Жанр: Юмор
Легенды Невского проспекта и другие рассказы
..., Индия, Алжир. Работа, конечно, график жесткий,
но присутствовали, прямо скажем, возможности и для удовлетворения любопытства. Такова
логика: не боишься медвежьих углов так видишь мир.
А. (уже под хмельком). Помню давние разговоры. Помнишь?.. Да! Брать судьбу за
глотку. Старость... гм... вторая молодость... Молодец. Завидую. Прожил.
Б. (великодушно). Ну, и у меня не совсем все по планам выходило. Жизнь, как
известно, вносит коррективы.
А. (с мгновенным проблеском глаз). Это точно. Вносит.
Б. Но ты на жизнь не вали! Ты голова был, спокойный, дотошный, что я, не помню!
Тогда еще говорил: не будь лежачим камнем, умей добиваться!.. Эх, журавеле... журавлев в
небе.
Беседа приобретает некоторую бессвязность, которую можно отнести на счет алкоголя.
Каждый следует скорее мыслям собственным, чем отвечая собственнику. Впрочем, такой
стиль позволяет яснее понять их настроения.
А. Пиджак у тебя шикарный.
Б. Лайка. У нас - четыреста рублей. Дочь из ГДР привезла.
А. Это... она в Киеве?
Б. Преподает в университете.
А. А внуки есть?..
Б. Двое.
А. У нее дружная семья, да?
Б. (крохотная пауза). Хорошая семья.
А. Это замечательно.
Б. А у тебя?
А. А у меня? Да. А у меня - я. Холостяк. Я говорил, да?
Б. Ах-х, гуляка!
А. (горестно). Я не гуляка. Я - так... я - чижик... Вот у тебя было... и семья... а я
старый неудачник!..
Б. Думать надо! Бороться надо! (Неискренне обнадеживает). Может, еще женишься?
А. У тебя и сын в Ленинграде...
Б. (с теплотой). Год назад Горный институт кончил. Сейчас в "Метрострое", к Новому
году вот премию получил. Собирается в будущем году в аспирантуру.
А. Ты - победитель, да?
Б. Гм. Бр. А что ж.
А. Да! Вот... Слушай, а зачем ты здесь?..
Б. (похлопывает его по плечу). На второй круг пошли. Рассказывал же. Пошли трения
в институте, мне надоело... горите вы все, думаю. Жалость и презрение: старички, сосущие
проценты с прошлого. Хромает такой задохлик по институту, восемь месяцев из двенадцати
помирает и оклемывается, что и знал - перезабыл... грех один... Нет! - красиво и вовремя.
Людям не мешать и самому в удовольствие пожить. Доктор я? - доктор. Директор? -
директор. Награды имею? - имею. Право на отдых заслужил? - горбом заработал. Живу
хорошо? - как бог в отставке. Пенсии двести, и сбережений - на мой век хватит, дом в саду и
машина в гараже.
А. И качалка на веранде.
Б. Да.
А. И цикады стрекочут.
Б. Стрекочут, стервы.
А. И запах магнолий. И море шумит.
Б. (возможно, подозревая иронию, но не желая допускать подобной мысли). Ах,
старина... Вот сидим мы с тобой сейчас... Неважно это все... Время все уравняет... Как
подумаешь иногда - а зачем оно все было... зачем ломался, уродовался... Может, ты-то
правильней жил... Спокойно...
А. Что было - всегда с тобой. Есть такая гипотеза - живешь всегда во всех своих
временах.
Б. (абсолютно согласный). Полагаешь?
А. Ты жизнью прожитой доволен?
Б. Да.
А. Вот.
Б. (утешает). Не надо ни о чем жалеть!..
А. Сейчас посмотрим.
Б. Что?
А. (бледнеет. Смотрит ему в глаза долгим трезвым взглядом. Тишина буквально
материализуется до синевы и звона. Странное жутковатое ощущение возникает. Словно
безумием пахнуло). Ты - помнишь - двенадцатое - января тридцать - шестого - года?
Б. (слегка завороженно). Нет...
А. (голосом гипнотизера). Угол Мира и Демушкина. Пятый этаж. Комната.
Б. Ф-фу, господи! Ну конечно! Как ее звали-то... Да Зинка! Акопян, Чурин!..
