Жанр: Юмор
Магазин, юмористический журнал, подборка за 96/97
... демократами, и отморозили себе за этим занятием все, что
не годилось для борьбы с режимом.
В новогоднюю ночь Сенчиллов написал письмо Коротичу, и потом вся
страна вместо того, чтобы работать, его читала. Весной любознательный от
природы Холодцов пошел на Пушкинскую площадь посмотреть, как бьют
Новодворскую, и был избит сам.
Непосредственно из медпункта Холодцов пошел баллотироваться. Он
выступал в клубах и кинотеатрах, он открывал собравшимся жуткие страницы
прошлого, о которых сам узнавал из утренних газет, он обличал и указывал
направление. Если бы КГБ могло икать, оно бы доикалось в ту весну до
смерти; если бы указанные направления имели хоть какое-то отношение к
пейзажу, мы бы давно гуляли по Елисейским полям.
С энтузиазмом выслушав Холодцова, собрание утвердило кандидатом
подполковника милиции, причем еще недавно, как отчетливо помнилось
Холодцову, подполковник этот был капитаном. Все то же скучное от рождения,
но сильно раздавшееся вширь за время перестройки лицо кандидата в депутаты
повернулось к конкуренту, что-то вспомнило и поморщилось, как от запаха
рыбьего жира.
Осенью, перебегая из Дома Кино на Васильевский спуск, Холодцов увидел
доллар - настоящий зеленый доллар со стариком в парике. Какой-то парнишка
продавал его прямо на Тверской аж за четыре рубля, и Холодцов ужаснулся,
ибо твердо помнил, что по-настоящему доллар стоит шестьдесят семь копеек.
Жизнь неслась вперед, меняя очертания. Исчезли пятидесятирублевки,
сгинул референдум, заплакав, провалился сквозь землю Рыжков, чертиком
выскочил Бурбулис. Холодцов слег с язвой и начал лысеть; Сенчиллова на
митинге в поддержку "Саюдиса" выследили женщины. Потрепанный в половых
разборках, он осунулся, временно перестал ходить на митинги и
сконцентрировал все усилия на внутреннем диалоге.
Внутренний диалог шел в нем со ставропольским акцентом.
Летом Холодцов пошел за кефиром и увидел танки. Они ехали мимо него,
смердя черным. Любопытствуя, Холодцов побежал за танками и в полдень увидел
Сенчиллова. Сенчиллов сидел верхом на БМП, объясняя торчавшему из люка
желтолицему механику текущий момент - причем объясняя по-узбекски.
Три дня и две ночи они жили, как люди. Ели из котелков, пили из
термоса, обнимались и плакали. Жизнь дарила невероятное. Нечеловеческих
размеров рыцарь революции, оторвавшись от цоколя, плыл над площадью;
коммунисты прыгали из окон, милиционеры били стекла в ЦК... Усы Руцкого и
переименование площади Дзержинского в Лубянку вселяли сильнейшие надежды.
Прошлое уходило вон. Занималась заря. Транзистор, раз и навсегда
настроенный на "Эхо Москвы", говорил такое, что Холодцов сразу закупил
батареек на два года вперед.
После интервью Ивана Силаева российскому телевидению Сенчиллов сошел с
ума и пообещал жениться на всех сразу.
Ново-Огарево ударилось об землю и обернулось Беловежской пущей; зимой
из магазина выпала вдруг и потянулась по переулку блокадная очередь за
хлебом; удивленный Холодцов встал в нее и пошел вместе со всеми,
передвигаясь по шажку. Спереди кричали, чтоб не давать больше батона в одни
руки, сзади напирали; щеку колол снег, у живота бурчал транзистор, обещая
лечь на рельсы, предварительно отдав на отсечение обе руки. Холодцов
прибавил звук и забылся.
Когда он открыл глаза, была весна, вокруг щебетали грязные и
счастливые от пореформенной жизни воробьи, очереди никакой не было в
помине, а хлеба завались - вот только цифры на ценниках стояли такие
удивительные, что Холодцов даже переспросил продавщицу про нолики: не
подрисовала ли часом. Будучи продавщицей послан к какому-то Гайдару, он,
мало что понимая, вышел на улицу и увидел возле магазина дядьку в пиджаке
на джинсы и приколотой к груди картонкой "Куплю ваучер". Возле него
торговала с лотка девочка. Среди журналов, которыми торговала девочка,
"Плейбой" смотрелся ветераном труда, случайно зашедшим на оргию. Холодцов
понял, что давеча забылся довольно надолго, и на ватных ногах побрел искать
Сенчиллова.
