Жанр: Юмор
Легенды Невского проспекта и другие рассказы
..., что на
строительство мостовой на окраине отложены. Все одно, когда еще эту
окраину замостят...
За окном, в саду, Принц и Принцесса гуляли по аллее, трогательно
держась за руки. Принц сорвал единственную розу с любимого куста Короля.
Король невольно крякнул. Принц приколол розу к волосам Принцессы, она
просияла, они поцеловались... они были прелестны.
Отцы стояли у окна, растроганно промакивая глаза.
- Придется им герцогство выделить, - вслух рассудил Король. - С
королевствами сейчас туго. Со временем пробьем, конечно. Связи есть.
Заплатить придется, ясно. А пока что ж, пусть у нас поживут. Дети...
ДУМЫ
Подумать хотелось.
Мысль эта - подумать - всплыла осенью, после дня рождения.
Женился Иванов после армии. За восемнадцать лет вырос до пятого
разряда. А в этом году в армию пошел его сын. Дочка пошла в седьмой класс.
Какая жизнь? - обычная жизнь. Семья-работа. То-се, круговерть.
Вечером поклюешь носом в телик - и голову до подушки донести: будильник на
шесть.
Дача тоже. Думали - отдых, природа, а вышла барщина. Будка о шести
сотках - и вычеркивай выходные.
Весь год отпуска ждешь. А он - спица в той же колеснице: жена-дети,
сборы-споры, билеты, очереди, покупки... - уж на работу бы: там спокойней,
привычней.
Ну, бухнешь. А все разговоры - о том же. Или про баб врут.
Хоп - и сороковник.
Как же все так... быстро, да не в том дело... бездумно?..
И всплыла эта вечная неудовлетворенность, оформилась: подумать
спокойно обо всем - вот чего ему не хватало все эти годы. Спокойно
подумать.
Давно хотелось. Некогда просто остановиться было на этой мысли. А
теперь остановился. Зациклился даже.
- Свет, ты о жизни хоть думала за все эти годы? - спросил он. Жена
обиделась.
Мысль прорастала конкретными очертаниями.
Лето. Обрыв над рекой. Раскидистое дерево. Сквозь крону - облака в
небе. Покой. Лежать и тихо думать обо всем...
Отрешиться. Он нашел слово - отрешиться.
Зимой мысль оформилась в план.
- Охренел - в июле тебе отпуск? - Мастер крыл гул формовки. - Прошлый
год летом гулял! - Иванов швырнул рукавицы, высморкал цемент и пошагал к
начальнику смены. После цехкома он дошел до замдиректора. Писал заявления
об уходе. Качал права, клянчил и носил справки из поликлиники.
- Исхудал-то... - Жена заботливо подкладывала в тарелку.
Потом (вырвал отпуск) жена плакала. Не верила. Вызнавала у друзей, не
завел ли он связь: с кем едет? Они ссорились. Он страдал.
Страдал и мечтал.
Дочка решила, что они разводятся, и тоже выступила. Показала
характер. Завал.
Жена стукнула условие: путевку дочке в пионерский лагерь. Он стыдливо
сновал с цветами и комплиментами к ведьмам в профком. Повезло: выложил
одной кафелем ванную, бесплатно. Принес - пропуск в рай.
В мае жена потребовала ремонт. Иванов клеил обои и мурлыкал: "Ван вэй
тикет!" - "Билет в один конец". Еще и мойку новую приволок.
Счастье круглилось, как яблоко - еще нетронутое, нерастраченное в
богатстве всех возможностей.
Просыпаясь, он отрывал листки календаря. Потом стал отрывать с
вечера.
Вместо телевизора изучал теперь атлас. Жена прониклась: советовала.
Дочка читала из учебника географии.
Лето шло в зенит.
Когда оставалась неделя, он посчитал: сто шестьдесят восемь часов.
Врубая вибратор, Иванов пел (благо грохот глушит). По утрам он
приплясывал в ванной.
Чемодан собирал три дня. Захватил старое одеяло - лежать.