А. А вечер двенадцатого января? Зима, снег, патефон, Лещенко.
Б. А что тогда такое было-то?
А. Ты - в сером костюме. Акопян принес коньяк. Елка. Танцевали и уронили елку. Она
стояла в ведре с водой, ведро опрокинулось, воду подтирали.
Б. Смутно... Черт его знает... Нет, наверное... Допустим. А что?
А. Ты не помнишь, что было тогда?
Б. (в недоумении от его тона). Да нет же... А что?
А. Совсем-совсем не помнишь?
Б. (чистосердечно). Клянусь - нет.
А. Размолвочка вышла...
Б. (со смехом). Какая даль, боже мой!.. Не подрались?
А. (мрачно). Куда там... мне с тобой. Да и твое обаяние... все симпатии были на твоей
стороне. Ты всегда умел - выставить недруга ослом и мерзавцем.
Б. Дружи-ище! что за воспоминания! Клянусь - ничего не помню! Ну хочешь - хоть не
знаю за что - попрошу сейчас у тебя прощения? Ну хочешь? Кстати - в чем было дело-то?..
А. (с театральной торжественностью). Поздно.
Б. Верно!..
А. Поздно. (Вертит рюмку, опускает глаза). Ты - ты не помнишь... Что я для тебя...
оскорбление походя, право победителя... Были времена - я должен был бы убить тебя или
застрелиться. А ныне - ничего, глотаем и утираемся...
Б. (холодно). Ты, похоже, не умеешь пить. Никогда, припоминаю, не отличался.
А. С тех пор я многое умею. Будь спок. (Наливает).
Б. (отчужденно). Твое здоровье.
А. Твое понадобится тебе больше.
Б. Чувствую, нам лучше расстаться сейчас. (Делает движение, чтобы встать).
А. (удерживает жестом). Прослушайте десятиминутную информацию. Так ты не
помнишь? Начисто? Я так и подозревал. Ладно... (Откидывается на стуле, глубоко
переводит дыхание, закуривает. На лице его появляется улыбка, которая в сочетании с
угрюмым выражением придает ему неожиданную жесткость, даже властность.) Начнем. Ты
помнишь Ведерникова, не правда ли?
Б. Слава богу. Естественно. Был у него несколько раз на приеме в Москве.
А. Знаю. (Неожиданно показывает Багулину фирменную этикетку на изнанке галстука,
на внутреннем кармане пиджака.) Нравится?
Б. Англия... то что надо.
А. На инженерскую пенсию, мм? Уда-ачник... А фамилия Забродин тебе говорит
что-нибудь? Из аппарата референтов Ведерникова?
Б. Слышал, похоже...
А. Прошу. (Протягивает паспорт).
Б. (озадачен). Не понимаю...
А. Я сменил фамилию перед войной. Взял фамилию жены. По некоторым
обстоятельствам.
Б. (еще не осознал). Ты-ы?!
А. К вашим услугам. Ведерников два года как помер. Ушел и я. У новой метлы свой
аппарат.
Б. Ты - Забродин?!
А. Осознал, похоже. Далее. Улавливаешь, нет? Ведерников тебя не слишком жаловал,
нет? А?
Б. Сволочь был первостатейная.
А. (укоризненно). К чему категоричность? Деловые отношения!.. У такого человека
всегда аппарат - своего рода фильтр-обогатитель между ним и сферой его деятельности. А в
аппарате тоже люди. Большинство пружин ты, естественно, не знал. А я - не главный был
винтик, но - в центральном механизме.
Вникаешь?
Когда в сорок восьмом году ты не получил комбинат, а прислали Гринько - это были
просто три строки в докладной записке Ведерникову. Как и кем составляются записки - ты
общее представление имеешь. А Гринько был, в общем, здорово нужен на Свердловск! Но -
ма-аленький доворотик в начальной стадии движения. Ты ведь прицеливался тогда на
комбинат - а он был фактически у тебя в кармане уже.
Б. (ошарашено и недоверчиво). Ты... ерунду ты говоришь!..
А. Хорошенькая ерунда! Гринько принял комбинат, ты стал замом, и после первого же
квартала он свалил на тебя все шишки - он-то новый, а ты сидел уже два с половиной года. И
тебя удвинули в Кемерово - где ты абсолютно правильно сориентировался, перешел в КТБ и
занялся наукой.
