Жанр: Юмор
Легенды Невского проспекта и другие рассказы
...казать и чему как бы и поучить в
упрек: мол, вот так вот, а вы сего там сидите. А поскольку взятие Киева
была запланировано на 7 Ноября сорок третьего года как первая показная
победа к назначенной торжественной дате, - последовало высочайшее указание
допустить отдельных союзных представителей к театру военных действий.
Чтобы убедились воочию в мощи и сокрушительном натиске Красной Армии и
оповестили о них все прогрессивное человечество, трусливо и шкурнически
отсиживающееся по теплым домам. Вот так Даян оказался командирована в
качестве наблюдателя британской военной миссии под Киев, имеющий быть
взятым к годовщине революции.
Первым Украинским фронтом, на каковой была возложена эта почетная
миссия, командовал тогда генерал армии Рокоссовский.
И вот в ставке Рокоссовского от всех дым валит, форсировать осенний
Днепр, с левого пологого берега на правый, крутой, укрепленный, под
шквальным эшелонированным огнем, плавсредства в щепки, народу гробится
масса, резервов не хватает, боеприпасов не хватает, сроки трещат, вся
карьера на острие - сталинский нрав Рокоссовский на своей шкуре испытал, -
и тут ему телефонист подает трубку ВЧ: "Вас маршал Жуков".
- Как дела?
- Действуем, товарищ маршал!
- Тут к тебе прибудет наблюдатель английской миссии.
- Слушаюсь, товарищ маршал.
Только этого мне еще не хватало для полного счастья!..
- Отвечаешь головой.
- Понятно, товарищ маршал.
Сожгли бы его самолет по дороге - и нет проблемы.
- Нос ему много совать не давай.
- Не дам.
- Майор Моше Даян.
- Как?
- Еврей, - поясняет Жуков.
- Так точно, - дисциплинированно подтверждает Рокоссовский.
А Рокоссовский был, как известно, человек характера крайне крутого и,
как всякий порядочный поляк, антисемит отъявленный. И вот ему для
облегчения штурма Киева английский еврей под нос. Для поднятия бодрости
духа.
И сваливается это мелкое недоразумение: в уютной английской
экипировке, с раздражающей повязкой вкось крючковатого носа, и с
анекдотическим английско-еврейским акцентом докладывается, подносит свои
комплименты и просится на передовую. В воду бы тебя да на тот берег!
Зараза. Союзник. Дипломатия. Реноме. И высится над ним рослый, статный,
белокурый красавец Рокоссовский, глядя своими светлыми холодными глазами,
как дипломат на какашку за обеденным столом, и тут же спихивает его к
чертям свинячьим с глаз подальше в сторону, в 60-ю армию к Черняховскому.
Которая стоит себе давно уже на том берегу выше по течению, осуществляя
ложный маневр: отвлекая на себя внимание и силы немцев. И входить в Киев и
участвовать в основных боях вообще не должна. Вот тебе тот берег, вот тебе
передовая, и торчи-ка подальше от штурма; все довольны.
- Отправляю вас в самую боевую армию, вырвалась вперед, привет
союзникам. - Чтоб они сгорели. И перестает об этом думать. Благо думать
ему при штурме Киева и так есть о чем.
И счастливый, как блоха на лидере конных скачек, Моше Даян
отправляется под конвоем усиленного взвода автоматчиков чуть не на сотню
километров в сторону, на тихий край фронта, и командир взвода готов
прикрыть его собственным телом от любой капли дождя, иначе головы не
сносить, уж в этом Рокоссовскому доверять можно было всегда. Кротостью и
всепрощением прославленный полководец не отличался.
И прибывает Даян в штаб командарма-60 Черняховского, жмет всем руки
от имени фронтовиков братской Британской империи и достает много всякого
хорошего английского пойла, и как-то они с Черняховским друг другу очень
нравятся. Черняховский молод, удачлив, весел поэтому и дружелюбен, опять
же приятна честь и доверие первому принимать союзника. И он отпускает
Даяна на передовую, где потише, поглядеть, наконец, на передовую, раз уж
ему так невтерпеж:
- Обеспечь! Мужик понимающий фронтовик, глаз в бою потерял.
Таким образом боевитого и любознательного Даяна с бережностью
царствующей особы эскортируют в траншею, где всем строжайше приказано
каски надеть, дерьмо присыпать, котловое питание подвезти, выбриться,
предметы трофейного обмундирования убрать и идиотскими бестактными
вопросами важного политического гостя в неловкое положение не ставить и
вообще не ляпать чего не надо.
