Жанр: Юмор
Легенды Невского проспекта и другие рассказы
...ыл перевернуть мировую науку о рыцарстве.
Тарасюк не страдала мелкость замыслов.
И он поволок крепко подпивших итальяшек в Эрмитаж, в самые богатые в
мире запасники рыцарского вооружения. Выбрал эффектный доспех по росту,
под его управлением итальянцы облачили его в латы, застегнули застежки,
затянули ремешки, и сняли дивные кадры: рыцарь повествует о поединках,
подняв забрало и опершись рукой в железной рукавице на огромный меч.
Они таки изрядно все нажрались, и Тарасюк их утомил беспрерывным
ускоренным курсом истории оружия, - они хотели успеть в итальянское
консульство на прием. А он не хотел вылезать из доспеха - ему в нем
страшно нравилось. Короче, они свалили, а он остался один. Вранье, что в
турнирном доспехе нельзя ходить пешком - сочленения очень подвижны, а веса
в нем килограммов тридцать-тридцать пять: сталь нетолстая, просто
исключительной прочности. У нынешнего пехотинца полная выкладка тяжелей на
марше.
Тут и произошла незабываемая встреча, в которой началась наша
история.
...Дальнейшие события разворачивались печально. В половине
двенадцатого в Эрмитаже начинает дежурить ночная охрана. Ночная охрана - -
это сторожевые собаки. Обученные овчарки контролируют пустые помещения.
Зарабатывала овчарка - шесть дней в неделю с полдвенадцатого до шести утра
- шестьдесят рублей в месяц. Владелец трех собак жил на их зарплату.
Собак как-то не предупредили о проблеме и сервизом. С лаем и воем,
скользя юзом на поворотах, они влетели в запасник.
Ребята из Смольного обрели дар речи и завопили о спасении.
Хранительнице было легче - она свалилась, наконец, в обморок.
Бронированный же рыцарь Тарасюк издал боевой клич и взмахнул мечом.
Но дело в том, что конный рыцарь надежно прикрыт во всех местах, кроме
задницы. Задом он сидит на специальном, приподнятом, боевом седле. А
немецкая овчарка двадцатого века в рукопашной несравненно подвижнее
немецкого рыцаря пятнадцатого века. И Тарасюк был мгновенно хвачен зубами
за беззащитный зад.
Заорав от боли, он быстро сел на пол, бросил тяжелый меч, и укрытыми
стальной чешуей кулаками пытался сидя треснуть проклятых тварей!
Вот такую композицию и застала охрана и милиционеры. Взволнованные
милиционеры защелкали затворами пистолетом, охрана взяла собак на поводки,
и вот тогда ребята из Смольного взревели во всю мощь своего справедливого
негодования: сотрудников обкома мечом пугать! посланцев партии травить
собаками! суши сухари, суки, Романов вам покажет!
Действительно: еще только латные рыцари не устраивали антисоветских
восстаний.
...Тарасюка мгновенно и с треском выперли отовсюда.
Над вспотевшей головой, с которой сняли шлем с истлевшим плюмажем,
засиял нимб мученика-диссидента: с мечом в руках он охранял достояние
науки и народа от самодурства Смольного!
Легенда обрела завершение и вышла на улицы.
11. ВСТРЕЧА В АУТЕ
Его не брали на работу никуда: ни в один институт, даже библиотекарем
в районную библиотеку, даже учителем истории с восьмилетнюю школу. Теща
плакала и кормила его грибным супом, и пенсионерский кусок застревал у
совестливого Тарасюка в горле.
Через два месяца он устроился грузчиком на овощебазу, скрыв свои
ученые степени и заслуги. Таскал ящики с картошкой и пил с мужиками
портвейн на двоих.
Его дипломников и аспирантов раскидали по другим руководителям, и они
боялись даже позвонить ему: шел семьдесят пятый год, и лояльные граждане
опасались сказать лишнее слово...
