Жанр: Юмор
Легенды Невского проспекта и другие рассказы
...вам почудилось... это бывает.
Старушка белеет и пошатывается: понимает, что это был сон наяву,
желанный сон... Она лезет в ридикюль - и видит, что лотерейный билет
исправно лежит на месте!
В полном ошизении, прижимая драгоценный ридикюль к груди двумя
руками, чудом не попав под машину, она прибредает домой. Закрывает дверь
на все запоры. Проверяет задвижки форточек и задергивает шторы. Думает,
прячет урну с прахом в тумбочку и закрывает на ключ. И только после этих
мер безопасности извлекает из ридикюля сказочный билет, кладет посреди
стола и придавливает уголком утюга.
И сутки боится отвести от него глаза, чтобы он не исчез. Колет себя
булавкой и звонит по телефону всем подряд - здоровается и, услышав ответ,
вешает трубку: боится, что она сошла с ума. Убедиться, значит, что ей не
чудится.
Через сутки успокаивается в каком-то равновесии, вспоминает - и
звонит в милицию: спасибо, не беспокойтесь, билет нашелся.
Следователь: вот видите! Что ж вы, бабуля, это не шутки - всех
взбаламутили! А вам известно, что за ложное заявление полагается
ответственность перед законом? Где же вы его нашли?
А в нагрудном кармане костюма мужа.
Ну! Что же вы - раньше посмотреть не могли?!
Да как же я могла, он был в магазине.
В каком магазине?
В комиссионном.
Хорошую бы покупочку кто-то совершил, а! Как же вы так невнимательны,
сдавая вещи, даже карманы не проверили?
Да я его и не сдавала.
Как? А кто сдавал?
Да я и не знаю.
То есть как?
Да его в этом костюме похоронили.
Что? А?..
Вернее, кремировали.
Подождите, подождите... что-то я не понимаю! А билет кто в карман
положил?
Да он сам и положил.
Так, ясно: тронулась бабка с двойного горя. Но у следователя свой
интерес: дело закрыть. Приезжайте, говорит, забрать ваше заявление.
Она приезжает: показывает билет, хихикает и плачет. Чудо,
рассказывать порывается, Господь явил: билет дал в руки, а костюм забрал
обратно. Следователь начинает невольно заинтересовываться: значит, в
комиссионке? В какой? А, Апраксин Двор; знаем такой, знаем... Говорите,
висел, а потом из приемки к вам пришли, а потом уже не висел. Так-так;
хорошо; возьмите-ка вот этот листок и напишите по порядку все, что с вами
в магазине было.
Следователь отправляет практиканта в Апраксин: переписать там все
имеющиеся в наличии мужские костюмы, подходящие для похорон - кто и когда
сдавал, кто принимал. А сам дует прямо в крематорий.
А там, в рабочем, так сказать, подвальном помещении видит он
интереснейшую обстановку. Оплаканные покойники лежат в стеллаже у стенки,
готовые предстать пред Вседержителем нашим в таком виде, в каком и явились
на сей свет: безо всяких, то есть, суетных подробностей в виде одежд и
гробов.
А у стены напротив сложены аккуратно штабели разнообразных гробов и
тючки с одеждой. Приготовлены.
Посередине, в проходе, стоит теннисный стол, и обслуживающий персонал
играет на нем в пинг-понг. На вылет. Двое играют, остальные курят и пиво
пьют, ждут своей очереди.
А надо всем этим кладбищенским покоем, в довершение картины, летает
зеленый попугай и лузгает семечки.
Это, значит, интеллигентные крематорщики наладились все, что можно,
пускать на продажу. Внедрили свой вариант утилизации вторсырья. В порядке
посильной помощи текстильной и деревообрабатывающей промышленности. Закон
физики: круговорот вещей в природе.
Потом они мотивировали: больно смотреть, как добро пропадает без
всякой пользы - а ведь людям еще понадобится! Вот после этой истории всю
первую команду ленинградского крематория и посадили в полном составе.
А комиссионщики, что характерно, отмазались: никакого сговора,
никакого краденого, знать ничего не знали, какой ужа!
Да; а ведь хорошее, вспоминают, было качество обслуживания.
ТАНЕЦ С САБЛЯМИ
История советской музыки создавалась на пятом этаже гостиницы
"Европейская", в буфете. Это был самый музыкальный буфет в мире.