И сияющий Даян, именинник, Дед-Мороз, гордый представитель Ее
Величества Королевы, раздает вокруг сигареты, шоколадки и презервативы, и
торжественно наливают ему в солдатскую манерку супа, и подают из-за
голенища ложку, обтерев ее деликатно об рукав под страшными офицерскими
взглядами, и тут с немецкой стороны с жутким воем летит чемодан и
покрывает весь этот праздник братания землей и осколками.
Немецкий край ревет артиллерией, массированный артналет, сверху
сваливаются "юнкерсы" и перемешивают все в окрошку: все, правильно,
контрудар по фланговому выступу русских, угрожающему Киеву с севера.
Черняховский ведь по замыслу командования оттягивает силы немцев на себя -
ну и оттянул. А сил у немцев до черта, хватит и на недобитого английского
наблюдателя. И все зарываются поглубже в землю и Даяна под себя зарывают.
А когда стихает весь этот кошмар, уходят бомбардировщики, артогонь
перекатывается дальше вглубь, оглушенный Даян кое-как приходит в себя и
приподнимает нос поглядеть, что там вокруг делается, выкапывается наружу
из-под земли и тел, и обнаруживается, что он влип. Завязывается бой, и
рядом с ним во всей этой каше и неразберихе как-то вдруг не оказывается
никого живых, и бежать некуда: сзади перепаханное сквозь простреливаемое
пространство. А на него прет цепь автоматчиков. Сдаваться в плен никак
невозможно, еврею в плену ловить нечего, да и английская миссия, долг,
честь обязывает. А рядом стоит пулемет, вполне знакомой старинной
американской системы "максим". И поскольку делать ему все равно больше
ничего не остается, он ложится за пулемет, и пулемет, слава Богу,
работает, исправен.
И он вцепляется в пулемет и начинает садить по этим наступающим
автоматчикам, благо стрелять его учили хорошо, а патроны пока есть. И все
мыслей у него, чтоб пулемет не заело и патрон не перекосило, потому что
ленту подавать некому. А также чем это все кончится и когда кончится. И
сколько это продолжается, в бою сказать трудно.
Короче, когда туда подошли наши и выровняли край, оказалось, что весь
тот пятачок держал один со своим пулеметом, из которого пар бил, в
лохмотьях английской шинели, рожа копченая оскалена и глаз черной тряпкой
перевязан. И куча трупов перед ним на поле. Поглядел он уцелевшим глазом,
вздохнул и отвалился.
Дальше получается, что в лоб через реку Рокоссовский Киев не взял. А
взял его самовольно без приказа его подчиненный Черняховский. Двигаясь с
севера посуху, так развил успех своего отвлекающего удара, что уж вошел
заодно с ходу в Киев. За что и должен был получить от разъяренного
командующего фронтов Рокоссовского здоровеннейший п... . Только решение
Жукова и спасло: победителей не судят, главные лавры все равно комфронта,
пусть считается, что так и было задумано.
А когда взяли Киев, и установили всю связь, которая в наступлении
всегда рвется, и доложились по команде, и все разрешилось ко всеобщему
удовольствию, то получилось, что Даяна надо награждать. А награды за Киев,
кто под взгляд попал из живых в строю оставшихся, давали довольно щедро. И
обойти союзника как-то совершенно невозможно, неловко и дико
недипломатично.
Рокоссовский между делом вспоминает?
- Что там у тебя этот одноглазый?
И Черняховский с некоторым садистским злорадством докладывает, что
чуть и второй глаз не выбили, так и так, товарищ командующий фронтом,
пустили посмотреть не передовую, и... того... угодил под обстрел и
немецкую контратаку.
- Н-ну? Я т-тебе что!!!...
Никак нет, все благополучно и даже отлично. И Черняховский блестяще
аттестует Даяна, и получается по докладу такая картина, в общем
соответствующая реальности, что данный английский офицер личным участием,
собственноручным огнем из пулемета удержал важный участок плацдарма,
уничтожив при этом до роты живой силы противника и проявив личное
мужество, героизм и высокую боевую выучку. Чем лично способствовал
успешному развитию наступления, завершившегося освобождением столицы
Советской Украины города Киева к назначенному сроку. И укладывается
описание совершенного подвига абсолютно точно в статут о Герое Советского
Союза. Стратегически важный участок, спас положение, предотвратил
вражеский прорыв нашей обороны, сам стрелял, уничтожил, удержал, плацдарм,
наступление, победа. Привет. Положено давать.