Прощание получилось праздничное. На вокзале оркестр провожал
студенческие отряды. Жена и дочка улыбались с перрона.
Один, свободен, совсем, целый месяц - впервые за сорок лет.
В вагоне-ресторане он баловался винцом и улыбался мельканию столбов.
Поезд летел, но одновременно и полз.
У пыльного базарчика он расспросил колхозничков и затрясся в
автобусе.
Кривая деревенька укрылась духовитой от жары зеленью. Иванов
подмигнул уткам и луже, переступил коровью лепешку и стукнул в калитку.
За комнатку говорливый дедусь испросил двадцатку. Иванов принес
продуктов и две бутылки. Выпили.
Оттягивал. Дурманился предвкушением.
Излучина реки желтела песчаной кручей. Иванов приценивался к лесу.
Толкнуло: раскидистая сосна у края.
Завтра.
...Петухи прогорланили восход. Иванов сунул в сумку одеяло и еды.
Выбрился. У колодца набрал воды в термос.
Кусты стряхивали росу. Позавтракал на берегу, подальше от мычания,
переклички и тракторного треска. Воздух густел; припекало.
Приблизился к _с_в_о_е_й_ сосне. Он волновался. Расстелил одеяло меж
корней. Лег в тени, так, чтоб видеть небо и берег. Закурил и закинул руку
за голову.
И стал думать.
Облака. Речной песок. Хвоинка покалывала.
Снова закурил. И растерянно прислушался к себе.
Н_е _д_у_м_а_л_о_с_ь_.
Иванов напрягся. Как же... ведь столько всего было.
Вертелся поудобней на бугристой земле. Сел. Лег.
Ни одной мысли не было в голове.
Попробовал жизнь свою вспомнить. Ну и что. Нормально все.
Н_о_р_м_а_л_ь_н_о_.
- Вот ведь черт, а. - Иванов аж пот вытер оторопело. - Ведь так
замечательно все. И - нехорошо...
Никак не думалось. Ни о чем.
И хотя бы тоска какая пришла, печаль там о чем - так ведь и не
чувствовалось ничего почему-то. Но ведь не чурбан же он, он и нервничал
часто, и грустил, и задумывался. А тут - ну ничего.
Как же это так, а?
Еще помучился. Плюнул и двинул к магазину. Врезать.
Не думалось. Хоть ты тресни.
ВОРОЖЕЯ
- На вас на всех мужей не напасешься.
- Так я сама им запаслась! У меня есть!
- А есть - что плачешь? Есть муж - плачут, нет - плачут. Плаксы.
- Так есть, только не со мной. Ушел, - ябедничает клиентка.
- Муж не комод, чтобы всю жизнь на месте стоять. Ноги есть - ясно
дело, уйдет. - Хозяйка запахивает черный халат с драконами.
- Так он же мой, мой! - буянит незадачливая мужевладелица.
- Сегодня он твой, а завтра ты - не его. Рабовладение отменено. Твой
- дак уж держи свой крест крепче.
- Как его удержать, если я его даже не вижу! Что я, фокусник?
- Хочешь иметь мужа - приходится быть фокусником. Муж не подпорка, он
подхода требует. Есть муж - орел, без свободы зачахнет. Есть индюк, этого
только корми да дай покурлыкать всласть. Есть цыпленок, этого за лапку
привяжи, не то первой же кошке достанется. Есть попугай: в глазах пестрит,
треску много, а толку шиш.
- Что за птицеферма... зоосад! Муж - это моя половина! Полменя!
- Самоходная твоя половина. Во сколько ж ты полсебя оценишь?
- Грош ему цена!
- Одна половина грош, а другая одета на три тыщи. Ты арихметику
проходила? Верну тебе твой грош за триста рублей.
- А говорили пятьдесят!
- Пиисят как раз тебе развод встанет. А он инженер, в заграницы
ездил, сама сказала. А она-то - кандидат наук. А ты кто против нее? -
половина своего бедного гроша, вот ты кто без него.
