Жанр: Юмор
Легенды Невского проспекта и другие рассказы
...юм, чешский, вполне приличный, жена сама, как
когда-то, подогнала брюки; сорочка индийская, галстук польский, туфли
румынские - европейская экипировка.
Покупки - список на четырех листах, многократно откорректированный и
выверенный - изумительным фокусом укладывались в четыреста франков,
выданных в обмен сорока рублей.
Пять месяцев минули. В последнюю ночь Кореньков не смог заснуть.
Победное солнце Аустерлица возвестило прекрасный день начала пути.
Помолодевший и легкий ("Присели на дорожку. Поехали!") - он тронулся.
На вокзале их группу, уже хорошо знакомых между собой тридцать
человек, во главе с руководителем, которого следовало слушаться
беспрекословно, проверили, пересчитали, посадили в вагон и отправили в
Москву. Перрон с машущими семьями уплыл...
Улетали из Шереметьева. В международном отделе по сравнению с общей
толкучкой было свободно, прохладно. Таможенник, полнеющий парнишка с
вороной подковкой усов, мельком сунул нос в кореньковскую сумку и
продвинул ее по стойке: досмотр окончен.
В автобусе Кореньков оказался рядом с двумя француженками,
элегантными грымзами с сиреневой сединой, покосился на руководителя и от
разговора воздержался: грымзы сетовали, что не выбрались на тысячелетие
крещения Руси, церковные торжества.
Их "Ту-154" взлетел минут на пять позже расписания, как и принято,
Кореньков завибрировал, считал минуты, он уже боялся всего: задержки,
неисправности самолета, ошибки в оформлении документов, обнаруженной в
последний момент; в полете боялся, что Париж вдруг закроется по
метеоусловиям, или забастуют диспетчеры, или вдруг нарушатся
дипломатические отношения, и вообще самый опасный момент - посадка... и
лишь когда под колесами с мягкой протяжной дрожью понесся бетон и турбины
шелестяще засвистели на реверсе, гася пробег, явилось спокойствие -
странноватое, деревянное, пустое.
- Наш самолет совершил посадку в аэропорту Шарль де Голль...
В свою очередь Кореньков спустился по трапу, мгновение помедлив,
прежде чем перенести ногу с нижней ступени на шероховато-ровное серое
пространство - землю Парижа.
Рубчатые резиновые ступени эскалатора вынесли их в красноватый от
вечерних отблесков зал, наполненный ровным сдержанным эхом. Длинноволосый
таможенник в каскетке пропустил их со скоростью автомата: пара небрежных
движений в небогатом багаже каждого. Процедура проверки паспортов
выглядела не тщательней контроля трамвайных билетов. Гид ждал у киосков с
плакатиком в руке. Шагнул навстречу, точно выделив их из пестрой
круговерти.
- Бонжур, мсье, - поздоровался Вадим Петрович, руководитель.
- С благополучным прибытием, - приветствовал гид с небольшим милым
акцентом. - Хорошо долетели? Сейчас мы сядем в автобус и поедем в
гостиницу.
Стеклянные двери разошлись. Протканный бензиновыми иголочками воздух,
палевый, сгущающийся, наполнил легкие. Коренькову как-то символически
захотелось сесть на асфальт, привалившись спиною к стене, вытянув ноги, и
посидеть так, покурить, тихо глядя перед собой: предаться значительности
момента... Но неудобно, да и некогда; ладно; а жаль...
Они пробрались через автостоянку к одному из ярких автобусов.
Кореньков подсуетился - захватил место на первом сидении, у дымчатого
просторного стекла.
- Давай в Париж, шеф! - велел сзади дурашливо-счастливый голос, и все
чуть нервно и оживленно засмеялись.
И розоватый, кремовый, бежевый, притухающий в сумерках, ни с чем не
сравнимый парижский пейзаж, неторопливо раскрываясь, покатился навстречу.