Рокоссовский плюет, он всегда знал, что от этих евреев и англичан
одна головная боль, никаких наградных листов с разгону не подписывает, а в
докладе Жукову упоминает: с союзником тут небольшая заковыка.
- Что такое.
Да как-то ненароком, недосмотрели, на Героя наработал.
- Твою мать. Я же предупреждал.
Личное мужество. Плацдарм. Совершил. Настрелял. Так чего?..
Но таких указаний, чтоб английским наблюдателям Героя давать, не
предусматривалось. А Хозяин никакой непредусмотренной информации не любит.
Хотя в принципе наградить союзника будет уместно, правильно.
И Жуков с медлительностью скалы роняет:
- Значит, так. Дай ему своей властью Знамя. Хватит.
То есть Героя дает Верховное Главнокомандование и подписывает
Президиум Верховного Совета, Москва, а Боевое Красное Знамя командующий
фронтом вправе дать на своем уровне, и дело с концом.
Вот так командующий Армией обороны Израиля Моше Даян стал кавалером
ордена Боевого Красного Знамени.
ОКЕАН
Как начинал другую повесть, о другом герое, другой ленинградский
писатель, некогда гусар Империалистической войны и поэт: "Это был
маленький еврейский мальчик". Да... Ну так мы о другом мальчике. Он жил в
Ленинграде, чисто мыл шею и ходил со скрипочкой у музыкальную школу. Его,
естественно, били; и он мечтал вырасти большой и дать всем сдачи.
Потом была Блокада, и мальчик едва жив остался, голодный и
дохленький. Ладно дядя не забывал. А дядей его был военно-морской
журналист и известный флотский драматург Александр Штейн. Он им помогал,
поддерживал, и идеалом мальчика стал военный моряк. Дядя приезжал с
друзьями, в черных шинелях, в блестящих фуражках, с умопомрачительными
вкусными вещами из флотского пайка - люди высшего мира! Мальчику
завидовали во дворе, временно переставали бить, а наоборот - спрашивали:
верно ли это его родной дядя. Такое родство его необычайно возвышало в
глазах самых страшных хулиганов: морские офицеры, орденоносцы, фронтовики
- герои!
Естественно, флотский офицер выглядел в его глазах венцом эволюции.
Он понял свое призвание и начал готовиться к военно-морской карьере.
Принялся читать книжки про корабли и сражения, делать по утрам зарядку, и
летом учился плавать на Неве. Последнее, правда, ему плохо удавалось по
причине крайней хилости интеллигентского организма. Согласитесь сами - а
интересно представить себе еврейского скрипача в качестве бравого
военно-морского командира.
Дядя сажал его на колено, угощал сгущенкой и пайковым шоколадом, и
спрашивал:
- Ну, вырастешь - кем будешь?
И мальчик, жуя шоколад и восторженно глядя на ордена, исправно
отвечал:
- Военным моряком!
Что приводило в восторг дядиных сослуживцев и являлось поводом налить
еще по одной.
И, кончив школу и отпиликав на выпускном балу, он решительно
зашвырнул на шкаф проклятую скрипочку и объявил, что поступает в
военно-морское училище. В доме наступил ужас и большой бенц. Но мальчик
проявил библейское упрямство, и все доводы о неинтеллигентности военной
профессии от него отскакивали, как ноты от полена. Родители дали
телефонный сеанс дяде: это он заморочил голову мальчику своими жлобами в
черных шинелях!.. Но дядя за годы сотрудничества с флотом проникся
военно-морским духом: загрохотал, одобрил, успокоил, и сказал, что все
прекрасно, там из их хилого сына сделают настоящего мужчину, пусть выпью
валерьянки и радуются! а на скрипочке он сможет играть во флотской
самодеятельности, чего ж лучше!
Ну, в первое училище Союза - имени Фрунзе, бывший Императорский
Морской кадетный корпус, ему не светило: там готовили чистокровных
командиров, строевиков-судоводом, флотскую аристократию, и еврею там
ловить было нечего. Тем более на дворе стоял пятидесятый год - не климат
пятой графе. Имени Дзержинского тоже не шибко подходило - блеску много. Но
Высшее Военно-Морское радиотехническое имени Попова (изобретшего в
девятьсот пятом году то радио, по которому в девятьсот четвертом
броненосцы в Цусиме переговаривались) тоже было ничем не хуже. Это черное
сукно формы, это золото шевронов, эти тельники в вырезе голландок - дивное
училище. Тем более что радио - это нечто вполне научное и
интеллектуальное, тут мало кулаком и глоткой брать, еще и головой
соображать надо: и мальчик решил, что это - самое для него подходящее,
прекрасное военно-морское училище.