Б. (говорить ему, в общем, нечего). Та-ак...
А. (в тон ему). Та-ак... И написал кандидатскую по расчетам нагрузки кабелей, и ВАК
промариновал ее два с половиной года, та-ак?
Б. Ну...
А. Тпру!.. И за это время Плотников защитил в Москве свою диссертацию: фактически
твой метод с расширенным применением. И его заявка была признана оригинальной, так что
ты оставался даже без приоритета, а тема эта стала плотниковской, и он сделался на ней
членкором! Как тормозится диссертация в ВАКе, тебе, надеюсь, не нужно долго объяснять.
Что Плотников работает на Ведерникова, ты тоже, если и не знал, то мог догадываться. А кто
приложил руку, чтоб ты не проскользнул? Пра-авильно...
Б. Слушай... Погоди... Слушай!.. (Машет рукой протестующе, как бы пытаясь
задержать.)
А. (с лицемерной печалью). Мне очень жаль, что ты не помнишь то двенадцатое января
на Демушкина. (Стукает ладонью по столу, начальственно и уверенно.)
Ты защитился, и как раз пошло расширение. И твое КТБ логически должно было бы
отпочковаться и расшириться в институт. А вместо этого был создан однопрофильный
институт в Омске! Ай-ай-ай какая досада, а? И сел на него Головин! И сейчас Головин - в
министерстве! Ведерников? А что ему: "Доложить!" Естественно - доложил. Оч-чень,
кстати, он мою память ценил. И благодаря моей памяти Каплин не взял тебя в Челябинск. А
Плотников за это время стал доктором и получил Государственную! Так?
Б. Ну... (Совершенно смят, растерян и потерян.)
А. Щербину помнишь?
Б. Зав по кадрам?
А. Именно. Двоюродная сестра моей жены была его женой. Понял?
Б. Вот ка-ак...
А. И ты опять крутнулся, и перебрался в Красноярск, и скромно сел на отдел - отдел!
Отметим должное - перспективный отдел, точно рассчитал. И защитил докторскую ты
только в шестидесятом году - а был тебе уже пятьдесят один, и перспективным ты быть
потихоньку переставал. И ВАК продержал твою докторскую еще четыре года, и когда в
шестьдесят шестом получил институт - это был потолок. Потолок!
Б. (с выпущенным воздухом). Во-он оно что...
А. В шестьдесят восьмом тебе представился последний шанс, помнишь? Симпозиум в
Риме через доклад в Москве, опять же через Ведерникова; определение основного
направления дальнейших работ. И ты не поехал. Поехал Синицын. И кончилось тем, что
Синицын тебя съел.
Вот и вся твоя карьера.
Б. (тупо). Я всегда чувствовал... Я всегда предполагал... Чья-то рука...
А. Верно чувствовал. Продолжаю. Раздел мелочей быта. Только, прошу, без эксцессов.
Ну - когда ты еще такое узнаешь, а? Гамбургский счет. Мне, видишь ли, немного обидно,
что ты совсем забыл тот вечер двенадцатого января.
Да. Мне всегда нравилось на тебя смотреть: такой красивый, уверенный, такой
любимый женщинами. Рога очень тебе идут. Вообще, когда жена на двенадцать лет моложе
- это чревато, ты не находишь?
Б. (тихо, багровея). Сотру, мразь!..
А. (холодно). Сначала имеет смысл получить информацию, нет? Итак: пятьдесят
первый год, и она одна едет на курорт, Крым, ах, прелесть!.. Ты на что рассчитывал, юга не
знаешь! И без меня обошлось бы. Но - можешь запомнить адресок: Москва, Воронцов
проезд, двенадцать, сорок семь. Гонторев Алексей Семенович. Можешь процитировать своей
супруге и насладиться ее реакцией. Это, видишь ли, мой старый знакомец,
профессиональный, я бы сказал, бабник. Жизнь на это дело положил! После него ей с тобой
в постели ну никак не могло быть интересно. Ты же в это время утрясал в Москве
собственные дела. Ну, я и спросил как-то по телефону Будникова, где семейство твое. А
Леша - Гонторев - как раз в отпуск ехал. Я и порекомендовал ему, с присовокуплением
личной просьбы.
