антирелигиозной пропаганды того времени. Дискутируя с ним,
Воланд как бы получал информацию обо всех литераторах-пропагандистах.
Приемы Воланда достаточно коварны. Не будем этому удивляться, такова была манера
теологических диспутов - непрерывные ловушки, в том числе формальные; не зря
Левий назовет Воланда "старым софистом"... Но Воланд и не пытается это скрыть;
свой первый вопрос он формулирует в характерной схоластической манере: "...как же
быть с доказательствами бытия божия, коих, как известно, существует ровно пять?"
(429).
Боец обнажил шпагу и отсалютовал ею противнику, но Берлиоз привык иметь дело с
простаками, он принимает шпагу за жезл дурака и начинает поучать: "...Ни одно из
этих доказательств ничего не стоит, и человечество давно сдало их в архив. ...В
области разума никакого доказательства существования бога быть не может" (429).
Прошу читателя запастись терпением: мы приступаем к комментарию, превышающему
булгаковские тексты по объему в десятки раз. Ничего не поделаешь, предмет
действительно таков, что без специальных знаний шею себе свернешь (и, занимаясь
им, я постоянно слышал хруст собственных позвонков).
Ответ Берлиоза был крайне неудачен. Насчет "пяти доказательств" он, в сущности,
заявил, что они опровергнуты разумом - но сейчас же добавил, что разум не может
быть инструментом, доказательным в данной области. Но ведь запрет на логические
доказательства идеи одновременно означает запрет на ее логическое опровержение!
Опровергать можно только то, что хотя бы в принципе доказуемо... Берлиоз как бы
сам признается в ложности своего метода - недаром Воланд восклицает "браво!".
"Браво! - вскричал иностранец, - браво! Вы полностью повторили мысль
беспокойного старика Иммануила по этому поводу"...
Прервем период Воланда, как следовало бы сделать Берлиозу. "Полностью повторили"
- ловушка, ибо Кант высказывался по данному поводу не один раз, противореча сам
себе, на что Воланд и намекает, называя его "беспокойным стариком". Свой ранний
труд "Единственно возможное доказательство для бытия Бога" он закончил так:
"Единственно только в том, что отрицание божественного существования есть
полнейший вздор, и заключается различие его бытия от существования всех вещей.
Внутренняя возможность, сущность вещей есть то, упразднение чего уничтожает все
мыслимое. ...В этом признаке ищите доказательства, и если вы не надеетесь найти
его здесь, то с этой непроторенной тропы перейдите на великую столбовую дорогу
человеческого разума. Безусловно необходимо убедиться в бытии бога, но вовсе не
в такой же мере необходимо доказать его"[18 - Иммануил Кант. Сочинения в шести
томах. М., 1965, т. I, с. 508.].
Если предположить, что Воланд держал в уме первую процитированную фразу, то его
слова "полностью повторили" становятся просто издевательскими - Берлиоз, по
Канту, занимался именно вздором... Но если даже отбросить это, Берлиоз никоим
образом не "повторял" кантовских мыслей; уже по приведенному периоду видно, что
слово "разум" философ понимал по-своему, отличая его от логического "чистого
разума" - и в то же время не подразумевая веру, - и полагал, что на великом пути
обыденного, не-философского разума, можно обрести Бога. В поздних кантовских
работах, "Трех критиках", ход мыслей тоже таков, что повторить его адекватно
одною фразой нельзя.
Поэтому образованный человек должен был прервать Воланда, указать на
несообразность такого сравнения и далее разговор о Канте не поддерживать.
Человек умный - насторожился бы еще сильней, ибо в самом сравнении высказываний
пропагандиста с мыслями Канта содержится очень неприятный намек. Предположим,
Кант действительно провозгласил недоказуемость высшего бытия[19 - Так обычно и
считается, что по Канту нет возможности доказать бытие Бога в терминах
кантовского "чистого разума".], но он имел право на такую позицию, поскольку онто
стремился не опровергнуть Бога, а доказать его - и сам отнял у себя такую
возможность. То есть в его построениях не было служебности, конъюнктурности,
логической нечистоты. За ними стоит нравственный подвиг. Для Канта мысль о
недоказуемости Божьего бытия была мучительна, и то, что она все-таки
сформировалась, есть проявление незаурядной личной и научной порядочности.
О порядочности Берлиоза речь уже была.