Он подал документы, и их у него в приемной комиссии неохотно взяли, с
непониманием и жалостью глядя, и переспрашивали, туда ли он пришел? И
ласково советовали поступать в Институт связи или в Университет, или в
крайнем случае играть на своей скрипочке в консерватории. И вообще
интересовались, кто это у них в роду был моряком, а если да, то в каким
именно морях плавал: с чего это мальчику пришла в голову такая странная,
знаете ли, мысль?..
Но мальчик убежденно объяснял, что он с детства готовил себя к
морской карьере, отличный гимнаст, замечательно плавает, и они зря
сомневаются. А дядя его - морской офицер и любимец флота, журналист и
драматург Александр Штейн.
При этом известии комиссия переглянулась сочувственно, и морского
племянника направили сдавать экзамены.
Ну - вот такой был известный еврейский романтик моря, которому дядя,
совершающий морские геройства в своем уютном книжном кабинете за
письменным столом, загадил мозги. Мальчик читал Киплинга: "Былые походы,
простреленный флаг, и сам я - отважный и юный!" Он уже стоял на мостике,
корабль пенил море, пушки громили огнем врага, и белокурая невеста на
берегу заламывала тонкие руки.
Он благополучно сдал экзамены и сбыл вселен в казарму.
Совсем не о казарме мечтал он, когда его в детстве били. Настала
суровая проза флотских будней. Романтику в ней не удалось бы найти и
саперу с миноискателем и собакой, только флотскому любимцу-журналисту.
Дрючили курсачей в хвост и в гриву, царил культ грубой физической силы, по
ночам его за разные интеллигентские упущения гоняли драить гальюн, и до
прискорбного не наблюдалось военно-морского благородства и подвигов.
Но он вздыхал, сжимал зубы, крепился, говорил себе и окружающим, что
адмирал Нельсон тоже был хилого сложения и здоровья и не переносил качки,
вечно командовал с брезентовым ведерком на мостике; его выслушивали с
интересом, а потом давали по шее и гнали драить палубу шваброй - чтоб
понял службу и много о себе не воображал. Это тебе не на скрипочке играть.
Ему вечно хотелось спать, хотелось есть, от тупых разговоров в роте о
бабах и деньгах он изнывал; в город в увольнения его за недостаток военной
бравости выпускали очень редко, и он через пару лет стал сурово
задумываться, что, может быть, и в самом деле избрал не ту карьеру. Тем
более что все окружающие его в этом усердно уверяли. Но, знаете, уже
самолюбие не позволяло дать задний ход.
На четвертом курсе самолюбие поумнело и стало сговорчивее. Набив
мозоли шваброй и турником, ободрав ногти за плетением матов, нажив
гайморит вечными простудами в бассейне и радикулит за шлюпочной греблей,
он утомился. Осознав это, он известил училищное начальство о своей
утомленности и разочарованности: решил расстаться с военной-морской
службой.
Если б он это раньше осознал, его бы обняли и прослезились; и
выписали сухой паек на дорогу. Но он принял решение уже после принятия
присяги: крайне удачно!.. Душа его была уже внесена в реестры Главного
управления кадров ВМФ. И хода назад не существовало. На него наорали - у
них тоже свой план по успеваемости и выпуску офицеров! - и приказали
оканчивать училище: а там пусть катится хоть к черту! И он стал
доучиваться.
Подошел выпуск, и бравому курсанту Штейну вручили кортик и
лейтенантские погоны. К этому торжественному и трепетному моменту выпуска
и посвящения в офицерское звание он дошел уже как раз до той кондиции, что
готов был погоны съесть, кортиком - заколоться, и только врожденная
еврейская застенчивость помешала ему поддаться порыву прямо на церемонии -
что внесло бы в эту единообразную и монотонную процедуру несомненное
художественное разнообразие.
Тем более что почти весь курс гремел на Тихоокеанский флот, а
новоиспеченный лейтенант Штейн не любил ни камчатских крабов, ни японских
самураев. И вообще это слишком далеко, а кроме того, его укачивало. Потом,
за дальностью расстояний слава дяди-драматурга могла туда не дойти, кто ее
знает, сик транзит глория мунди, что дополнительно осложнило бы службу.