Гнутый лекалом профиль гида с микрофоном на фоне лобового стекла, за
которым менялись виды, казался маркой города (Дени, брюнет, черноглаз,
высок, тонок, студент-русист Сорбонны). Кореньков слушал вполуха известное
наизусть, жадно отмечая детали: усатый ажан в пелерине, прохаживающийся
вдоль витрин; целующаяся в машине перед светофором парочка; араб-зеленщик
с лотком; дама в манто, выходящая из обтекаемого, звероватого
"ситроена"!..
Они плавно свернули с бульвара Бертье на авеню Гюржо, встроились в
поток на пляс Перьер, из тоннеля внизу выскочила громыхающая электричка.
"На вокзал Сен-Лазар?" - спросил Кореньков утверждающе.
- Куда? - прервался Дени.
- На Сен-Лазар, - повторил он, тыча пальцем.
- О, - улыбнулся Дени, - вы не впервые в Париже.
Близились к сердцу Парижа. "Авеню Ниэль... Рю Пьер Демур... Де
Терн... Мак-Магон..." В перспективе открылась Пляс Этуаль ("Де Голль",
поправил себя Кореньков), над каруселью красных автомобильных огоньков -
угол Триумфальной арки, подсвеченный золотом барельеф под сиреневым,
лиловым, бархатным небом.
Здесь пульс бьющей жизни отдавался тихим неблизким шумом, тихо
светился подъезд скромной гостиницы "Мак-Магон", тиха и неширока, белела
лестница, тихо двигался лысый портье за темной деревянной стойкой.
Руководитель Вадим Петрович руководил расселением, Коренькову достался в
соседи работник горисполкома.
- Ты меня слушай, и отоваримся путем, и посмотрим что надо - я здесь
второй раз. - Подмигнул.
Достали кипятильники, печенье, консервы - поужинали дома, безвалютно.
Потом Вадим Петрович собрал всех на инструктаж, напомнил о дисциплине,
бдительности, возможных провокациях.
Кореньков спустился в холл и купил у портье синеватую короткую пачку
"Галуаз" - без фильтра, из темного крепкого табака типа "капораль",
попахивающего вроде кубинских сигар. Угостил портье болгарской сигаретой,
зная, что здесь это не принято, каждый курит свои; портье выразил
благодарность, и Кореньков насладился разговором в полутемном холле с
видами Парижа на стенах, в покойном кресле, легким приятным разговором о
погоде, туристах, ценах в ресторанах, - он знал, что серьезные темы здесь
не приняты, разговор должен быть легким. Но от рукопожатия на прощанье не
удержался: ладонь у портье была сухая, не слабая, приятная.
В номере Андрей Андреич храпел жизнерадостно. Не зажигая света,
Кореньков отодвинул штору, сел к окну и чокнулся со стеклом. С пятого
этажа был виден узкий сектор освещенной площади, уголок Триумфальной арки,
редкое ночное движение. "Повезло".
Лег не скоро, насытившийся ощущением того, что он - здесь, слегка
опьянев, наблюдая легкое подрагивание треугольника света на потолке,
искрящегося в крае люстры...
Автобус подавали в восемь. Завтракали в одном из дешевых
ресторанчиков близ Монмартра: кофе, пуховые булочки, желтое масло, джем.
Расплачивался Вадим Петрович. Вадим Петрович в первый же день выделил
Коренькова, держал рядом: как бы из дружеского расположения угощал его
Парижем лично, особо; и с уважением равного кивал подробностям о Париже,
распиравшим Коренькова.
Скрывалась за цветными крышами высящаяся на холме белая стройная
громада Сакрэ-Кёр, дневная программа начиналась, они дружно вертели
головами, внимая Дени: Казино, галерея Лафайета, Гранд-Отель, Вандомская
площадь: выходим, мадам и мсье. Он трогал рукой Вандомскую колонну!
Взлетали голуби, щелкали фотоаппараты, шаркали толпы разноязыких туристов;
небо сияло.
Эйфория звездного часа несла Коренькова. Любовно и торопливо он
дополнял Дени: как Мопассан поносил Эйфелеву башню за изуродование вида
Парижа; как триста викингов в VIII веке захватили Париж, именуемый тогда
Лютецией, и не ушли до получения выкупа; как поляк Домбровский командовал
войсками Парижской Коммуны.