- Сто, - набавляет несчастная половина гроша.
- За сто достань себе путевку в санаторий нервы лечить.
- Двести.
- За двести купи себе сапоги и бегай в них за мужем, пока не сносишь.
- Скр-ряга! - гаркает с люстры попугая, плюясь семечками.
Террористический вопль парализует жертву: деньги отсчитываются.
Хозяйка гасит "Мальборо" в пепельнице-черепе и намешивает адскую смесь в
кубке спортобщества "Урожай". Посетительница нюхает и бледнеет. Шепчет
нечто ужасное, пьет. Глаза ее выпучиваются, парик соскакивает, вставная
челюсть падает в кубок. Внутри нее вдруг пиликает гармонь, и она
чревовещает неожиданным басом:
- Оох... глюк! Отравила, ведьма... Ну только вернись, я т-тебе.
Ворожея расшлепывает засаленные карты, суля марьяжному королю
инвалидность первой группы и десять лет строгого режима. Посетительница
бессильно икает, взор ее застлан фиолетовыми кляксами, как у курицы на
насесте. Уходит боком на неверных ногах.
- Стоять!! - вопит попугай, гоняясь по комнате за мухой.
Посетительница пошатывается, стукается о косяк и исчезает.
Ворожея снимает халат, оставшись в джинсах и пуловере. Из-под стола
извлекает пишущую машинку и стучит:
В профком Тьфутараканского
дыркоделательного
объединения "СКВОЗИТ"
ЗАЯВЛЕНИЕ
Хотя у меня уже все болит, но знайте, что на склоне лет оступился и
впал в осадок Заблудший Т.Д., гражданин и инженер. Еще общественник, но
уже почти не человек.
Его разбитый облик был совращен с путей науки кандидатом этих наук, а
точнее кандидаткой в исправительную колонию. Брак дал вместо плода
трещину, и она прошла через обнаженное место всего святого.
Может ли поездка за границу рассматриваться как повод к сожительству
при едва живой семье хотя бы и с академиком? А что ответят на это товарищи
из Академии наук? Интересно узнать их отрицательное мнение. Задача науки в
технике и продовольствии, а не разврате. Общество не позволит ковырять
грязными пальцами свои ячейки семьи никаким профессорам лжекибернетики с
их ядерными генами!
Жена Заблудшая Т.П. уже не выходит из стресса и вообще из дома, и ее
угрожающее положение разрастается без заботы, как малолетний преступник на
дрожжах и водке с наплевательством. Несчастная женщина уже не женщина, а
плакать все равно хочется.
Оставшись при одном скелете, ее питают лишь воспоминания о будущем,
несущем возмездие вашего органа по ее проходимцу. Обманом похитил он ее
гордое звание мужа, но значения этого слова не мог понять всю жизнь. А
теперь пытается втереть очки назад.
Дочь Заблудшая П. благодаря развалу всего вокруг встала на скользкий
путь несовершеннолетней и может выпасть из членов общества.
Паршивый клок хоть откуда вон! Двоеженство попирает уголовный закон и
жаждет тюремной ответственности. Наша мораль никому не позволит! Ни
кандидату по разврату, ни инженеру по глумлению. Любимый город не может
спать спокойно, есть и трудиться, пока все нарушители не получат все, что
им и требуется, раз добивались и сами заслужили. Факты вопиют к актам,
чтобы дали по рукам и всем чувствительным местам".
Загибая пальцы, ворожея считает по списку:
- Профком, местком, партком, прокуратура, участковый, комсомольский
прожектор, дирекция, совет наставников, клуб ветеранов, товарищеский клуб,
жэк... Ты, голубчик, впереди всего визга побежишь назад. Или ей твои кости
в тачке привезут. Слово - не воробей, поймают - вылетишь.
РАЗНЫЕ СУДЬБЫ
Полковник сидел у окна и наблюдал ландшафт в разрывах облаков.
Капитан подремывал под гул моторов.
Полковник почитал, решил кроссворд, написал письмо и достал коробку
конфет:
- Угощайтесь.