Тарасюк озлился. С самого своего партизанского детства он был
исключительно советским человеком, и все окружающее ему очень нравилось -
что естественно при удачной карьере в любимом деле. Но непосредственное
общение с пролетариатом благотворно влияет на интеллигентские мозги. За
сезон на овощебазе он дошел до товарной спелости мировоззрения, как
сахарная свекла до самогонного аппарата: еще немного - и готов продукт,
вышибающий искры и слезы из глаз. А главное, без оружия он был не человек.
Он стал читать газеты и слушать вражьи голоса. И писать в редакции и
инстанции письма о правде и справедливости. Письма отличались научным
стилем и партизанскими пожеланиями. И в его собственный почтовый ящик
перестали приходить письма и приглашения из-за границы.
Тут приезжает в очередную говорильню оружейников немец из Франкфурта,
коллега-профессор, и хочет видеть своего знаменитого друга по переписке
профессора Тарасюка: что с ним, где он, почему не отвечает на письма? Все
мычат и отводят глаза.
Педантичный немец получает в Ленсправке адрес и телефон, звонит
Тарасюку и едет в гости. Герр Тарасюк, говорит, какая жалость, что вы не
присутствовали. А у герра Тарасюка руки в мозолях и царапинах и перегар
изо рта. И, отчаянно поливая советскую власть, он гостеприимно предлагает:
не угодно ли выпить водки под грибной суп, дивное сочетание, рекомендую.
Они обедают, и Тарасюк замечает, что на левой руке у немца нет
мизинца. Он бестактно наводит разговор на войну. А немец старенький, в
очочках, и, подобно многим из его поколения, страдает комплексом вины
перед Россией за ту войну. Он ежится и предлагает тост за мир между
народами: он любит Россию, хоть его здесь чуть не убили.
Короче, ясно: это оказывается тот самый немец! Недостреленный.
Тут комплекс вины возникает в Тарасюке, и сублимируется в комплекс
любви. Он бежит за второй бутылкой по ночному времени на стоянку такси, и
всю ночь исповедуется блюющему немцу. Утром они опохмеляются, поют
белорусские и рейнские народные песни, и немец убеждает его переехать в
Германию: он гарантирует все условия для работы!
Тарасюк обрисовывает политическую ситуацию: полка Романов в Смольном
- гнить Тарасюку на овощебазе.
Немец ободряет: он пойдет к германскому консулу, тот лично обратится
к товарищу Романову, и ради дружественных отношений между двумя
государствами Тарасюка немедленно выпустят в Германию. Профессиональное
немецкое заболевание - гипертрофия здравого смысла?
- Забыл сорок пятый год? - спрашивает Тарасюк. - Высунусь высоко -
меня просто посадят.
- Майн Готт! За что вас можно посадить?
- Боже мой! За все. Распитие спиртных напитков, хранение холодного
оружия, общение с иностранцами.
И все равно немец обиделся, что Тарасюк не проводил его ни в
гостиницу, ни в аэропорт. Из чего можно заключить, что Тарасюк в грузчиках
резко поумнел, в отличие от немца, который грузчиком никогда не работал.
...Через месяц в тарасюковскую дверь позвонил немцев докторант,
приехавший в Ленинград с тургруппой. Не доверяя почте, он лично привез
письмо из Иерусалима от тарасюкова родного брата, потерявшегося в
оккупации, и вызов на постоянное местожительство на историческую родину
Израиль. Немец оказался обязательным и настойчивым человеком. А во
Франкфурте мощная еврейская община, он подключил ее к благородному делу,
не посвящая в подробности.
12. ЕВРЕЙ
Это даже удивительно, сколь многие и разнообразные явления
ленинградской жизни пересекались с еврейским вопросом. Поистине камень
преткновения. Куда ни плюнь - обязательно это как-то связано с евреями.