- Мсье, по-моему, вы самый чистокровный парижанин в этом городе! -
радовался Дени, поводя узкими плечиками в вельветовом пиджаке.
В Доме Инвалидов с Кореньковым сделалось головокружение. Мраморные
ангелы с лицами античных воинов, несшие караул вокруг красного порфирного
саркофага Наполеона, надвинулись на него; буквы "Ваграм. Маренго. Иена..."
на черном подножии вспыхнули огненным колесом и ослепили. Он пришел в себя
на тенистой ступеньке перед газоном, поддерживаемый внимательным Вадимом
Петровичем.
Обед и ужин вкушали в том же ресторанчике, втекали вежливо-скованной
чужеродной кучей, но подчищали мандарины и листья салата с подносов с
зеленью, до капли цедили сухое красное вино из двенадцатиунциевых
графинов-колбочек, стоящих перед каждым прибором. Старались держать вилку
в левой руке, а нож в правой; старались не глазеть по сторонам; старались
без шума отодвигать стулья. Кореньков жевал палочки мелкой спаржи,
корочкой подбирал правильно соус и комплексовал, что не может дать на чай
милой плоской официантке: хамство-с, то-то она и не улыбается.
В обмене впечатлениями проскальзывало греховным пунктиком: "Пляс
Пигаль?.." Кореньков усмехнулся дилетантству, попросил гида вернуться в
гостиницу через улицу Сен-Дени.
- Мсье? - тот вздернул тонкую бровь.
Вадим Петрович возразил по-хозяйски:
- Делать крюк? Поздно уже, некогда. И в программу не входит.
- Какой же крюк, пятьсот метров направо...
Вадим Петрович глянул пристально - медленно кивнул.
Вывески Мулен-Руж струились в витринах розовым, малиновым, оранжевым,
электрические лопасти мельницы вращались в темной вышине, электрический
нагой силуэт вскидывал ножку в канкане. На Сен-Дени девицы были уже
реальные, в шортах или мини-юбках и обтягивающих сапожках до бедер, в
ажурном белье под распахивающимися шубками, всех цветов и мастей, чаще
некрасивы, некоторые стары: похаживали парами и стайками, ждали у стен,
опершись ножкой, курили, поигрывали сумочками.
- Вот эта карга обслужит вас по-французски прямо в автобусе франков
за сорок, - забывшись, склонился Кореньков к сидящему рядом Вадиму
Петровичу. - А чудо-киска с вызовом на дом приедет на "ягуаре" и возьмет
утром тысчонок до трех.
Вадим Петрович обернулся дико; Дени заржал, перешел на вздох:
- Увы, это наша социальная язва, позор Парижа...
За углом пассажиры перевели дух и заговорили сдержанно и фальшиво о
постороннем; пара дам сокрушалась, их слушали с неприязнью; постепенно
раскрепостясь, обсудили проблемы проституции и почему-то пришли в
прекрасное настроение.
Перед сном Кореньков намылился под душем мыльцем из фирменного
пакетика в ванной, пастой из такого же пакетика почистил зубы, обувным
кремом отполировал свои коричневые туфли. Андрей Андреич слегка
рассердился:
- Их все на сувениры берут. Что у тебя, мыла нет? Ладно, забери из
ванной, завтра новые положат. А чего водку открыл, пить сюда приехал? Ну
чудила ты...
Свои две бутылки он загнал швейцару за сорок франков: "Все только так
и делают".
Вообще основные интересы группы распределились между бульваром Рошуар
и пляс Републик, где обосновались знаменитые баснословной дешевизной
универмаги Тати. Совали в бесплатные пакеты гонконгские кассеты,
бразильские джинсы, сингапурские штампованные часы, кроссовки с Тайваня и
куртки из Макао - Андрей Андреич купил южнокорейский магнитофон за сто
девяносто франков: "колониальные товары", дешевая рабсила, демпинговые
цены. Кореньков свои приобретения упрятывал в сумку: показываться с
пакетом от Тати уж больно непрестижно, бедно, стыдновато. Налетали не раз
на уличную дешевую распродажу, бесценок непредсказуемый: за пакистанские
нормальные кроссовки он отдал пять франков, за джинсы - восемнадцать.