Они были одного возраста: капитан стар, а полковник молод. Сукно
формы разнилось качеством: полковник выглядел одетым лучше.
- Где служишь, капитан?
В дыре. Служба не пошла. Застрял на роте. Что так? Всякое... Солдатик
в самоходе начудил. ЧП на учениях... Заклинило.
Полковник наставлял с командных высот состоявшейся судьбы. Недавно он
принял дивизию - "пришел на лампасы". В колодках значилось Красное Знамя.
- Афган. - Он кивнул.
Отвинтил бутылку. Приложились. Полковник живописал курсантские
каверзы - счастливые годки:
- ...и проиграл ему шесть кирпичей - в мешке марш-бросок тащить. И -
р-рухнул через километр. А старшина приказывает ему... ха-ха-ха! возьмите
его вещмешок! Мы все попадали. И он сам пёр... ох-ха!.. девять километров!
Стал их вынимать, а старшина... ха-ха!
Капитан соблюдал веселье по субординации. Его училище было
скучноватей, серьезнее. Наряды, экзамены:
- ...матчасть ему по четыре раза сдавали. И - без увольнений.
Полковник расправился с аэрофлотовским "обедом". Капитан ковырялся.
- ...приводит на танцы: знакомьтесь, говорит, - моя невеста. А он так
посмотрел: э, говорит, невеста, - а хотите быть моей женой? А она - в
глаза: а что! Да! И - все. Потом майор Тутов, душа, ему месяц все объяснял
отдельно - ничего не соображал.
- А у нас один развелся прямо в день выпуска - ехать с ним
отказалась, - привел капитан.
Долго вспоминали всякое... Оба летели на юбилейную встречу.
- Сколько лет? И у меня пятнадцать. Ты какое кончал?
- Первое имени Щорса.
- Ка-ак?! - не поверил полковник. - Да ведь я - Первой Щорса!
Оба сильно удивились.
- А рота?
- Седьмая.
- Ну дела! И я седьмая! А взвод?
- Семьсот тридцать четвертый.
- Т-ты что! Точно? Я - семьсот тридцать четвертый! Стой... -
полковник просиял, - как же я тебя сразу не узнал! Шаскольский!
- Никак нет, товарищ полковник, я...
- Да однокашник, кончай: без званий и на ты... Луговкин!
- Да нет, я...
- Стой, не говори! Худолей?.. нет... Бочкарев!! Женя!!
- Власов я, - извиняясь, представился капитан.
- Власов! Власов... Надо же, сколько лет... даже не припомню,
понимаешь... А-а! Это у тебя в лагерях танкисты шинель пристроили?
- У меня, шинель?..
- Ну а меня, меня-то помнишь теперь? Узнал?
- Теперь узнал. М-мм... Германчук.
- Смотри лучше! Синицын! Синицын я, Андрей! Ну? На винтполигоне
всегда макеты поправлял - по столярке возиться нравилось.
- Извините... Гм. Вообще этим полигонная команда занимается.
- Ну - за встречу! Ах, хорошо. А как Худолей на штурмполосе выступал?
В ров - в воду плюх, мокрый по песку ползком, под щитом застрял - и
смотрит вверх жалобно: умора! А на фасад его двое втащили, он
постоял-постоял на бревне - и стал медленно падать... ха-ха-ха! На руки
поймали: цирк! А стал отличный офицер.
- Отличник был такой - Худолей, - усомнился капитан. - Не... А
помните, Нестеров, из студентов, в личное время повести писал?
- Нестеров? Повести? Это который гимнаст, что ли? Он еще щит гранатой
проломил, помнишь?
- Щи-ит? Может, у меня тогда освобождение от полевой было... А
помните, как Вара перед соревнованиями команду гонял?
- Кто?! Вара?! Да он через коня ласточкой - носом в дорожку летал. А
майора Трубчинского с ПХР помнишь?
- Трубчинского?.. Не было такого майора. Вот майор Ростовцев - он нам
шаг на плацу в три такта ставил, это точно.