Итак, Воланд невозбранно заканчивает свой период: "Но вот курьез: он начисто
разрушил все пять доказательств, а затем, как бы в насмешку над самим собою,
соорудил собственное шестое доказательство!" Ход в высшей степени лукавый, как
бы жертва фигуры в шахматах. Втягивая оппонента в разговор о Канте, Воланд
одновременно дает ему возможность блеснуть эрудицией - например, указать на то,
что обычно великому философу приписывают опровержение трех доказательств, с
натяжкой - четырех, а его собственных доказательств имеется не одно, а два. Я
бы, например, мечтал расспросить Булгакова, не числил ли он неудачным пятым
доказательством кантовский "космологический аргумент", который сам философ
считал недоказуемым в формальном смысле. Но Берлиоза философские тонкости не
интересуют, ему все равно, какие там логические игры вел Кант, и он лепит свои
пропагандистские штампы: "Доказательство Канта... также неубедительно. И недаром
Шиллер говорил, что кантовские рассуждения... могут удовлетворить только рабов, а
Штраус просто смеялся над этим доказательством" (429).
Признаться, мне так и не удалось найти соответствующее высказывание кантианца Ф.
Шиллера; не исключаю, что Булгаков заставил Берлиоза это присочинить: в те годы
Шиллера почему-то считали революционером, едва ли не большевиком. Но
высказывание Д. Штрауса на эту тему я нашел, и не одно, а два, а найдя - ахнул.
Вот первое из них: "Кант критически разрушил доказательства бытия Божия,
выдвинутое более старыми философами и теологами... и построил свою систему,
игнорируя идею бытия Бога"[20 - Д. Штраус. Старая и новая вера. СПб., 1907, с.
79.].
Ахнул же я потому, что начало и конец периода (выделенные) составляют
законченную фразу, ту самую, что произнес Воланд, вставив только: "как бы в
насмешку над самим собою". Он заранее процитировал Штрауса, хитроумно опустив
заключительные слова: "игнорируя идею бытия Бога"! То есть Берлиозу - если бы он
знал автора, на которого ссылался, - надлежало ухмыльнуться и договорить эти
опущенные оппонентом слова, и он продемонстрировал бы настоящую эрудицию и
опроверг бы оппонента просто, элегантно - в настоящем стиле теологического
диспута...
Какой там, впрочем, диспут - партия в поддавки... Воистину, Булгакова надо читать
внимательно; оборот "в насмешку над самим собою" предваряет Берлиозовы слова:
"Штраус смеялся"... Итак, Воланд убеждается, что Берлиоз не читал классика научной
критики христианства, а нахватался сведений из вторых рук. Поэтому редактор и
ссылается на куда более слабый период из того же параграфа той же книги. Вот на
какой: "Доказательство, придуманное Кантом, по-видимому, понадобилось ему для
того, чтобы предоставить какое-нибудь приличное занятие Богу, для которого в его
системе оставалось уж слишком мало места"[21 - Д. Штраус. Указ. соч., с. 78.].
Прошу читателя обратить внимание на сноски: периоды помещаются на соседних
страницах...
Впрочем, к мысли о нахватанности Берлиоза я пришел еще в "Евангелии Михаила
Булгакова": вся его христологическая лекция Бездомному скомпилирована из
хрестоматийных высказываний[22 - Евангелие Михаила Булгакова, гл. "Пятое
прочтение".]. Скорее всего, он не подозревал, что Штраус - лицо для коммуниста
чрезвычайно непочтенное. Вряд ли он догадывался даже, что ссылается не на
знаменитую книгу Штрауса "Жизнь Иисуса"[23 - Д. Штраус. Жизнь Иисуса. М.,
1907.], а на совсем другое его сочинение. И уж наверняка не подозревал, что Кант
и Штраус представляют как бы разные полюсы нравственной философии.
Но Булгаков это знал, и не случайно он поставил имена двух немецких философов
рядом.
6. Два немецких философа
В первом издании превосходного однотомного словаря Павленкова о Штраусе
говорится так: "Штраус - Давид-Фридрих (1808-74), знаменит. нем. богослов; в
1835 написал "Das Leben Jesu", где он доказывает, что историческая часть
евангелий есть не что иное, как собрание мифов. Сильный шум и горячая полемика,
вызванные этой книгой, заставили Ш-а в 1836 выйти в отставку". (Далее -
библиографическая справка)[24 - Энциклопедический словарь Ф. Павленкова. СПб.,
1909.]. Это обычно и знают о Штраусе: автор "Жизни Иисуса". После выхода книги
взгляд на Евангелия стал иным, ибо критика была убийственно убедительной. Книга
положила начало критическому анализу Нового Завета, продолжающемуся по сие
время; гиперкритическая школа христологов-мифологистов была в общем смысле
порождена духом XIX века, непосредственно же вышла из школы Штрауса. Но, в
отличие от многих своих последователей, Штраус считал Христа исторической
личностью и делал из этого далеко идущие теологические выводы. Уже в первой -
знаменитой - книге он писал: "...Идея жизни или биографии Иисуса была роковой для
современной теологии. ...Как только ставили серьезно вопрос биографии, с
догматическим Христом было все кончено"[25 - Д. Штраус. Жизнь Иисуса, с. 11.].