Сэкономленные средства он перебросил в расходы на местный колорит: рюмка
абсента, рюмка перно. (Чашка кофе - три франка, и это в обычном бистро...)
Абсент действительно горчил полынью; перно имело привкус лакрицы,
Кореньков это знал, но он не знал, какой вкус у лакрицы, и приторной
сладковатостью удовлетворился.
- Ну и скупердяи эти твои французы! - заявил Андрей Андреич.
- Они не скупердяи, они привыкли считать деньги, - доброжелательно
разъяснил Кореньков. - Как все в Европе, кстати.
- Привыкли, это точно. Гид наш попросил у меня юбилейный рубль, так,
думаешь, дал хоть что-нибудь взамен? И звонят они только из гостей, чтобы
на автоматы на тратиться; мне говорили.
График времяпрепровождения был сугубо коллективный и отклонений не
допускал: кладбище Пер-Лашез и стена Коммунаров - один час, музей Ленина
на улице Мари-Роз - два часа, Лувр - три часа, Эйфелева башня, прощальный
ужин накануне отъезда...
Безусловно и категорически не входили в намерения группы стриптиз и
порнографические фильмы. Но подспудное брожение присутствовало. Кореньков
за полтора франка купил номер "Пари суар", слюнявя пальцы (тончайшая
бумага), переворошил отдел объявлений и отыскал "Декамерон-70" Феллини в
недорогом кинотеатрике: классика мирового кино, вне политики, не
придерешься. Депутация желающих отправилась к Вадиму Петровичу. Культпоход
в кино состоялся.
Из зала выходили в некотором понятном обалдении, прочищая пересохшее
горло. О девяти франках никто не жалел.
- Странно, что в группе не нашлось любителя оперы, - резюмировал
руководитель. - Билет на балкон стоит всего сотню монет. Какие голоса!
Еще Коренькову удалось спровоцировать краткое посещение рынка,
достославного Чрева Парижа (женщины загорелись! Вадим Петрович поцокал
неодобрительно). Бескрайнее царство жратвы ломило красками, оглушало
запахами, ананасы соседствовали с хреном, цесарки с акульими плавниками,
устрицы с кокосами, жаровни дымились, чаны парили, монахини садились на
мотороллеры, плыли и качались корзины! Букашки в грандиозном натюрморте,
созданном фантазией гурмана, они, влекомые Кореньковым, как нитка за
иголкой, достигли лукового супа: янтарный и благоухающий, в грубой
фаянсовой миске, вроде и суп как суп, ан нет, вроде и как пища богов,
галльских богов, лукавых и вечных, амброзия бессмертных, святое причастие.
Дени тоже угостили.
...Ах, почему так быстро кончается все хорошее! Оттрещали на ветру
трехцветные флаги Великой французской революции на готических шпилях
Нотр-Дам, отшумели каштаны под башнями Консьержери, отсверкали в паркетах
люстры Версаля. Укатился в прошлое франк, поданный Кореньковым клошару под
мостом Де Берси.
Он не ощущал себя туристом, напротив: словно вернулся из неудачного
отпуска домой, где прожит век. Вздыхал знакомым мелочам, жалел о
ликвидации уличных писсуаров: не трогайте мою старую обитель.
Накануне отлета проснулся чуть свет, заварил чай в стакане, закурил у
серого окна: к рыбному магазину подкатила цистерна, юный развозчик
загрузил длиннейшими батонами из пекарни ящик мотороллера и унесся,
расклейщик афиш огладил тумбу рекламой фильма с Жаклин Биссе.
И Кореньков понял, что никуда завтра не улетит.
Он давно это знал, но запрещал себе и думать. Преграда треснула, и
мысль разрослась огромно, как баобаб. Дети самостоятельны, все имущество -
жене, а он уже старик, сколько ему осталось... Какая разница, как он будет
здесь жить. Конечно, в Париже очень трудно найти постоянную работу, но он
знал твердо, что с голоду тут давно никто не умирает, существует масса
социальных и благотворительных служб... а он согласен на любую работу,
хоть мусорщиком. Слать им посылки... попробовать когда-нибудь посетить
Союз под чужой фамилией... ведь никаких эмигрантских газет, радиостанций,
заявлений, упаси бог.