Россия при разумном подходе могла бы извлечь из этого гигантскую, наверно,
выгоду. Но традиция торговли сырьем возобладала - одного еврея просто
меняли на три мешка канадской пшеницы: такова была международная увязка
эмиграционной квоты с объемом продовольственных поставок. Как всегда, мир
капитала наживался в неравных сделках с родиной социализма, не тем она
будь помянута.
К вызову прилагалась устная инструкция. Тарасюк поразмыслил, взял
бутылку, ввалился к приятелю и коллеге историку-скандинависту Арону
Яковлевичу Гуревичу и между третьей и четвертой спросил между прочим, как
стать евреем. Гуревич сильно удивился. Он знал абсолютно все про викингов,
но про евреев знал только то, что лучше им не быть. Он посоветовал
Тарасюку обратиться в синагогу; если только она работает, добавил он в
сомнении.
Тарасюк постеснялся идти в синагогу, уж больно неприличное слово, и
пошел выпить кофе в Сайгон. В Сайгоне он немедленно увидел еврея
замечательно характерной внешности - рыжего, горбоносого, с одесскими
интонациями. Это был Натан Федоровский, один из многих завсегдатаев
знаменитого кафетерия, нищий собиратель картин нищих ленинградских
художников, а ныне - известный и богатый берлинский галерейщик.
Тарасюк перебрался за столик Федоровского и, краснея и запинаясь,
попросил ему помочь. Рыжий Федоровский оценил деликатность просителя и
незамедлительно выдал ему двадцать копеек.
Тарасюк поперхнулся кофе, зачем-то положил рядом с его монетой свой
двугривенный, и брякнул напрямик, не знает ли неизвестный ему, но,
простите Бога ради, я не хочу вас обидеть, явный еврей, как можно стать
евреем.
Компания Федоровского заявила, что этому человеку надо налить, и
развела по стаканам бутылку портвейна из кармана.
И польщенный и добрый Федоровский выдал Тарасюку полную информацию.
Тарасюка устроило все, кроме обрезания, но либеральный Федоровский
успокоил, что ему это не обязательно.
Согласно полученной информации, Тарасюк избрал сокращенную форму
обряда. Он продал коллекцию (все одно не вывезти) и поехал в Ригу. И в
Риге знакомый Федоровского, связанный с еврейской общиной, устроил ему, за
пять тысяч рублей по принятой таксе, свидетельство о рождении его матери,
каковая появилась от религиозного брака ее родителей-евреев, о чем и были
сделаны соответствующие записи.
С этим свидетельством он пошел в Ленинграде в свой районный
паспортный стол и написал заявление, что хочет поменять национальность с
белоруса на еврея. Там не сильно удивились - он был такой не первый. Но
стали мурыжить, откладывая с недели на неделю.
Тарасюк пошел выпить кофе в Сайгон и встретил там рыжего
Федоровского. Тот хмыкнул, что это ерунда, надо дать двести рублей, и
через неделю вручат новый паспорт. Тарасюк сказал, что продал еще не всю
коллекцию, хватит еще замочить всех начальников паспортных столов; картин
вот, к сожалению, нет, но если Федоровский захочет коллекционировать
оружие... не умеет он давать взятки!
И бескорыстный Федоровский, плававший в питерской жизни вдоль и
поперек, сунул бабки куда надо, и Тарасюк стал евреем.
Ну, еще годик его помурыжили. Гоняли за справками и допытывались,
почему он всю жизнь скрывал в анкетах национальность матери и наличие
родственника-брата за рубежом. Он резонно отвечал, что это могло помешать
карьере, а про брата, вот письмо, и сам не знал. И через год благополучно
улетел, в четверг венским рейсом, как принято.
Из всех ученых коллег и любящих учеников его провожали только
печальная теща и радостный Федоровский - он всех провожал и на все плевал.
Улетал он с тем же древним футбольным чемоданчиком, где были: чистая
сорочка, неоконченная рукопись, бутылка коньяка, книга В. Бейдера
"Средневековое холодное оружие", и крошечный никелированный дамский
браунинг N_8 с перламутровыми щечками.