Филармония находится прямо напротив, через улицу, и музыканты
неукоснительно забегали в этот буфет до репетиции, после репетиции, а
иногда и вместо репетиции. Для большей беглости пальцев и бодрости духа. А
также после концерта, перед концертом, и просто так, по привычке. И свои,
и заезжие - это было почти как ритуал. Любая буфетчица с "Крыши" знала о
музыкантской жизни города больше, чем директор Ленфилармонии или секретарь
Союза композиторов. Музыкантов здесь знали, уважали и прощали им многие
артистические выходки - творческие натуры... слава города! Здесь не
спрашивали, что надо посетителям - их считали по головам и наливали по сто
коньяку, если до работы, а если после - то по сто пятьдесят. А сто грамм
коньяка стоили в те времена рубль.
А поскольку Ленинград был городом более филармоноцентрическим, нежели
театроцентрическим, в отличие от Москвы, что давно отмечено, и именно в
филармонии собирался свет и происходили бомонд, то все обсуждаемые там
истории автоматически становились достоянием Невского и входили в перечень
тем, рекомендуемых к беседе меж людьми образованными и не чуждыми
искусств.
А Герой Социалистического Труда и Лауреат до черта всяких премий Арам
Ильич Хачатурян, личный большой друг Мравинского, Рождественского и
прочих, был там, на улице Бродского угол Невского, стойка бара от лифта
направо, гостем постоянным и музыкальному Ленинграду вполне родным. Он был
человек знаменитый, гость желанный, широкая душа, кавказской общительной
щедрости - в доску свой от Москвы и Ленинграда до родной Армении, не
говоря уже о Франциях и Испаниях, из которых просто не вылезал...
Вот в Испании как-то на гастролях, проходивших с огромным успехом - -
испанцы вообще народ музыкальный, а музыку темпераментную, огневую, ценить
умеют в особенности, - его устроители и спрашивают: что бы он хотел еще
увидеть или получить в Испании, они будут рады сделать великому и
замечательному композитору приятное, услужить, одарить, устроить,
расстелиться под ноги, не ударить в грязь лицом, и прочие цветастые
латинские изъявления.
Хачатурян, в свою очередь, был в быту человек скромный, достойно
несущий свое величие и славу. Принимали его по высшему разряду, и желать
он мог только птичьего молока. Но молока он не употреблял, любимым его
напитком был, напротив, коньяк "Арарат". Поэтому он развел руками,
поблагодарил хозяев, подумал, и, в порядке ответной любезности на
комплименты своему несравненному гению отвечал, что Испания, в которой он
имеет честь выступать, является родиной величайшего художника двадцатого
века Сальвадора Дали, лидера и славы мировой живописи и его кумира. И
никаких таких желаний у него, восхищенного баснословным испанским
гостеприимством, нету и быть не может; вот разве только он был бы рад
встретиться и познакомиться с мэтром Сальвадором Дали, дабы лично
засвидетельствовать ему свое глубочайшее почтение и даже попросить
автограф на альбом с репродукциями.
При этом заявлении устроители слегка меняются в лице; переступают с
ноги на ногу... Потому что Дали славился непредсказуемой эксцентричностью,
и просьба эта вовсе не факт, что выполнима... Более всего она невыполнима
по той простой причине, что Дали живет в Америке. В Испанию он изредка
наезжает.
Но все устроилось со сказочной быстротой и пугающей легкостью.
Заокеанский Дали благосклонно выслушал по телефону пожелание встречи и
ответил, что он поклонник великого композитора и почтет за счастье принять
его в своем скромном испанском жилище в любое время, какие разговоры. Ради
этого счастья он бросит все дела, которых у него, в сущности, и нет, кому
он нужен, бедный старый художник, и сейчас же едет в аэропорт и садится в
самолет. Скажем, завтра? Допустим, в два часа дня? Если это устроит
конгениального композитора Хачатуряна, то он, скромный малевальщик Дали,
безвестный неудачник, будет весь остаток своих дней счастлив, совершенно
счастлив, что его ничтожная особа может представлять какой-то интерес для
такого гиганта и светила мировой музыки.
И потрясенный до потери пульса импресарио передает это приглашение
Хачатуряну, с испанским тактом давая понять, что слава Хачатуряна
превзошла уже вовсе все мыслимые и немыслимые пределы, если сам мэтр Дали!
который способен послать куда подальше любого президента - просто так, под
настроение и для скандальной саморекламы! - так высоко ценит Хачатуряна.