Эх, было бы ему тридцать лет. Или сорок... Но уж хоть что осталось -
то мое.
В подремывающем после завтрака автобусе он машинально ловил полушепот
между Дени и шофером.
- Финиш, завтра этих провожаем, - сказал Дени.
- Старикан этот, ну дотошный, - цыкнул шофер.
- До чертиков надоел, - сказал Дени.
Кореньков померк от обиды, попытался возгордиться своеобразным
комплиментом; потом его что-то забеспокоило, сильнее, очень сильно - и
окостенел:
Они говорили по-русски!
Без малейшего акцента.
Он попытался уяснить происшествие и усомнился в себе.
- Долго еще ехать? - обратился он по-русски с возможной
естественностью, как будто забывшись.
Шофер не отреагировал. Дени обернулся.
- Туалет будет по дороге, - приветливо прокурлыкал он, сдерживая
грассирование, и по-французски спросил у шофера, сколько им ехать, на что
тот по-французски ответил, что минут пятнадцать.
Померещилось?
Едва вышли, Кореньков поскользнулся и увидел под ногой апельсиновую
корку на крышке канализационного люка. В мозгу у него лопнул воздушный
шарик - нечеткие буквы гласили: "2-й Литейный з-д - Кемерово - 1968_г."
- Что с вами, мсье? - позвал Дени. Приблизился, глянул:
- Потрясающе! - сказал он. - Может быть, в Париже есть какая-то
русская металлическая артель, поставляющая муниципалитету крышки для
канализации?
- А Кемерово? - спросил Кореньков, и тут же ощутил свой вопрос...
нехорошим.
- А вы знаете, что в США есть четыре Москвы? - успокоил Вадим
Петрович. - Эмигранты любят такие штучки. И во Франции, если поискать,
найдется парочка Барнаулов!
- Близ Марселя есть деревня Севастополь, - привел Дени. - В честь
старой войны.
- Ну вот видите.
Когда садились обратно в автобус, Кореньков обратил внимание, что
рядом на пути не оказалось ни одного человека, хотя площадь казалась
запруженной народом...
Дени дал указания шоферу, и напряженный кореньковский слух выявил
такое легкое искажение дифтонгов!..
- Хорошо родиться и вырасти в Париже, - по-французски сказал ему
Кореньков.
Дени ответил ему спокойным взглядом.
- Я родился в Марселе, - сказал он. - Только в восемнадцать поступил
в Сорбонну. Так и остались в произношении кое-какие южные нюансы.
"Почему он сказал о произношении? Я ведь не спрашивал. Догадался сам?
А почему он должен догадаться об этом?"
Жутковатым туманом сгущалось подозрение.
Приехали. Вышли. Кореньков расчетливо, методично сманеврировал к краю
группы, выждал и быстро шагнул к спешащему по тротуару с деловым видом
прохожему:
- Простите, мсье, как пройти к станции метро "Жавель"?
Прохожий запнулся, ткнул пальцем в сторону и наддал.
- Дмитрий Анатольевич, что же вы? - укорил Вадим Петрович: он стоял
за спиной. - Какой-то вы сегодня странный. И вид больной. Ну ничего,
завтра будем дома. Переутомились от обилия впечатлений, наверное? Это
бывает.
"Почему он промолчал? И - метро совсем не там!"
Они сгрудились у особняка, где окончил свои дни Мирабо. Кореньков
оперся рукой о теплые камни цоколя, нагретые солнцем, и без всякой
оформленной мысли поковырял ногтем. Камень неожиданно поддался, оказался
не твердым, сколупнулась краска, и под ней обнаружилось что-то инородное,
вроде прессованного картона... папье-маше.
Нервы Коренькова не выдержали. (Драпать... Драпать... Драпать!..)
Боком-боком, по сантиметру, двинулся он назад. Группа затопотала за
Дени, Вадим Петрович отвлекся, Кореньков собрался в узел, улучил момент -
и выстрелил собой за угол!