Б. Ложь, бред, ахинея!!.
А. Не думаю... Леше нет надобности хвастать... Да они письма мне показывал...
Полюбопытствуй, заявись к нему. Да и поройся получше в памяти - как она вела себя с
тобой первое время после того отпуска, - поймешь. Ты же самоуверен и слеп, как все
супермены.
Б. (мотая головой). Вранье! Просто дохнешь от зависти, старый хрыч, перст без
подпорки!
А. (иронично). Я?.. Не смеши. Я почти прадедушка. Четверо внуков. Какая зависть?
Б. (упрямо цепляясь). Все врешь. Нет никого и ничего у тебя! И не было!..
А. (издевательски). Прошу в гости. Приму в приличной квартире, те же шестьдесят
пять метров, что у тебя. Дача - сносная, хотя и не в Кунцеве, все удобства. Еще что?
Машина. Не люблю тупорылых "Фиатов". Серая "Волга", скромно и со вкусом. Не веришь?
(С наслаждением, медленно вынимая из внутреннего кармана роскошный бумажник, из него
- пачку фотографий и водительские права). Прошу.
Б. (неохота борется в нем с недоверием и любопытством. Смотри). Что ж. Поздравляю.
Что еще имеете сообщить?
А. Не вспомнил двенадцатое января?
Б. (взрываясь). Нет! будь оно проклято! (С истерическим смешком). Кровавое
двенадцатое января.
А. (светским тоном). Напоследок - пара милых пустяков. Дочь твоя кафедру в Киеве не
получила и вряд ли получит. Колесницкому она, видишь ли, не нравится. Наберись
нахальства - позвони ему, спроси, не поступала ли информация из Москвы. Колесницкий
подчинен Семенову, а Семенов дружен со Щербиной. Крайне просто.
Б. Все?
А. С аспирантурой твоего наследника, куда он уже раз не прошел, вариант
аналогичный.
Б. Все?
А. И логическое завершение. Сиди мужественнее, экс-мужчина. Нахожу уместным
сейчас двум врагам, сидящим лицом к лицу и подводящим итоги, выпить за здоровье друг
друга. (Пьет). А здоровье у тебя, милый мой, ни к черту. (Его начинает разбирать смех.)
Ха-ха-ха! удачник! ха-ха-ха!
Б. (уничтоженный, скрывая тревогу). Ну?
А. (бессердечно). Ха-ха-ха! У тебя язва, да? Ха-ха-ха! Ох, прости! ха-ха!.. (Утирает
слезы.) У тебя рак, любезный. Рак. И жена это знает. И дети. И если ты найдешь способ
заглянуть в свою карточку, тоже узнаешь. И если просто перестанешь прятать от правды
голову под крыло, то припомнишь все симптомы и сам поймешь.
Б. Откуда ты знаешь?
А. Разве я не могу по-хорошему поинтересоваться у врача здоровьем старого друга,
дабы, скажем, облегчить его страдания дефицитным лекарством из Москвы?
Теперь - все.
Да. Объяснение.
Я-то, видишь ли, хорошо запомнил вечер двенадцатого января тридцать шестого года.
Это не прощается. Жизнь с плевком твоим в душе прожил. Вот и разделал тебя под орех.
Наилучшим образом и способом.
А сейчас - позвонил, узнал в горисполкоме твой день и часы приемные, специально
прилетел. Ну, отдохнул заодно пару дней - можешь справиться в "Приморской" о моем
счете. И встретил тебя - как хотел, нечаянно. Выслушал сначала твою собственную версию
счастливой жизни. Ха-ха-ха! Удачник... Приехал пенсионер доживать старость в домике с
садиком, так тут скоро и скапустится.
Б. Да что хоть было в тот чертов вечер?!
А. Вот вспоминай и мучься.
Б. (последняя вспышка сил). А меня ведь еще хватит на то, чтобы сейчас избить тебя.
А. Фу. Несолидно. Два старых человека. Меня ведь хватит еще на то, чтобы отравить
тебе последний год существования. Излишки площади, излишки участка, заявление в
милицию об избиении, письмо из Москвы - и никто тебя здесь не защитит.