Иными словами: или жизненная достоверность, или догма - середины быть не может,
ибо в Евангелиях догмат слишком тесно связан с неправдоподобными деталями
биографии. "...Если рассматривать Евангелия, как подлинно исторические источники,
то становится невозможным подлинно исторический взгляд на жизнь Иисуса", -
резюмировал он спустя сорок лет[26 - Д. Штраус. Старая и новая вера, с. 20.
Далее до конца главы страницы этой книги указаны в тексте, в скобках.].
Как мы видим, под его словами могли бы подписаться и Булгаков и Берлиоз, только
они пришли бы к противоположным выводам. Третий и своеобразный вывод сделал сам
Штраус: "Если смотреть на Иисуса не как на Сына Божьего, а как на человека, хотя
бы и совершенного, то уже никоим образом нельзя ему молиться, оставлять за ним
роль центрального пункта известного культа" (с. 5).
Общий смысл, таким образом, следующий: в Евангелиях имеется некоторый
исторически достоверный слой; следовательно, Иисус есть лицо историческое, а
потому "известный культ" никуда не годен и с ним пора покончить.
Как мы помним, Берлиоз исповедовал прямо противоположную веру, нисколько не
более логическую (поэтому - веру): Иисус есть лицо мифическое, поэтому-то с
религией и пора покончить.
Знай "начитанный редактор" истинные убеждения Штрауса, он бы в жизни не упомянул
его имени... А убеждения эти изложены именно в той книге, которую мы сейчас
цитировали и на которую ссылался Берлиоз, и касаются они не только религии.
Давид Фридрих Штраус в политике был ультраправым ортодоксом, социализм называл
"нарывом" и яростно выступал против реформ, даже модернизации церкви - вопреки
собственным религиозным убеждениям, изложенным в той же книге! Ее перевод вышел
в России в бесцензурном 1907 году, и редакция дала к политической части книги
необычное предисловие: "Несмотря на естественное отвращение, внушаемое
переводчику и редактору безапелляционными сентенциями и порою пошлым тоном
Штрауса, мы считаем необходимым включить в издание и эту часть..." (с. 171).
Но вот вопрос: читал ли эту книгу Булгаков? Ведь только в одном случае мои
рассуждения имеют некоторую цену - если автор грамотнее своего героя.
Разберемся. Во-первых, мы уже предположили, что Воланд цитирует "Старую и новую
веру", но, разумеется, этого недостаточно. Второй знак: Берлиоз ссылается на ту
же книгу. Третий признак методологический: Берлиоз называет имя Штрауса, а не
просто ссылается. Но мы уже знаем, что через Берлиоза вводится материал для
сопроводительного чтения; достаточно ему упомянуть Евангелия или имена Флавия,
Филона, Тацита, как оказывается, что читателю очень и очень бы следовало
прочесть соответствующие книги для понимания "Мастера и Маргариты". Собственно,
речения Берлиоза вели меня при анализе "ершалаимских глав" - такой вот
парадоксальный персонаж Михаил Александрович...
Итак, он называет имя Штрауса в некоторой связи с его книгой. Доверимся этому
знаку и зададим себе сакраментальный вопрос: а зачем? С какою целью нас потаенно
подводят не к знаменитой "Жизни Иисуса", а к произведению забытому и
второразрядному? Что мы должны там прочесть - или, точнее: какое из суждений
Штрауса оспаривает Булгаков?
Вопрос отнюдь не неожидан: все источники, упомянутые Берлиозом, писатель оспорил
или перетолковал, а чаще - то и другое вместе. Но возможно, я ошибаюсь и
Булгаков все-таки указывает читателю на первую книгу? Участие ее в "Мастере и
Маргарите" несомненно; критические замечания Штрауса учтены самым внимательным
образом. Сняты все мифологические наслоения на историческую подложку - те, на
которые указывалось в "Жизни Иисуса". Более того, эта книга - методологический
стержень "романа о Пилате". Вечный спорщик Булгаков не оспорил ее ни в чем, едва
ли не единственную во всем корпусе источников (не считая историографических,
разумеется). История Га-Ноцри построена как бы по указанию Штрауса: "...Как только
ставили серьезно вопрос о биографии, с догматическим Христом было все кончено..."
Булгаков действительно камня на камне не оставил от догматической фигуры Христа,
скомпилировав биографию Га-Ноцри по сведениям из Талмуда.
Но - удивительное дело - прямых меток книги Штрауса в тексте "Мастера" нет. И
другой, уже аналитического плана факт: эта книга, столь важная в
историографическом плане, при совместном чтении ничего не добавляет к пониманию
"Мастера". В то же время чтение труда, специально написанного в опровержение
Штрауса - "Жизни Иисуса Христа" Ф. В. Фаррара, - дает компетентному читателю
очень много. Этой книге пришлось уделить в "Евангелии Михаила Булгакова" особую
главу[27 - О "Жизни Иисуса" Д. Штрауса см. "Евангелие Михаила Булгакова", гл.