Бегом, быстрее, свернуть налево, еще налево, направо, быстрее! Юркнул
в подворотню и затаился, давя кадыком бухающее в глотке сердце.
Поднял глаза, ухнул утробно, осел на отнявшихся ногах.
Никакого дворца не было.
Высилась огромная декорация из неструганых досок, распертых серыми от
непогод бревнами. Занавески висели на застекленных оконных проемах.
Посреди двора криво торчала бетономешалка с застывшим в корыте раствором,
и рядом валялась рваная пачка из-под "Беломора".
Поспешно и со звериной осторожностью Кореньков заскользил прочь,
дальше, как можно дальше, задыхаясь рваным воздухом и оглядываясь.
Вот еще особняк, обогнуть угол, второй угол: ну?!
Внутри громоздкой фанерной конструкции, меж рваных растяжек тросов,
влип в лужу засохшей краски бидон с промятым боком.
Обратно. Дальше.
Вот люди сидят за столиками под полосатым тентом. Бесшумно подобрался
он с тыла, отодвинул край занавески: говорили по-русски, и не с какими-то
там эмигрантскими интонациями, - родной, привычный, перевитый матерком
говорок. А одеты абсолютно по-парижски!..
С бессмысленной целеустремленностью шагал он по проходам и "улицам",
слыша русскую речь, и теперь ясно различал привычную озабоченность лиц,
привычные польские и чехословацкие портфели, привычные финские и немецкие
костюмы, привычные ввозимые моряками дешевые модели "Опеля" и "Форда".
Эйфелева башня никак не тянула на триста метров. Она была, пожалуй,
не выше телевышки в их городке - метров сто сорок от силы. И на основании
стальной ее лапы Кореньков увидел клеймо запорожского сталепрокатного
завода.
Он побрел прочь, прочь, прочь!.. И остановился, уткнувшись в
преграду, уходившую вдаль налево и направо, насколько хватало глаз.
Это был гигантский театральный задник, натянутый на каркас крашеный
холст.
Дома и улочки были изображены на холсте, черепичные крыши, кроны
каштанов.
Он аккуратно открыл до отказа регулятор зажигалки и повел вдоль
лживого пейзажа бесконечную волну плавно взлетающего белого пламени.
Не было никакого Парижа на свете.
Не было никогда и нет.
Михаил Веллер
А вот те шиш
Осенняя набережная курортного города.
- Приветствую!
- Виноват?..
- Багулин? Я не ошибся.
- Решительно не могу припомнить...
- Вы изменились меньше, чем я. Тридцать шестой, Москва, а?
- А-а?.. да-да... но все же?..
- А избушка под Тулой, зима?
- Так-так-так-так... ну же!
Багулин - около 70 лет, хорошо сохранившийся, рослый, седина малозаметна в густых
русых волосах. Одет тщательно, с учетом моды; манера держаться
добродушно-покровительственная. Чувствуется, что человек этот себя уважает и собой
доволен, имея к тому основания.
Арсений - того же возраста, но выглядит старше. Худощавый, нервный; некоторую
неуверенность в себе прикрывает иронией и порывистой решительностью. Новая одежда
топорщится на нем, вызывая сходство с манекеном в провинциальном универмаге.
Впечатление производит неопределенное: не знаешь, чего ждать от такого человека.
Обозначим их для краткости просто Б. и А.
Чуть отодвинувшись, они оценивают друг друга.
А. Вот - встреча...
Б. Вот встреча! Через века, а!
А. Какими судьбами здесь?
Б. (хозяйски поведя рукой). Живу.
А. Здесь? Давно?
Б. Четвертый год. Вышел на отдых - и осел на берегу теплого моря.
А. (завистливо вздыхает). Королевский вариант. Хорошо обосновался? Как квартира?..
Б. (с естественностью). Купил дом. Сад. Аркадия, понимаешь, и идиллия!
А. Мечта. Мм. Мечта. Большой?