- Какой Ростовцев, строевую Гвоздев вел! А майор Соломатин -
стрелковую. А Бондарьков - разведку.
- Только не Соломатин, а Соломин. И он подполковником был. А вел
тактику. Седоватый такой.
Оба уставились друг на друга подозрительно.
- Слушай, - задумчиво сказал полковник, - а ты где спал?
- У прохода, третья от стены. Под Иоаннисяном.
- Под Иоаннисяном Андреев спал, не свисти. Пианист.
- Какой пианист?! Он и в строю-то петь не мог. А все время тратил на
конспекты - лучшие в роте, по ним еще все готовились.
- Андреев, что я, не помню. А я спал у среднего окна.
- У среднего окна Германчук спал.
- Ну правильно. А я рядом.
- Рядом Богданов. Они двое сержанты были.
- Я! Я ефрейтор был.
- Ефрейтором Водопьянов был.
- А я кем был?! - завопил полковник. - А я где спал?! Развелось вас!
Историки! Тебе только мемуары писать!..
Капитан виновато выпрямился в кресле.
- Ты скажи точно - ты в каком году кончал?..
Самолет пошел на посадку.
- А Гришу, замкомвзвода, пилотку всегда ушивал, чтоб углами стояла,
помнишь?
- Никак нет, не помню. А старшего лейтенанта Бойцова помните?
- Какого Бойцова?!
Полковник был раздражен. Капитан растерян.
- Что ж это за белиберда получается, - недоумевал полковник. - Ничего
не понимаю...
В аэропорту он взял капитана в такси. Приехали к подъезду с вывеской
бронзой по алому.
- Вот оно! - сказал полковник.
- Оно, - подтвердил капитан.
КЕНТАВР
Уж кто кем родился, дело такое. Стыдиться тут нечего. У нас, так
сказать, все равны. Александра Филипповича - так того вообще угораздило
родиться кентавром. Кентаврам еще в античной Греции жилось хлопотно. А
теперь о них почти и вовсе ничего не слышно.
Сначала его не принимали в детский сад: намекали, что нужна
специальная обувь, кровать и прочее. Пришлось без боли вырвать заведующей
два зуба, устроив ее к знакомому частнику-стоматологу. Но и тогда не
велели ложиться в кровать с копытами, а на прогулках он должен был
плестись в конце и не размахивать хвостом.
В школе, куда его записали против желания - всеобщее обучение есть
всеобщее обучение, - он пользовался уважением, как личность
необыкновенная, обладающая к тому же смертельным ударом задней левой. На
физкультуре его ставили в пример, но когда на городских соревнованиях жюри
не засчитало ему побед в беге и прыжках, он затаил обиду и к спортивной
карьере охладел, несмотря на бешеные посулы заезжих тренеров.
Он стал задумываться о судьбах кентавров в истории. И выдержал
конкурс на исторический факультет (хотя предпочтение отдавалось имеющим
производственный стаж), где прославился как достопримечательность
костюмированных балов (первые призы) и душа пикников, на которых он катал
верхом всех желающих девушек. Он долго боялся, что не сможет понравиться
девушкам, но оказалось, что многие испытывают к нему сильнейший интерес. И
на последнем курсе он удачно женился на профессорской дочке. Правда, семья
прокляла ее, но потом опомнились, что других-то детей нет, и Александра
Филипповича оставили в аспирантуре.
Защита диссертации "Роль кентавров в современности" шла бурно: один
профессор проснулся и напал с обвинениями в антинаучной фальсификации
истории: утверждал, что у античных кентавров было шесть ног, две из
которых в результате прогресса и превратились в руки. К счастью,
выяснилось, что профессор спутал четвероногих кентавров с шестикрылыми
серафимами и шестируким Шивой.