Немец встречал его прямо в венском аэропорту, где Тарасюк
незамедлительно распил с ним коньяк и подарил на память пистолетик -
точную копию того, когдатошнего... Как он протащил его через таможню -
одному Богу ведомо.
ОТ АВТОРА
Я никогда не вернусь в Ленинград.
Его больше не существует.
Такого города нет на карте.
Истаивает, растворяется серый вековой морок, и грязь стекает на стены
дворцов и листы истеричных газет. В этом тумане мы угадывали определить
пространство своей жизни, просчитывали и верили, торили путь и разбивали
морды о граниты; и были, конечно, счастливы, как были счастливы в свой
срок все живущие. Мы жили в особом измерении, скривленном пространстве:
видели много необычного и смешного. Жили вязко и жаждали странного: вот
кто куда и поперли - а кого и выдавили - дергать перья из синей птицы.
А хорошее было слово: над синью гранитных вод, над зеленью в чугунных
узорах - золотой чеканный шпиль: Ленинград. Город-призрак, город-миф - он
еще владеет нашей памятью и переживает ее. Сколько пито и пето с его
героями, сколько грехов не смыто с рук, сколько текучих предательств и
подвигов не занесено ни в какие досье, сколько утерянных сокровищ бытия
отсеяно золотыми крупицами.
Время, беспечный старатель, тасует карточную колоду географии. Нас
проиграли в очко уголовники в бараке.
Пробил конец эпохи, треснула и сгинула держава, и колючая проволока
границ выступила из разломов. Мучительно разлепляя веки от сна, мы
проснулись эмигрантами.
Это эмигрантская книга, написанная немолодым уже человеком.
Город моей юности, моей любви и надежд - канул, исчезая в Истории.
Заменены имена на картах и вывесках, блестящие автомобили прут по
разоренным улицам Санкт-Петербурга, и новые поколения похвально куют
богатство и карьеру за пестрыми витринами - канают по Невскому.
МУКИ ТВОРЧЕСТВА
Я - женщина.
Это утверждение может дать повод поупражняться в остроумии моим
знакомым, достоверно знающим, что я не женщина. А, наоборот, мужчина. Но я
выше этого. Я пишу рассказ о женщине. От имени женщины. Значит, сейчас я -
женщина. Бесспорно. Таков закон искусства.
Итак, я женщина, и у меня есть все, чем положено обладать женщине. И
я знаю, что чувствует женщина - могу себе это представить. Неплохо
представляю. Уже чувствую себя почти женщиной... нет, еще не вполне.
И тогда я устраиваю генеральную стирку, и сушку, и глажку, и уборку,
и мою полы, и готовлю обед, и все это одновременно и в темпе, и бросаю
курить, и скачу под душ, и взбиваю поредевшие волосики в прическу и
спрыскиваю ее креплаком, и смотрю на часы, хватаю хозяйственную сумку и
бегу в булочную.
И взяв хлеб, ватрушку, чай, песок, халву, масло, бублики и батончики,
обнаруживаю, что кошелек остался дома. И возвращаюсь, и перед дверью
обнаруживаю, что ключ-то внутри...
И я отправляюсь на поиски слесаря, и его нет дома, будьте уверены. А
на улице минус двадцать, и через капроны здорово дерет.
Я звоню другу и, объяснив ситуацию, прошу ночлега. Он, свой парень,
зовет безоговорочно.
Друг встречает меня: свечи в полумраке, вино и музыка. И начинает
лапать, и я чувствую, что влипла. На дворе мороз, не погуляешь, но друг
ужасно настойчив, и в конце концов я вынуждена уйти.
Слушайте, рассказ - это все ерунда, уже первый час, я продрогла, и
если утром слесарь не откроет дверь, чтоб я могла сесть за машинку и
начать: "Я - мужчина", то как быть...