Все. Свободен.
Б. (не находит ничего крепче театральной формулы). Будь ты проклят.
А. (ласково и недобро). Не волнуйся. А то еще вмажешься куда на своей жестянке.
ГАИ - а ты пил, откупаться ремонт...
Некоторое время молча, неподвижно смотрят друг на друга. Причем сейчас:
Багулин - старик за семьдесят, очень усталый, одетый со смешной и жалкой
претензией.
Арсений - собранный, жесткий, полный того, что принято называть нервной энергией.
Строен, худощав, дорогие вещи сидят на нем свободно и небрежно.
Багулин поднимается и уходит, и хотя идет он сравнительно нормальной походкой, но
кажется, что он горбится и шаркает ногами.
Уже темно. За стеклянной стеной в густой сини - мигающие огни самолетов.
Зажигается свет.
Арсений смотрит вслед Багулину, достает носовой платок, отирает лицо и шею и -
словно это был фокус с волшебным платком - неуловимо преображается в того старика,
каким и был в начале встречи.
А. (внимательно оглядывает стол, считает в уме, достает бумажник, пересчитывает
деньги. Облегченно). Хватает. Так и думал. Придется ехать общим. Ладно, меньше двух
суток... (Говорит с собой негромко и спокойно, как человек, давно привыкший к
одиночеству). Вот уж поистине - старческое безделье и маразм... Но крепко я его придавил.
Крепко... Всему вроде поверил, а!.. А что - я весной месяц этим развлекался: все сходится...
людей половина уже перемерла, - и при желании не опровергнет. С женой даже если -
Лешка подтвердит... не-ет, психологически я тебя прищучил, Багулин. И диагнозу своему ты
теперь до конца никогда не поверишь... нехай тебя покрючит. (Закуривает, закашливается,
разгоняет дым рукой.)
Кхе! Кх-хе!.. Да. А ведь - боялся я тебя всегда, Багулин. И сейчас тоже... побаиваюсь.
Ты - сильней... крупней, так сказать. И ничего, ничего мне было с тобой не сделать. Не
убивать же, в самом деле.
Вот - сыграл наверняка. Без малейшего риска, друг мой. И разрушил изрядно всю твою
жизнь, не правда ли? Не более чем сменой точек зрения.
Смешная жизнь - уничтожается сменой точки отсчета, а!..
А ведь даже пощечину дать тебе не посмел... Так и прожил жизнь с фигой в кармане. И
под конец фугу эту показал. Ничтожество... А ты - да, так или иначе ты величина. Или -
мнимая величина, если я тебя так?
Но ты не помнишь... Что же - тот вечер в итоге обошелся тебе дорого. Вспоминай!
(Хихикает.) Это было не двенадцатого января, а шестого марта, ты можешь вспоминать
долго!..
Ох, паспорт менять обратно... Ну вот же, засела заноза у старого обалдуя! Десять
рублей... а пенсия двадцать четвертого. Ну... не помирать же под чужой фамилией.
Поиздержался я, поиздержался... У Лешки одолжу, посмеемся в субботу над этой
комедией!.. (Проходящей официантке). Счет, пожалуйста.
Михаил Веллер
Бог войны
Учения с треском заваливались.
Начать с того, что полк подняли по тревоге неожиданно, причем в ночь с субботы на
воскресенье. То есть все знали, что в дивизии ожидается проверка, новый командующий
армией намерен провести полковые учения с боевыми стрельбами, но было достоверно
известно, что поднимут соседний полк, всегда использующийся в подобных случаях:
полностью укомплектованный, выдрессированный, отличный, - показной. Там отменили
увольнения, кое-кому задержали отпуска; к отбою офицеры пришли в казармы с
уложенными чемоданчиками, в артпарке сняли с консервации тягачи, танкисты прогрели
моторы, проверили заправку баков, - все были в напряжении, наготове, ждали только звонка
из штаба, чтоб, перекрывая отличные нормативы, вытянуться в район сосредоточения и
приступить к выполнению задачи.
А здесь царило спокойствие: благодушно причастились к радостям субботнего дня,
предвкушая, как новый командующий даст прикурить соседям. И в половине первого ночи
грянул гром.