И назавтра без трех минут два лимузин правительственного класса
привозит Хачатуряна с импресарио, секретарем и переводчицей к воротам
белокаменного мавританского замка Дали, с башенками, шпилями, зубцами и
флажками. Привратник и охранник в ослепительных ливреях распахивают ворота
и сообщают, что хозяин уже ждет, и его пожелание - провести встречу на
интимном, семейном, можно сказать, уровне, поэтому переводчик не нужен,
ведь у монсеньора Дали жена тоже русская, и машина тоже не нужна, потому
что монсеньор Дали распорядился отвезти гостя после встречи обратно на
своей машине. Который тут из вас синьор Хачатурян? Сделайте честь, синьор,
проходите. Нет-нет, остальных принимать не приказано.
Остальные пожимают плечами и не удивляются, потому что все это вполне
в духе Дали. Они пожимают Хачатуряну руку, желают хорошо провести время,
передают приветы своему великому земляку, и уезжают.
А Хачатурян сопровождают по мраморной аллее в замок. На крыльце ему
отвешивает поклон уже просто какой-то церемониймейстер королевского двора,
и Хачатурян начинает сомневаться: правильно ли он одет, может быть,
уместнее было бы явиться в смокинге... но его же об этом не предупреждали,
да и время дневное, встреча неофициальная... да он и сам, в конце концов,
великий человек! чего там...
Церемониймейстер приглашает его в роскошный приемный зал - белая
лепка, наборный паркет и зеркала, - предлагает садиться и вещает
по-испански, что монсеньор Дали сейчас выйдет вот из этой двери. В этот
самый миг старинные часы на стене бьют два удара, церемониймейстер
кланяется и исчезает, закрыв за собой двери.
И Хачатурян остается в зале один.
Он сидит на каком-то роскошном златотканом диване, не иначе из
гарнитуров Луи XV, перед ним мозаичный столик, и на этом столике изящно
расположены армянские коньяки, испанские вина, фрукты и сигары. А в другом
углу зала большая золотая клетка, и там ходит и распускает радужный хвост
павлин.
Проходит минута, и другая. Зная, что пунктуальность в Испании не
принята ни на каком уровне, Хачатурян оживленно осматривается по сторонам,
приглаживает волосы и поправляет галстук. Очевидно, жена Дали Гала тоже
будет, раз не требуется переводчик. Он заготавливает вступительные фразы и
оттачивает тонкие комплименты.
В десять минут третьего он полагает, что, в общем, с секунды на
секунду Дали уже зайдет, и прислушивается к шагам.
В четверть третьего садится поудобнее и выбирает сигару из ящичка.
Выпускает дым и закидывает ногу на ногу.
В двадцать минут третьего он начинает слегка раздражаться - какого
лешего, в самом деле... сам же назначил на два часа! - наливает себе рюмку
коньяка и выпивает.
В половине третьего он наливает еще рюмку коньяка и запивает ее
бокалом вина. Щиплет виноград!..
Налицо все-таки нарушение этикета. Хамство-с! Что он, мальчик? Он
встает, расстегивает пиджак, растягивает узел галстука, сует руки в
карманы, и начинает расхаживать по залу. С павлином переглядывается.
Дурная птица орет, как ишак!
А часы исправно отзванивают четверти, и в три четверти третьего
Хачатуряну эта встреча окончательно перестает нравиться. Он трогает ручку
двери, из которой должен выйти Дали - может, церемониймейстер залы
перепутал? - но дверь заперта. И Хачатурян решает: ждет до трех - и уходит
к черту. Что ж это за безобразие... это уже унижение!
Ровно в три он нервно плюет на сигарный окурок, хлопает на посошок
рюмочку "Ахтамара" и твердо ступает к двери.
Но оказывается, что эта дверь, в которую он входил, тоже не хочет
открываться. Хачатурян удивляется, крутит ручку, пожимает плечами. Он
пробует по очереди все двери в этом дворцовом покое - и все они заперты!
Он в растерянности и злобе дергает, толкает, - закрыли! Тогда он для
улучшения умственной деятельности осаживает еще коньячку, ругается вслух,
плюет павлину на хвост, сдирает галстук и запихивает в карман...
Он ищет звонок или телефон - позвонить камердинеру или кому там.
Никаких признаков сигнализации.
Может, с Дали что-нибудь случилось? Может, он не прилетел? Но ведь -
пригласили, уверили... Сумасшествие!
А жрать уже, между прочим, охота! Он человек утробистый, эти
удовольствия насчет пожрать любит, а время обеденное: причем он специально
заранее не ел, чтоб оставить место для обеда с Дали - по всему обед-то
должен быть, нет?