СЕСТРАМ ПО СЕРЬГАМ
Енералов принес главному редактору условленную повесть. После ухода
автора главный устало снял улыбку: Енералов имел имя, имел репутацию, имел
вес, из чего следует, что он много что имел, а в частности шестьдесят
процентов аванса по договору.
На редколлегии все посмотрели друг на друга, и курящие закурили, а
некурящие достали валидол.
И стали редактировать. Завотделом прозы ознакомился с первым абзацем
и передал рукопись редактору. У него было особое мнение о Енералове.
Редактор не ознакомился с первым абзацем и передал рукопись практиканту. У
него было еще более особое мнение о Енералове. Практикант прочитал и тоже
составил мнение о о Енералове, кое и высказал вслух в непосредственной
форме, за что ему прибавили рецензий на десять рублей.
Практикант хотел стать писателем: он переписал все по-своему.
Редактор был начинающим писателем: он вычеркнул все "что" и "чтобы" и
убрал две главы, а также одного героя, чтобы прояснить психологическую
линию.
Завпрозой был молодым писателем; он снял концовку, а завязку поместил
после кульминации с целью усилить последнюю.
Ответсекр был профессиональным писателем: он заменил название, усилил
звучание и поправил направление.
Машинистка не любила писателей (кроме одного, славного...); она
авторизировала, чтобы не скучать, и сократила, потому что все равно было
скучно.
А главный редактор был главный редактор; он любил свой журнал и знал
хорошо, что любви без жертв не бывает. Он вздохнул и понаводил глянец,
хотя знал хорошо, что на валенок глянец не наводится.
На редколлегии все не смотрели друг на друга, и некурящие закурили, а
курящие достали валидол.
Вычитывая гранки, Енералов сказал, что это единственная редакция, где
умеют прилично работать с рукописью. Когда вышел номер, он появился в
новой дубленке и сделал главному приглашение в ресторан. А прочим
преподнес по журналу с трогательным посвящением от автора. Машинистке
подарил шоколадку. А практиканту ничего не подарил. У того уже практика
кончилась.
ЗАНУДА
Он увидел ее и погиб.
А может быть - он увидел ее и она погибла, как взглянуть.
Он пригласил ее на танец. В следующих танцах она ему отказала,
намекнув, что он плохо танцует.
Он окончил школу современных, а заодно и бальных танцев.
От прогулки с ним она отказалась, дав понять, как должен одеваться
настоящий мужчина.
Он перевернул подшивки журналов мод, записался на показы в Дом
Моделей и познакомился с четырьмя продавцами комиссионных магазинов.
На прогулке она представила его молодому человеку, и молодой человек
поговорил с ним в сторонке.
Он позанимался в секции бокса и поговорил с молодым человеком.
После кафе подошла компания молодого человека и поговорила с ним в
сторонке.
Он отслужил в воздушно-десантных и поговорил с компанией.
У нее появился жених - эрудит.
Он выучил четыре тома "В мире мудрых мыслей", и эрудит перестал
являться таковым.
У нее появился жених - писатель.
Он написал и напечатал два романа, а писатель превратился в критика,
довольно злого.
В ответ на жениха с машиной он выиграл по лотерее "Жигули", а на
жениха прыгуна в воду - прыгнул с вышки, поставив еще два табурета.
Она похудела и стала печальной.
Она захотела тигренка.
Он поехал в Приморье, стал звероловом и привез.
Ее жалели.
Она призналась, что могла бы полюбить такого человека, будь он только
обязательно повыше ростом.
Он общался с одним профессором-хирургом от "Мира мудрых мыслей" до
спецприемов самообороны и обратно, пока тот не удлинил ему ноги на десять
сантиметров.
Увидев, она заплакала. И он тоже.
Они поженились.
...Через год, в мятом костюме, по обыкновению заполночь вернувшись от
приятелей, он стал каяться.
- Я негодяй, - терзался он. - Я совершенно перестал уделять тебе
внимание. Зачем только ты за меня вышла...