Время было расчетливо выбрано самое неудачное. Дежурный завершил обход
караулов, стянул сапоги, накрылся старой шинелью и заснул, велев будить себя в шесть.
Помощник, лейтенант-двухгодичник из младших научных сотрудников туманных наук,
врубил в полгромкости транзистор, сел поустойчивей в креслице перед окошком и раскрыл
роман. Дежурный по парку, немолодой прапорщик, сел за стол с приятелем, другим
немолодым прапорщиком, они разложили закуску и налили по второй. Старослужащие же
солдаты мелкими группами покинули расположение части - выражаясь разговорным
языком, свалили в самоход: в пяти километрах, за озером, имелось село, а в селе том имелись
девушки, с каковыми у них была налажена прочная солдатская дружба: иные, как водится,
обещали жениться, а многим этого и не требовалось: теплый июль, крепкий самогон,
практическое отсутствие конкурентов в селе и могучий нежный пыл двадцати лет делал их
желанными гостями без всяких обещаний и планов на будущее: жизнь-то свое требует и
берет.
Офицеры, как известно, тоже не монахи, и вдобавок среди них нашлись любители
рыбной ловли. А если ночью вдруг плохо ловится рыба, то нигде не сказано, что ловля рыбы
есть единственное и обязательное занятие на рыбалке.
Короче, приятно расслабились. Все настраивало личный состав полка на лад
исключительно мирный и лирический: ласковая ночь, блеск звезд, томительный аромат
травокоса, завтрашнее воскресенье, и усиливающее радость от всех этих благ сознание того,
что соседям будет сейчас не до красот и удовольствий, вздрючат в хвост и в гриву, в мыло и
пот.
В ноль часов двадцать девять минут командующий вылез из газика в полусотне метров
от безмолвного КПП с прожектором над закрытыми воротами. Махнул короткой колонне
гасить фары, кинул в зубы сигарету из серебряного портсигара, усмехнулся свите: "Ну,
посмотрим без дураков, что тут у вас делается. Чего стоят эти разгильдяи". И с
безжалостным любопытством прислушался к тишине за стандартным бетонным забором в
резьбе ночных теней.
Огоньки сигарет приблизились к циферблатам: те, чья служба затрагивалась проверкой,
мрачно представляли себе все возможные тягостные и даже позорные следствия, которые не
замедлят проявиться, другие же, вне причастности и ответственности, втайне наслаждались
отчасти комической стороной назревающих событий.
И в ноль тридцать сонный лейтенантик, не ожидая худого, снял телефонную трубку - и
слух его разрубил загробный голос, устрашающе скомандовавший полку боевую тревогу.
Очки спрыгнули с лейтенантикова носа и хрустнули в помутившемся пространстве. На
краткое время он очумел и впал в легкую панику. Психология военного такова, что в любой
момент он может - приучен, привычен, - ожидать войны, и если тревога неожиданна, то
внутри холодеет, мышцы напрягаются, доведенные до автоматизма команды выскакивают из
перехваченного горла не в том порядке, - короче, застоявшийся от долгого покоя и рутины
человек впадает в мандраж.
Мандраж, понятно, не лучшее состояние, в котором офицер может поднимать по
тревоге полк. Кроме того, он имеет свойство передаваться окружающим.
Прежде всего лейтенант довольно сильно пихнул обеими руками храпящего дежурного
и сорванно, заикаясь, проорал:
- Товарищ капитан!! Боевая тревога!!!
Сон слетел с капитана мигом и перепутался с явью. Суетясь руками, он натягивал
сапоги, совал под погон портупею и орал в ответ:
- Спокойно! Чего орешь! Вызывай по списку, чего стал столбом!!
Расчухай вот так, вдруг, спросонок, учебная это все-таки тревога, как обычно, или - на
самом деле боевая, и тогда... Нехитрая дезинформация сработала, утечка сведений из штаба
и военкомата капнула предусмотрено, - психологический расчет нового командующего был
абсолютно точен: он получал товар лицом. Лицо было не ах.
- М-да; необстрелянный солдат - не солдат. И службу понял, а вот если что...