Б. (скромная улыбка). Не слишком. Шестьдесят пять метров. Четыре комнаты, кухня,
веранда. Но уютно, знаешь. Жизнь мечтал пожить в своем доме. Купил кресло-качалку!
Вечером сядешь в нем на веранде, пледом накроешься, книжку возьмешь, цикады стрекочут,
море шумит... Винцо домашнее свое - чистый виноград...
Слушай! Едем ко мне! Мигом. Я на машине. Посидим... Ты-то как?
А. У тебя машина?
Б. Да вот же - синие "Жигули". Ну, едем. Приглашаю. Мы с женой вдвоем, дочка в
Киеве, сын в Ленинграде, попробуешь вино...
А. (сглатывает, покачивает головой, смотрит на часы). У меня самолет через три часа.
Б. Куда?
А. В Москву.
Б. Ты там?
А. Да...
Б. Так и прожил?
А. Да...
Б. И откуда сейчас?
А. Из Ставрополя. Впереди гроза, вот посадили, торчим здесь.
Б. Э, так еще сто раз вылет отложат. Едем! От меня позвоним в аэропорт, справимся, -
телефон я себе поставил, я тут у них как-никак депутат горсовета.
А. (мнется) Не могу... У меня там встреча назначена...
Б. (шутливо грозит). Небось какая-нибудь дама?.. Ох ты старый жук!..
А. (смущенно). Что ты, ну... Может, если хочешь, так посидим в ресторане, а?
Б. Зря. Точно не можешь?
А. (вздыхает). Точно.
Б. (напористо). Ну!
А. Нет... надо в аэропорт.
Машину Багулин ведет элегантно и со вкусом - он все делает элегантно и со вкусом.
На лице Арсентия удовольствие от комфорта, в позе некоторая напряженность.
Б. Работаешь еще?
А. На пенсии...
Б. Какая?
А. Девяносто четыре.
Б. Что ж... Кем ушел?
А. Инженером.
Б. Старшим?
А. Просто инженером.
Б. (сочувствует со своего высока, уяснив социальный статус старого знакомого). Эх,
Сенька!.. Как был ты добрым с юных лет - так небось и ехали всю жизнь на твоем горбу,
кому не лень. Да... Семья есть?
А. Нет, знаешь.
Б. Женат хоть был?
А. Да как-то все так...
Б. Да. Ясно... Сейчас-то - что делал в Ставрополе?
А. С похорон...
Б. Вот как... Кто?..
А. Сестра.
Б. (соболезнуя барственным лицом). Годы наши... Крепись, старина. Мы мужчины,
дело такое...
А. (спокоен). Да. Конечно.
Полупустой по дневному времени ресторан, жизнь аэропорта за стеклянной стеной.
Столик в углу; распоряжается за ним, безусловно, Багулин.
Б. Не "Рене Мартен", но коньячок сносный.
А. (причмокивает). Напиток!.. Дорог, слушай, дьявол.
Б. (полагая, что уловил смысл). Ты - мой гость сегодня. Да, да, дискуссия закрыта.
А. (кротко подчиняясь). Завидую людям, умеющим жить. Всегда завидовал.
Б. (принимая на свой счет как должное; с самодовольством, ставшим нормой
поведения). Умение зависит от тебя самого. Вот ты так и остался в Москве. Зачем? Чего всю
жизнь цеплялся? Вот - я подался на восток. Надо было решиться? - надо. Непросто? -
ничего страшного. Результат? - налицо. Кандидатская? - пожалуйста. Докторская? - просим.
Директор института? будьте любезны. Трудом? - трудом. Но без этого дикого столичного
суетливого напряжения и дворцовой грызни.
А. Я всегда знал, что ты развернешься в жизни. Не сомневался... Ты всегда умел
поступать по-крупному. Не боялся резко класть руля... Не всем это дано. Я рад, что ты
добился многого. Состоялся. Ты и должен был.
Б. (учит). А чего, чего бояться? Осмотрелся, оценил - и давай!
А. (прислушиваясь к трансляции объявления рейса на Гамбург). За границей, вероятно,
бывать приходилось...
Б. (небрежно). Случалось. Англия
...Закладка в соц.сетях