Как можно заметить, в его взглядах на службу начала проявляться первая
необходимая черта настоящего командира - спокойная циничная трезвость.
С этой трезвостью он во второй раз в жизни прибег к помощи дяди (если
считать моральную поддержку при поступлении за первый): в конце концов,
это ты меня совратил своими шоколадками и пропойцами в черных шинелях, так
помоги же родному племяннику избежать харакири близ японских вод.
И дядя устроил ему чудесное распределение на Балтику, в Таллинскую
базу флота - Палдиски. Прекрасный климат, близость от культурного центра,
ночь на поезде от Москвы, пять часов на машине от Ленинграда. Сказка, а не
распределение.
Вот так нежданное наказание постигло Таллиннскую базу Балтфлота.
Потому что офицерская служба по-своему не слаще и уж тем более не
романтичнее курсантской. Ты отвечаешь за подчиненных матросиков, а
матросик по природе своей любит облегчить себе работу, сходить в самоход,
выпить, а с целью последнего - стащить втихаря все, что можно обменять на
выпивку. Хотя в основном тащат старшины. В море, конечно, легче, но,
во-первых, в море Советский военно-морской флот выходил редко, и это
событие гордо называлось - поход. За это даже значки давали личному
составу - "За дальний поход". Что, значит, был в море. Во-вторых, опять
же, в море бывает качка, в качку тянет блевать; пардон.
А о чем думают лейтенанты? О карьере думают. Чтоб средь подчиненных
царили тишина и порядок, а начальство ценило и продвигало. О чем же, в
свою очередь, думает лейтенант Штейн? Он думает о жизни, о человечестве,
литературе, и чтоб флот не мешал этим мыслям, надобно с него скоренько и
половчей уволиться. Он интеллигент, он творческая натура, он пишет стихи и
печатает их во флотской многотиражке: "Задрайка люков штормовая и два часа
за сутки сна!"
Сочиняет он, значит, такие стихи, а на борт поднимается для проверки
командующий базой. И притопотавший по трапам дежурный Штейн молодцевато
отдает ему рапорт.
- Лейтенант! - с омерзением цедит адмирал. - Что означает повязка
"рцы" на вашем левом рукаве?
- Дежурный по кораблю, товарищ адмирал!
- Дежур-рного не вижу.
- Й-я!
- Не вижу дежурного!
- Э?.. Лейтенант Штейн!
- Штейн... Что должен иметь дежурный офицер, кроме повязки?!
- Э-э... знание устава? голову?..
- Головы у вас нет и уже не будет!!! И я позабочусь, чтоб по бокам
головы у вас не было погон!!!
- Так точно, товарищ адмирал!
- Оружие! Оружие должно быть! Личное! Пистолет!
- Так точно - личный пистолет! Системы Макарова!
- Макарова! Идиот! Где?
- Что?
- Где должно у дежурного офицера находиться личное оружие?!
- В кобуре?..
- Так! А кобура где должна быть?
- На ремне, на ремешках... на поясном ремне...
- А ремень? Где должен быть поясной ремень?
- На поясе?
- На поясе!!! Где у вас пояс? Талия у вас есть?!
- Ну... так точно.
- Где?! Где?! Где!!!
- Вот здесь... примерно.
- А ремень? Где на ней ремень?!
- А-а... нету? Нету...
- Я хочу видеть вас без ремня на поясе в одном-единственном случае:
если вы на нем повеситесь, лейтенант Штейн!!! Где ваш ремень!!!
- Простите, товарищ адмирал... забыл надеть...
- Где может дежурный офицер забыть поясной ремень?!
- В гальюне.
- Что!!!
- Простите... я был в гальюне... по нужде, товарищ адмирал!...
услышал свистки... торопился к трапу для рапорта!
- Командира! - хрипит адмирал на грани удара. - Эт-то... Бардак!!!
пистолеты по гальюнам... дежурный без ремня... объявляют служебное
несоответствие!.. на консервы пойдешь!!! Наказать! Примерно наказать!
И Штейн получает пятнадцать суток береговой губы.
Он вообще быстро стал местной знаменитостью.
Это было время, когда офицер мог быть уволен из кадров по статье за
морально-бытовое разложение. И не желавшие служить это использовали -
умело и демонстративно разлагались. Они пили и куролесили, пока их не
выгоняли, и тогда, с облегчением сняв погоны, устраивались на гражданке.