Капитан перехватил трубку и заполошным отрывистым голосом выкрикивал в нее, как
под артобстрелом. Нервозность запульсировала по жилам полкового хозяйства: пошел блин
комом. Вырубилось дежурное освещение. Под черным колпаком тьмы р-рухнуло с коек,
зашевелилось, зашуршало, зашумело, зацокало подковками сапог, защелкало примыкаемыми
магазинами, заматерилось, застучало, забегало, залязгало, загрохотало дверьми, завопило
командами. Сложная и продуманная до деталей военная машина приводилась в действие. И в
каждой детали что-то сбоило, что-то не стыковалось, неполадки цеплялись одна за другую, и
вместо предполагаемого стройного движения через несколько минут прочно образовался
невообразимый хаос. Кто-то наделся глазом на компенсат автомата впередиидущего, и его
вели в санчасть, кто-то приложился головой о лестницу и по нему ссыпался торопливый
взвод, кого-то не могли досчитаться, докричаться, найти; рысили посыльные лишь
усугубляли напряженный разброд; погнали грузовик по излюбленным местам офицерской
рыбалки. Лейтенанты криком слали сержантов собирать недостающих солдат за пределами
части. Сержанты из стариков отругивались с достоинством, возражая, что ночью по кустам
до света лазать придется, и перепоручали это молодым. Молодые выбегали за забор и
топтались растерянно поблизости, отдыхая. Наличествующий личный состав топтался на
плацу и бил злых лесных комаров, проклиная устроителя этой гадской затеи.
- Пирл-Харбор, - сказал командующий. - Как писал любимый мною в детстве Луи
Буссенар, на войне много и часто ругаются.
На кухне гремело, в санчасти звенело, в складах НЗ скрипело и стукало, у реки
свистело разбойничьим призывным высвистом... В парке рыдали в голос: один тягач
разобран на профилактику, из второго слито все горючее, третий простоял на консервации от
рождения, по принципу "не тронь - не сломается", и теперь не заводился никаким каком.
Прапорщик успел выбросить пустую бутылку, но закуска красноречиво валялась под столом
в развернувшемся газет дисбат и все смертные муки, одновременно прикидывая, во что
обойдется мероприятие ему самому.
И среди всего этого бардака и безобразия ровно взрычали ГТСы противотанковой
батареи. Приземистые гусеничные машины с приплюснутыми и разлапистыми
длинноствольными пушками на прицепе подползли к повороту из аллеи и остановились:
ворота уже закупорил застрявший танк, размявший о бетонный столб полевую кухню,
разъяренный повар клялся сжечь соляркой поганую бандуру и вытравить мышьяком всю
танковую роту, экипаж заводил буксир и отругивал и подавала советы.
Фигура, торчавшая в люке переднего тягача, сказала спокойно, негромко:
- Рахманов, давай вокруг второго ангара к курилке. - И, прижав к горлу ларингофоны:
- Все за мной.
В противоположном конце парка его головной тягач выдавил пролет забора, и короткая
колонна утянулась в темноту, не обратив на себя ничьего внимания.
Грузовики с резервистами заблудились на проселочных маршрутах, однако
развертывание приемного пункта запоздало еще больше, задерганные вещснабженцы
швыряли обмундирование тюками, отяжелевшие на гражданке люди напяливали кому что
досталось, приобретая вопиюще нестроевой вид: куцее торчит, мешковатое висит, вкось
давит и вкривь болтается: "Строиться!" - "Ладно, потом поменяемся..." Партизаны
флегматично ждали команд и, следуя им, тыкались туда, где их вовсе не ждали, потому что
посыльные перехватывались по дороге офицерами и усылались с другими распоряжениями.
Поучительные воспоминания бывалых о давней службе бесили девятнадцатилетних
сержантов: "Р-разговоры в строю!!"
С рассветом задождило, палатки шуршали и хлопали, хлюпало, булькало, народ
промок, подустал, приуныл.
Утряслось все кое-как только к шести утра. Командир полка стал меньше ростом.
Лейтенантов, принявших во взводы пополнение, трясло от изнеможения. Солдаты
безнадежно мечтали поспать и с надеждой - пожрать. Командующий наблюдал
происходящее со покойной брезгливостью дипломата, обнаружившего в тарелке мокрицу:
- Летчики говорят, что когда господь бог наводил порядок на земле, авиация была в
воздухе. Мал
...Закладка в соц.сетях