Цветущая жена мирно слушала радио, читала журнал, грызла яблоко,
вязала шарф, а ногой гладила кошку, заменившую сданного в зоопарк
тигренка.
- Должна же я была подумать и о себе, чтоб остаться наконец в покое,
- кротко возразила она.
НИЧЕГО СМЕШНОГО
А над чем смеяться? Плакать надо! Чувство юмора - это шестое чувство,
когда остальных пяти нету. Посмотрите по сторонам: есть чувства - плачь,
лишился чувств - смейся. Хуже не будет. Лучше тоже. Так сиди тихо!
Нет - смеются: не жизнь, а горе одно. Плачут: не жизнь, а смех один.
Кругом недоразумение - и всеобщее веселье.
Родился по недоразумению: не знал ведь, куда попаду. Умер по
недоразумению: решил вовремя придти на работу. Задавили в транспорте.
Больше не приду, не волнуйтесь. Не тратьте на меня ваше чувство юмора, его
ведь отпущено каждому ровно на жизнь. Никто еще не смеялся на собственных
похоронах. Правда, не плакал тоже. А над чем плакать? Слава богу,
отмучился.
А это длинное недоразумение между роддомом и кладбищем? Детский сад -
недоразумение: нет мест. Кладбище - недоразумение: у них там что, план по
покойникам? Места сколько угодно, так ведь скоро хоронить некого будет:
расти негде.
Я не имею в виду рост над собой: тут пожалуйста. Как высунешься, так
тебя мигом и всунут. Куда? Туда. Граждане, кто там? Я тоже.
Только подошла очередь в детский сад - пора в школу. Чего я там не
видел, я хочу в разбойники. Отвечают: сейчас все разбойники с высшим
образованием. Тогда почему имени Стеньки Разина не Академия наук, а
пивзавод?
Если школа растит разбойников - надо ее закрыть. Если школа борется с
разбойниками - то что делает милиция? Плачет. Вместе со школой. А смеются
разбойники. Над ними? Нет - над нами.
Я не могу смеяться, когда другие плачут. Отвечают: так будешь
плакать, когда другие смеются. А третьего пути нет? Есть: с музыкой и
цветами.
Я в него не верю: кругом неразбериха, похоронят вместо меня
кого-нибудь более пробивного. Со связями. Без очереди.
Слушайте, вот бы их всех? А? Со связями, музыкой и цветами... Вы
случайно не музыкант?
А то: похоронят, а меня? Выпишут. Исключат. Снимут. Вычеркнут. И
хоронить нечего будет: сожрут так, что только предметы легкой и обувной
промышленности сплюнут.
Однажды так уже похоронили вместо меня начальника. Сначала он смеялся
надо мной, потом я плакал над собой. Хорошо смеется тот, кто может тебя
уволить.
На работе никто ничего не делает, все над всем смеются. Один работает
и плачет. Этот один, естественно, я. Вы тоже? Меня уволили по сокращению
штатов: не сработался с коллективом. Вас еще нет? Теперь я смеюсь дома, а
они плачут на работе.
Смотрю кино: стреляют, рубят, топят, ломают, взрывают и крушат, -
пособие для диверсантов или травматологов? Написано: цветная зарубежная
кинокомедия. Хорошо они там смеются. А мне здесь хочется плакать. Потому
что люди гибнут, чего ж смешного?!
Говорят, смех продляет жизнь. Кому? Почему те, над кем смеются, живут
дольше тех, кто над ними смеется?
Потому что смех - это оружие. Для самоубийства. Которое не тех
укорачивает и не там удлиняет.
Поэтому не смейтесь над дураками. Над ними смеются - все. Так что же
- все ...? Тогда давайте смеяться зеркалу. Результат тот же - никакого,
зато и опасности тоже никакой.
Осторожней со смехом - это горькое лекарство: его глотают и кривятся.