Присаживается обратно к столику, выбирает грушу поспелее, апельсином
закапывает рубашку, налегает на коньяк, фрукты... В туалет надобно выйти
Араму Ильичу. А двери заперты!!!
Никакие этикеты и правила хорошего тона уже неуместны, он стучит во
все двери, сначала застенчиво, а дальше - просто грохочет ногами: никакого
ответа. Тогда пытается отворить окна - или покричать, или уж... того... Но
стрельчатые замковые окна имеют сплошные рамы, и никак не открываются.
Хачатурян начинает бегать на своих коротких ножках по залу и
материться с возрастающим напором. И к четырем часам всякое терпение его
иссякает, и он решает для себя - вот ровно в четыре, а там будь что будет!
да провались они все!
А на подиуме меж окон стоит какая-то коллекционная ваза, мавританская
древность. Красивой формы и изрядной, однако, емкости. И эта ваза все
более завладевает его мыслями.
И в четыре он, мелко подпрыгивая и отдуваясь, с мстительным
облегчением писает в эту вазу и думает, что жизнь не так уж плоха: замок,
вино, павлин... и высота у вазы удобная.
А часы бьют четыре раза, и с последним ударом врубается из скрытых
динамиков с оглушительным звонок "Танец с саблями!" Дверь с громом
распахивается - и влетает верхом на швабре совершенно голый Дали, маша над
головой саблей!
Он гарцует голый на швабре через весь зал, маша своей саблей, к
противоположным дверям - они впускают его, и захлопываются!..
И музыка обрывается.
Входит церемониймейстер и объявляет, что аудиенция дана.
И приглашает к выходу.
Остолбеневший Хачатурян судорожно приводит себя в порядок, справляясь
с забрызганными брюками. На крыльце ему почтительно вручают роскошный,
голландской печати, с золотым образом, альбом Дали с трогательной надписью
хозяина память об этой незабываемой встрече.
Сажают в автомобиль и доставляют в отель.
По дороге Хачатурян пришел в себя и хотел выкинуть к черту этот
поганый альбом, но подумал и не стал выкидывать.
А там его ждут и наперебой расспрашивают, как прошла встреча двух
гигантов. И он им что-то такое плетет о разговорах про искусство, стараясь
быть немногословным и не завраться.
В тот же день полное изложение события появляется в вечерних газетах,
причем Дали в простительных тонах отзывается об обыкновении гостя из дикой
России использовать в качестве ночных горшков коллекционные вазы
стоимостью в сто тысяч долларов и возрастом в шестьсот лет.
Так или иначе, но больше Хачатурян в Испанию не ездил.
ЛЕГЕНДА О РОДОНАЧАЛЬНИКЕ ФАРЦОВКИ ФИМЕ БЛЯЙШИЦЕ
1. ИНТЕЛЛИГЕНТИК
В одна тысяча девятьсот пятьдесят третьем годе, как известно, Вождь
народов и племен решил устроить евреям поголовно землю обетованную на
Дальнем Востоке, и сорока лет ему для этой акции уж никак не требовалось.
И составлялись уже по домоуправлениям списки, и ушлые начальницы
паспортных столов уже намечали нужным людям будущие освободиться квартиры,
и сердобольные соседи в коммуналках делили втихаря еврейскую мебелишку,
которую те с собой уволочь не смогут, и громыхал по городу Питеру трамвай
с самодельным по красному боку лозунгом "Русский, бери хворостину, гони
жида в Палестину". И евреям, естественно, все это весьма действовало на
нервы и заставляло лишний раз задуматься о превратностях судьбы,
скоротечности земного бытия и смысле жизни.
В двадцать два года людям вообще свойственно задумываться о смысле
жизни Студент Кораблестроительного института, Ефим Бляйшиц писал диплом и
отстраненно, как не о себе, соображал, удастся ли ему вообще закончить
институт - может быть, заочно? - и как насчет работы кораблестроителя в
Приморье. Амур, Тихий океан... да ничего, жить можно. Жил он, кстати, на
Восьмой линии Васильевского острова, в комнатушке со старенькой мамой. Мам
а, как и полагается маме, в силу возраста, опыта и материнской любви,
смотрела на развертывающуюся перспективу более мрачно и безнадежно, чем
сын, и плакала в его отсутствие. Друг же друга они убеждали, что все к
лучшему, жить и вправду лучше среди своего народа и в Биробиджане, слава
Богу, никто их уже не сможет обижать по пятому пункту; а может, все и
обойдется.