Завотделом кадров воспротивился приему Александра Филипповича в НИИ
истории, заявив, что фактом своего существования он подрывает научные
основы и мешает атеистической пропаганде, так что тестю-профессору
пришлось закрутить все связи. Зато в отделе Древней Греции Александр
Филиппович стразу стал непререкаемым авторитетом и предметом зависти со
стороны других отделов: сектор средних веков даже попытался устроить к
себе настоящую ведьму, но встретил резкий отпор в лице директора,
заявившего, что хватит с него и тех ведьм, которые в институте уже
работают.
Недолюбливали Александра Филипповича лишь комендант здания,
ругавшийся, что приходится менять паркет, и вахтер, на лице которого
каждое утро, когда Александр Филиппович аккуратно предъявлял пропуск,
появлялось болезненное и беспомощное выражение.
Несчастья начались с разнарядки на сельхозработы. Кто возмущался, что
людей много, а кентавр один, а кто возражал, что именно поэтому его и надо
отправить. Жена со временем стала стесняться Александра Филипповича перед
окружающими (хотя наедине по-прежнему очень любила), и тесть-профессор не
заступился. Вдобавок замдиректора, заполняя бланк, в графе "число людей"
указал "1", и в мучительном затруднении пояснил в скобках "+ 1 конь".
- Это ж надо, - восхитился в колхозе бригадир Вася, - какую полезную
породу людей вывели! Давно пора! Вот что мы уже умеем, а?
И Александра Филипповича рационально приспособили к телеге с
картошкой: он сам насыпал ее в мешки, сам нагружал их, вез, разгружал,
складывал и считал; а Вася отмечал палочками в блокноте.
- Как работать - так лошадь, а как кормить - так человек? - пошутил
Александр Филиппович в столовой. Ответили об установленных нормах питания,
а кто недоволен - может хоть на лугу пастись.
А в дом приезжих его со скандалом не пустила уборщица.
Назавтра, голодный и невыспавшийся, он забастовал. Вася прибег к
кнуту. Возмущенный Александр Филиппович поскакал жаловаться председателю
колхоза. У того хватало проблем и без кентавров, он порылся в бумагах и
кратко разъяснил в руководящем стиле:
- Указано: "1 человек + 1 конь". Не хотите работать - накатим такую
жалобу, что вас вообще из ученых в лошади переведут.
Александр Филиппович стал худеть. Осунулся. Глаза его запали, зато
ребра выступили. На поле кони встречали его сочувственным ржаньем, и это
было особенно оскорбительно. Зоотехник при встрече с ним ужасался, а
завклубом норовил проехать на его телеге и сговориться о бесплатной лекции
"Разоблачение мифов".
После дня под дождем Александр Филиппович простудился, слег. Врач при
виде торчащих из-под одеяла копыт и хвоста в негодовании пообещал заявить
о пьяных шутках бригадира Васи кому следует, и ушел. Приглашенный Васей
ветеринар высказал опасение, что Александра Филипповича придется усыпить.
После такого прогноза больной лечиться у ветеринара отказался наотрез и
даже боялся принимать аспирин - черт их знает, что они могут подсунуть.
Добрый Вася принес водки, Александр Филиппович выпил и заснул. Вася
стал решать вопрос: хоронить ли Александра Филипповича по-людски или сдать
шкуру на заготпункт, а на вырученные деньги помянуть. А Александру
Филипповичу снилась античная Греция, где среди цветущих холмов гуляли люди
и кентавры, мирно беседуя о смысле истории и борьбе с общими
врагами-чудовищами, а самый мудрый кентавр, которого звали Хирон,
занимался воспитанием мальчика, которого звали Геракл, и никто не видел в
этом ничего странного.
КОТЛЕТКА
Сидорков зашел в котлетную перекусить по-быстрому. Очередь
пропускалась без проволочек.
За человека впереди котлеты кончились, и буфетчица отправилась с
противнем на кухню.
Сидорков так и ожидал, и почувствовал одновременно с досадой и слабое
удовлетворение, что ожидание подтвердилось и неприятная задержка,
осуществившись, перестала нервировать неопределенностью своей возможности.