Смех может убить любую болезнь - если повезет. Если совсем повезет - вы
сами при этом можете остаться живы. И даже выздороветь. От чего? От всего,
на что глаза бы не глядели. Пусть глядят. А вы смейтесь.
В крайнем случае можете смеяться надо мной. Я не обижусь. Ваш смех
продляет мою жизнь. Так что спасибо.
СТАРЫЙ МОТИВ
А наутро Золушка, которая была уже не Золушка, а Принцесса, достала
из почтового ящика вместе с ворохом поздравлений счет за карету, коней,
наряд и фею с волшебной палочкой - а сказочные услуги обходятся в
сказочные деньги.
- Гм... - солидно сказал Принц, неумело примеряя к лицу такое новое
выражение озабоченного мужа.
- Я так тебя люблю... - застенчиво прошептала Принцесса, прижимаясь к
нему, и ему ничего не оставалось, как уверить ее в том же.
Через некоторое время он спросил миролюбиво:
- Для чего ты все это затеяла?
- А как бы иначе ты меня заметил? - убежденно возразила молодая жена.
- М-да... - сказал Принц, задумчиво улыбаясь - разумеется, не от
счастья.
Затрубили фанфары. Они сошли к торжественному завтраку. Старый Король
увидел счет и закряхтел.
- Очень мило! - сказал Королева.
- Тс-с, - зашипел Король. - Ну, нельзя же... - он потер лоб и взялся
за кубок.
- Хватит пить, - велела Королева. - Тебе вчера было плохо. И поговори
с ее отцом. В конце концов, это и его дочери свадьба.
- Ну откуда же у него, - тихо вздохнул Король. - О чем ты говоришь.
Сама же все понимаешь прекрасно.
- Еще бы, а у нас все есть. Должен сам думать. И так это невыгодная
партия. Мы тоже, знаешь, если на то пошло, не испанские короли, колоний не
имеем.
И после завтрака Король с потеющим от смущения отцом Золушки, а ныне
Принцессы, уединились в кабинете. Оглянувшись, Король запер дверь, достал
из буфета бочонок и два кубка и, вольготно вздохнув, развалился в кресле.
- Ну, - пригласил он, - давай, что ли... по-семейному, тесть.
Час спустя, спев вполголоса "Мой конь притомился, стоптались мои
башмаки...", они затолковали.
- Расходы, конечно, ужасные, - с неловкостью проговорил тесть.
- Кому нужны эти церемонии... - подтвердил Король.
- Сделали бы все тихо, по-простому. Да меня моя все пилила...
- Ах, - понимающе вздохнул Король. - В наши времена...
- Да, да... при Генрихе VIII все было куда проще. Никакой помпы,
понимаешь...
- Не говори... у меня с братом один турнирный доспех на двоих был.
Кольчуга порвется - склепывали, ничего; сейчас уж забыли, давай только
новые. Я женился - страусового пера на берет не было. А у кого они тогда
были?.. И ничего, в доспехе. Собрались родственники, человек семь, выпили,
посидели, - а было все по-хорошему. А теперь... И родни-то сколько
развелось! Откуда - ума не приложу.
- А я как... и говорить не приходится, - махнул рукой отец Золушки,
ныне Принцессы.
- Так ведь ославят иначе, не закати пир. До других дворов докатится.
- Политика.
- Именно... Хочешь не хочешь - этикет. Да и, понимаешь, детям все
получше хочется.
- Ка не хотеться... Моя уж так мечтала о свадьбе красивой. Девчонка,
что взять. А как я ей фею эту доставал... Сам всю жизнь вкалываешь - пусть
хоть они поживут...
- Не говори. Войны вот, слава богу, кончились. Пусть они не хлебнут,
чего нам довелось, - и Король хлебнул из кубка. - Давай за их счастье.
Сам я договорюсь со своей, подумал Король. А лучше вообще ничего не
скажу. Скажу - пополам решили. А деньги пока возьму из тех
...Закладка в соц.сетях