Пребывать в этом обреченно-подвешенном состоянии было неуютно,
особенно если ты маленький, черненький, очкастенький и картавишь: и
паспорт не, нужно показывать, чтоб нарваться по морде. Фима нарвался тоже
раз вечером в метро, несколько крепких подвыпивших ребятишек споро
накидали ему по ушам, выдав характеристики проклятому еврейскому племени,
и, обгаженный с ног до головы и насквозь, на темном тротуаре подле урны он
подобрал окурок подлиннее и, не решаясь ни у кого попросить прикурить,
выглотал колючий дым ночью в сортире; кривая карусель в голове несла
проклятия и клятвы. Мама проснулась беззвучно, почувствовала запах табака
и ничего не сказала.
Будучи человеком действия, назавтра Фима совершил два поступка: купил
пачку папирос "Север", бывший "Норд", и пошел записываться в институтскую
секцию бокса.
- Куришь? - спросил тренер, перемалывая звуки стальными зубами.
- Нет, - ответил Фима. - Случайность.
- Сколько лет?
- Двадцать два.
- Стар, - с неким издевательским сочувствием отказал тренер, хотя для
прихода в бокс Фима и верно был безусловно стар.
- Хоть немного, - с интеллигентской нетвердостью попросил Фима.
- Мест все равно нет, - сказал тренер и брезгливо усмехнулся глазами
в безбровых шрамоватых складках. - Но попробовать... Саша! поди сюда.
Покажи новичку бокс. Понял? Только смотри, не очень, - сказал им вслед не
то, что слышалось в голосе.
- Раздевайся, - сказал Саша и кинул Фиме перчатки.
Стыдясь мятых трусов и бело-голубой своей щуплости, Фима пролез за
ним под канат на ринг, где вальсировал десяток институтских боксеров, и
был избит с ошеломляющей скоростью, от заключительного удара в печень весь
воздух из него вышел с тонким свистом.
- Вставай, вставай, - приказал спокойно тренер, - иди умойся.
- Удар совсем не держит, - якобы оправдываясь пояснил Саша.
- Иди работай дальше, - сказал ему тренер. И Фиме, растирающему до
локтя кровь из носу: - Сам видишь, не твое. - Неприязненно: - Покалечат,
потом отвечай за тебя.
Очки сидели на лице как-то странно, на улице он старался прятать в
сторону лицо, дома в зеркало увидел, что его тонкий ястребиный носик
налился сизой мякотью и прилег к щеке.
- На тренировке был, - пояснил он матери, и больше расспросов не
возникало.
Нос так и остался кривоватым, что довершило Фимин иудейский облик до
полукарикатурного, "мечта антисемита".
В портфеле же он стал носить с тех пор молоток, поклявшись при
надобности пустить его в ход; что, к счастью, не потребовалось.
Тем временем соседки на кухне травили мать тихо и въедливо, как мышь;
об этом сын с матерью тоже, по молчаливому и обоим ясному уговору, не
разговаривали.
Это неверно, когда думают, что евреям так уж всю историю и не везет.
Потому что смерть Сталина в марте 53 была замечательным везением, вопрос о
переселении отпал, врачи-убийцы как бы вместе со всей нацией были
реабилитированы, и по утрам соседи на кухне стали здороваться и даже
обращаться со всяким мелким коммунальным сотрудничеством. И Фима
благополучно получил диплом и был распределен на завод с окладом восемьсот
рублей.
Но так и оставался, разумеется, маленьким затурканным евреем.
2. ОТКРЫТИЕ
Сначала появились стиляги. Сначала - в очень небольшом количестве.
Пиджаки они носили короткие, а брюки - легендарно узкие. Рубашки
пестрые, а туфли - на толстой подошве. И стриглись под французскую польку,
оставляя спереди кок; а лучших мужских парикмахерских было две: одна - в
"Астории", а другая - на Желябова, рядом с Невским.
В милиции им норовили - обычно не сами милиционеры, а патриотичные
народные дружинники - брюки распарывать, а коки состригать, о чем
составлять акт и направлять его в деканат или на работу. Пресса
рассматривала одевающихся так молодых людей как агентов ползучего
империализма:
Иностранцы? Иностранки?
Нет! От пяток до бровей -
это местные поганки,
доморощенный Бродвей!
Затем прошел исторический ХХ Съезд Партии, была объявлена оттепель и
чуть ли не свобода, и страху в жизни стало куда поменьше, а надежд и
оптимизма куда побольше.