Существовала даже целая лейтенантская наука, как уволиться из армии. Целая
система приемов и уловок. Типа: лейтенант с опозданием прибывает утром
прямо к полковому разводу на двух такси: первое с ходу тормозит прямо у
ног командира перед строем, и оттуда торжественно выходит пьяный
расстегнутый лейтенант, а из второго шофер бережно выносит его фуражку и
надевает лейтенанту на голову; шик состоит в том, чтобы начать движение
отдания чести еще при пустой голове, закончить же прикладыванием ладони
уже к козырьку.
И Штейн куролесил как мог. Но перебороть интеллигентность натуры он
все-таки не мог, и куролесил как-то неубедительно. Тоже пробовал пить, но
мешало субтильное сложение и оставшийся слабым после блокады желудок, и
банку он не держал. Пробовал выходить на развод в носках, отдавая честь
адмиралу на стенке ботинком. Выпадал во время инспекции за борт. Вверенная
ему радиослужба на учениях ловила то шведский сухогруз на горизонте, по
которому, к счастью, промахивались, то вражьи голоса, которые каким-то
удивительным образом усиливаются по корабельной трансляции, так что все в
ужасе представляют себе поражение в неожиданно начавшейся Третьей Мировой
войне и уже захваченный врагом Кремль... Другого бы уже под барабанный
треск расстреляли.
Но ему не везло. Как-то к нему относились снисходительно. Он обрел
репутацию вот такого поэта, интеллигента, человека тонкой душевной
организации и романтика - безвредного, то есть, дурачка, потешающего
моряков в их трудной службе. Офицеры, в скуке гарнизонной жизни, его
обожали - кроме непосредственного начальства, которое увлеклось своего
рода спортом: кто быстрее спихнет его со своего корабля. Щегольством было
спихнуть его недругу.
Пробовали сплавить его с командой на полгода не Целину, и потом еще
полгода вылавливали по степям его дезертиров. Если отправляли на берег
перебирать с матросиками лук или картошку, матросики неукоснительно
загоняли овощ налево и перепившись дрались с комендантским патрулем. На
него можно было твердо рассчитывать - что все будет именно не так, как
надо.
Тем временем, заметьте, проходит то самое хрущевское сокращение
миллион двести. Офицеров увольняют с флота, они плачут и молят оставить,
потому что любят море и жизни на гражданке не представляют, - а лейтенант
Штейн плачет и молит, что не любит море и хочет на гражданку, и продолжает
служить. Такова особенная военная мудрость. Все наизусть знают, что
драматург Штейн, личный друг главных адмиралов, его родной дядя и
протежирует племяннику, и предпочитают не встревать в родственные
отношения. Вдруг дядя куда стукнет, лапа неслабая; себе дешевле помогать
расти молодому офицеру.
И Штейн вырастает до старшего лейтенанта. Этот праздник он отметил
пропиванием месячного жалованья и безысходным рыданием.
Офицер рыдает, а служба идет. И он постепенно приспосабливается. У
евреев вообще повышенная приспособляемость. Он ведет в Доме офицеров
флотское ЛИТО. Ездит на совещания флотских корреспондентов. Посылает в
издательство сборник стихов. И подходит время, и ему присваивают
капитан-лейтенанта.
Жизнь кончена... Тянуть лямку еще пять лет... зато потом он выйдет с
этим званием в отставку - и вот тогда, на закате зрелости, начнется
вторая, она же настоящая, жизнь. И все будет еще хорошо. Он считает
календарь...
А проверяющий кадровик, между делом:
- Как там у тебя этот чудик, ну, поэт, племянник Штейна? служит? жив?
- Ничего, товарищ адмирал. Конечно, не моряк... но старается.
- Ну хорошо. Дядя высоко вхож... ты не очень, в общем... понимаешь. Я
б его, конечно, сам удавил... но ты не зажимай там особо. Срок очередного
звания когда? представь, представь...
Штейн уже сговорил себе работку на берегу, уже купил ящик коньяку для
отвальной, и тут ему сообщают радостную новость:
- Ну... ставь!.. Причитается с тебя.
- Да уж! - счастливо соглашается он.
- Представили на капитана первого ранга. Слыхал?
- Кого, - говорит, - представили? Куда?..
- Тебя! Иди - покупай погоны с дв
...Закладка в соц.сетях