Ему не везло в очередях - что за пивом, что на поезд: либо кончалось под
носом, либо из нескольких его очередь двигалась медленней, как бы ни
выбирал, а если переходил в другую, что-нибудь случалось в ней; возможно,
ему нравилось считать так, чтобы не относиться всерьез.
Время поджимало. Очередь выросла, начала солидарно пошумливать.
Выражали безопасное неудовольствие отсутствующей буфетчицей, и возникало
отчасти подобие взаимной симпатии; каждый отпускавший вполголоса замечание
хотел полагать в соседе союзника, который если и не поддакнет, то примет
благосклонно, - и в то же время не рисковал нарваться на профессиональную
огрызню работника обслуживания и вообще задеть ее, для чего требуется
определенная твердость и уверенность внутреннего "я", большее внутреннее
напряжение, некоторое даже мужество - выразить человеку, чужому и от тебя
не зависящему, претензию в лицо - если вы не склочник.
Попало безответной бабке, убиравшей столы.
Сидорков сдерживал раздражение. Время срывалось. Опыт подсказывал
настроиться на обычную длительность паузы, но желание, сочетаясь с
арифметической логикой, вызывало надежду, что буфетчица вернется тут же,
сейчас вот, поскольку оставить пустой противень и взять другой с готовыми
котлетами - полминуты, и это противоречие делало ожидание неспокойным. Он
представлял, как буфетчица сидит за дверью и курит, расслабившись, вытянув
усталые ноги, переговариваясь с поварами. Он мог войти в ее положение и
посочувствовать: работа тяжелая, только стоя, в напряженном темпе,
давай-давай, поворачивайся - нагибайся - наливай - отпускай - отсчитывай
сдачу - не ошибись, - не имеющий конца людской конвейер, да некоторые с
норовом, с кухни жар и чад, с улицы холод, и изо дня в день, и зарплата не
самая большая... Сидорков отдавал себе отчет, что на ее месте точно так же
использовал бы возможность перекурить минут десять.
Естественный ход вещей, да, философствуя рассуждал он. Во всякой
профессии свои проблемы, накладки, минусы, и неверно чрезмерно уповать на
борьбу с недостатками, гладко только на бумаге, в жизни неизбежно
действует закон трения. И каждый стремится уменьшить трение относительно
себя, это просто необходимо до каких-то пределов, иначе невозможно, иначе
полетим все с инфарктами, как выплавленные подшипники из обоймы, и всю
машину залихорадит. А далее получается, что профессионализм (то есть -
делать хорошо свое дело, обращая уже в следующую очередь внимание на
подчиняющие цели и изначальные абстрагирующиеся задачи) постепенно
превращается подчас в наплевательство на все мешающее жить тебе
поспокойнее на своем месте. И получается, вроде - никто ни в чем не
виноват. Работа есть деньги, деньги даром никому не платят, у каждого
трудности, в положение каждого можно войти... Но если ты при столкновении
своих интересов с чьими-то будешь добросовестно и чистосердечно входить в
положение другого - останешься при пиковом интересе. Тоже не жизнь.
В конце концов, у нее рабочее время, она обязана обслужить меня, не
заставляя ждать, я имею право, следует настоять на своем, - явилась
примерная формула итогом размышлений.
Подбив базу для законного раздражения, он тупо уставился в
пространство за прилавком.
Минутная стрелка двигалась, и Сидорков распалялся тихой, неопасной и
однако сильной злобой. Очередь роптала.
Пойти позвать ее. Но все стояли, и он стоял.
Он уже почти опаздывал, но и выстоянного времени было жаль, буфетчица
могла выйти каждую секунду, а бежать все равно придется, чего ж голодным и
с подпорченным настроением, надо было сразу уйти, но упрямство появилось,
и злился на себя за это неразумное упрямство, и от этого еще больше злился
на буфетчицу. И злился, что не может вот так, свободно, взять и постучать
по прилавку, крикнуть ее громко. В подобных положениях всегда: сразу не
сделаешь, а позже неловко уже, робость какая-то, скованн
...Закладка в соц.сетях