А еще через год состоялся впервые в Союзе Международный фестиваль
молодежи и студентов, наперли толпы молодых со всего мира, и после этого
(мы отслеживаем сейчас только одно из следствий, которое и вплетено нитью
в нашу историю) стиляг стало хоть пруд пруди: представители прогрессивной
молодежи западных, южных и восточных стран покидали гостеприимную
Советскую Россию в туфлях на босу ноги, запахивая пиджачки на голых, без
рубашек, грудях: гардероб оставался на память о дружбе и взаимопонимании
их московским и ленинградским приятелям.
Стукачей участвовало в празднестве уж не меньше, чем иностранцев, и
дружили только самые безоглядные и храбрые, - кроме специально выделенных
для дружбы, разумеется, и проинструктированных, как именно надо дружить.
Фиму с его рожей никто дружить не уполномачивал; он и не дружил -
опасался: дурак, что ли. Но глядя, как переходят на тела земляков шикарные
и тонные шмотки, все крутил он и обдумывал одну нехитрую мыслишку.
Он эту мыслишку не один, уж надо полагать, обдумывал, но именно он,
похоже, подошел к ней первый со всей еврейской глубиной и
основательностью. Потому что на второй день фестиваля сообщил маме, что
ему надо поговорить с хорошим старым адвокатом, какой, вроде, был среди ее
знакомых.
- Что случилось? - испугалась мама.
- Ничего не случилось, - твердо заверил Фима.
- Так зачем тебе адвокат? - побледнела мама.
- Чтоб и впредь ничего не случилось, - твердо заверил сын.
Адвокат, разумеется, тоже был еврей, и принимал Фиму в такой же
комнатушке коммуналки. Фима развязал испеченный мамой пирог, размял
папиросу и посмотрел на адвоката.
- Розочка, сходи в булочную, - попросил адвокат жену.
- Так какие же у вас неприятности? - спросил он. - Слушаю.
- Слушайте внимательно, - сказал Фима, - и если можно, тут же
забывайте. Никаких неприятностей нет и быть никогда не должно. Может ли
иностранец подарить мне галстук?
- За красивые глаза? - поинтересовался адвокат.
- В знак дружбы, - серьезно сказал Фима.
- У вас есть друг-иностранец? Кто? Где вы его взяли - на улице?
- На улице, - сказал Фима.
- И каким образом?
- Он спросил, как пройти к памятнику Ленину у Финляндского вокзала.
- И что же?
- Я его проводил к святыне нашего города и рассказал о приезде Ленина
в апреле 17 года.
Адвокат укусил пирог, с удовольствием пожевал, запил чаем и посмотрел
на Фиму.
- Он снял галстук прямо с шеи? - спросил он.
- Я долго отказывался, но он обиделся, а я не хочу, чтобы иностранцы
обижались на ленинградцев, - ответил Фима.
Адвокат кивнул.
- Хорошо, - сказал он. - Иностранец может подарить вам галстук.
- Я так и думал, - сказал Фима. - А рубашку он тоже может мне
подарить?
- Он тоже снял ее с себя под памятником Ленину?
- Нет. Он попросил проводить его обратно до гостиницы.
- Он боялся заблудиться?
- Совершенно верно.
Адвокат подумал.
- А на каком языке вы говорили? - торжествующе выкрикнул он.
- На английском, - слегка удивился Фима.
- А откуда это вы знаете английский?!
- Как откуда? - еще больше удивился Фима. - Я учил его восемь лет:
шесть в школе и два в институте. Я советский инженер с высшим
образованием. Советское образование - лучшее в мире! Я был отличником.
- Да, - согласился адвокат, - это правда... Советское образование -
лучшее в мире.
- Еще он подарил мне пиджак и туфли, - добавил Фима.
- За что?! - поразился адвокат.
- А я подарил ему свой пиджак и свои туфли.
- Зачем?!
- Ему нравятся наши товары.
- Так почему он не купил?!
- У него кончились деньги.
- Почему кончились?
- Он был накануне в ресторане.
- В каком? - быстро воткнулся вопрос.
- На "Крыше" в "Европейской", - так же быстро последовал ответ.
- А больше денег у него не было?
- Я должен был попросить его показать мне бумажник? или счет в банке?
Адвокат доел кусок и облизал пальцы.
- Хорошо, молодой человек, - одобрительно признал он. - Он может
подарить вам галстук, рубашку, пиджак и туфли.
- Носки и плащ, - добавил Фима. - Он сказал, что жена купила ему
носки не того размера, а плащ дал мне надеть, потому что пошел дождь; дома
я в
...Закладка в соц.сетях