"Пятое прочтение". О книге Фаррара см. там же, гл. "Шестое прочтение".]. Идеи
Фаррара Булгаков оспаривал резко и решительно.
Мы нащупали одну из составляющих булгаковского метода в "Мастере и Маргарите":
настойчивые отсылки к какой-либо книге означают ее принципиально-дискуссионное
использование. Самый характерный пример - использование Евангелий; другой пример
- использование "Фауста". Поэтому можно предположить, что Штраус упоминается в
связи со "Старой и новой верой" и, скорее всего, из-за вопроса об историчности
Иисуса. Вернемся к высказыванию, которое уже приводилось: "Если смотреть на
Иисуса... как на человека, хотя бы и совершенного, то уже никоим образом нельзя
ему молиться". Я думаю, что эта идея была Булгакову решительно не по сердцу, и
ее-то он и оспаривал, изображая совершенного человека, на которого единственно и
стоит молиться.
Свою контридею он развил в художественной форме, показывая, как Иешуа, шаг за
шагом, по ступеням "ершалаимских глав", от простого человека поднимается до
статуса божества - сначала в предчувствиях Пилата, потом в его же "лунном сне",
потом во всей окраске разговора Пилата с Левием Матвеем - где Иешуа именуют
"тот". Наконец, в финале романа Иешуа прямо показывается как владыка "света".
Подчеркну еще раз, со всею силой: здесь генеральное противопоставление теологии
Штрауса: совершенный человек - единственное существо, которому стоит молиться.
Это, возможно, нравственное кредо Булгакова - идущее от идей Достоевского (о чем
нам еще придется говорить). В согласии с Достоевским, под совершенством
подразумевается высшая мораль, отнюдь не западный идеал сильной личности,
нашедший окончательное развитие в "сверхчеловеке" по Ницше (и об этом нам
придется говорить, причем много).
Как почти всегда у Булгакова, сильное отрицание книги-спутника сопровождается
сильным притяжением. Нет сомнения, что Булгакову была отвратительна идея
божественного жертвоприношения - и мы читаем у Штрауса: "...Отношение Бога Отца к
искупительной жертве сына дало повод Дидро сказать насмешливые слова: ни один
хороший отец не захочет походить на нашего Отца небесного" (с. 20). Булгаков
вывел Иешуа глубоко верующим иудеем и воплощением любви к людям - Штраус пишет:
"Почти столетием раньше Христа Гиллель учил среди евреев, что любовь к ближнему
составляет главное содержание закона" (с. 56). Булгаков, судя по всему его
творчеству, мог бы подписаться и под такими словами: "Христианство... не воспитало
в себе даже терпимости, которая составляет только оборотную сторону любви ко
всему человечеству" (с. 57).
Между отрицанием идей Штрауса и их приятием следует поместить булгаковское
отношение к сатане. Он изобразил сатану важнейшей фигурой мистического космоса,
может быть - будем пока осторожны - более воплощающей добро, чем зло. Позволю
себе большую цитату из Штрауса: "Если процессы ведьм составляют одну из
ужаснейших и позорнейших страниц истории христианства, то вера в диавола
является одной из отвратительнейших сторон старой христианской веры, и то место,
которое эта опасная фигура еще занимает в воображении людей, может служить
мерилом культуры. С другой стороны, удаление такого важного камня угрожает
целости всего здания христианской веры. Гете в молодости заметил... что если
существует хоть одно библейское понятие, то это именно понятие о диаволе. Если
Христос, как пишет Иоанн, пришел разрушить дело диавола, то не будь последнего,
в Христе не было бы нужды" (с. 15). Высказывания Гете верны и глубоки, и, помоему,
Булгаков не стал бы их опровергать. Дальше я надеюсь показать, что эти и
подобные им утверждения послужили основой для разработки фигуры Воланда.
Итак, центральная точка противостояния - отношение к высоконравственному
человеку, поставленному на место божества; иными словами, отношение к
нравственному началу. Можно сказать по-другому: к обожествлению нравственности,
которым грешил Иммануил Кант.
Вспомним: прямо упоминается единственное высказывание Штрауса - насмешка над
"этим доказательством". И обратимся к самому Канту.
Воздержусь от его характеристики: о гигантах негоже толковать всуе. По Канту,
Вселенная буквально вращается вокруг морального императива: нравственный закон,
в силу его очевидного совершенства, мог быть задан только Богом; бессмертие души
задано Богом же для достижения в бесконечном времени каждой душой нравственного
идеала. В некий момент (так и хочется назвать его "момент
...Закладка в соц.сетях