Сенчиллов стоял на Васильевском спуске и, дирижируя, кричал загадочные
слова "да, да, нет, да!" Глаза гегельянца горели нечеловеческим огнем.
Холодцов подошел проведать, о чем это он, что такое "ваучер", почему
девочка среди бела дня торгует порнографией и что вообще происходит, но
Сенчиллов его не узнал. Холодцов крестом пощелкал пальцами в апрельском
воздухе перед лицом друга, отчего тот вздрогнул и сфокусировал взгляд.
- Здравствуй, - сказал Холодцов.
- Где ты был? - нервно крикнул Сенчиллов. - У нас тут такое!
- Какое? - спросил Холодцов.
Сенчиллов покрутил руками в пространстве, формулируя. Холодцов
терпеливо наблюдал за этим сурдопереводом, пытаясь понять хоть что-нибудь.
- В общем, ты все пропустил... - сказал Сенчиллов. Заложив себе уши
пальцами, он внезапно ухнул в сторону Кремля ночным филином:
- Борис, борись! - после чего потерял к Холодцову всякий интерес.
Через проезд стояла какая-то другая шеренга и кричала "нет, нет, да,
нет!", и Холодцов пошел туда и начал распрашивать об обстоятельствах
времени, и получил мегафоном по голове, и слабо цапанув рукой по
милицейскому барьерчику, потерял сознание.
Открыл глаза он от сильных звуков увертюры Петра Ильича Чайковского
"1812 год".
В голове гудело. Несомый ветерком, шелестел по отвесно стоящей
брусчатке палый лист, по чистому, уже осеннему небу плыло куда-то вбок
отдельное облачко, опрокинутый навзничь Минин указывал Пожарскому, где
искать поляков.
Холодцов осторожно приподнял тяжелую голову. Перед памятником,
пригнувшись, наяривал руками настоящий Ростропович. Транзистор бурчал
голосами экспертов. Ход выполнения Указа 1400 вселял сильнейшие надежды.
Красная площадь была полна народу, в первом ряду сидел до судороги знакомый
человек с демонстративной сединой и теннисной ракеткой в руках. Холодцов
слабо улыбнулся ему с брусчатки и начал собираться с силами, чтобы пожелать
успехов в его неизвестном, но безусловно правом деле - но тут над самым
ухом у Холодцова в полном согласии с партитурой ухнула пушка, в глазах
стемнело, и грузовик со звоном въехал в стеклянную стену телецентра;
изнутри ответили трассирующими. Оглохший Холодцов попытался напоследок
вспомнить: был ли в партитуре у Чайковского грузовик с трассирующими? - но
сознание опять оставило его.
На опустевшую голову села бабочка с жуликоватым лицом Сергея
Пантелеймоновича Мавроди и, сделав крылышками, разделилась натрое; началась
программа "Время". Комбайны вышли на поля, но пшеница на свидание не
пришла, опять выросла в Канаде, и комбайнеры начали охотиться на сусликов;
Жириновский родил Марычева; из BMW вышел батюшка и освятил БМП с казаками
на броне; спонсор, держа за голую ягодицу девку в диадеме и с лентой через
сиськи, сообщил, что красота спасет мир - после чего свободной рукой
подцепил с блюда балык, вышел с презентации, сел в "Мерседес" и взорвался.
Президент России поздравил россиян со светлым праздником Пасхи и уж заодно,
чтобы мало не показалось, с Рождеством Христовым. Потом передали про спорт
и погоду, а потом, в прямом эфире, депутат от фракции "Держава-мать" с
пожизненно скучным лицом бывшего капитана милиции полчаса цитировал по
бумажке Евангелие.
Закончив с Иоанном, он посмотрел с экрана персонально на Холодцова и
тихо добавил:
- А тебя, козла, с твоим, б..., рыбьим жиром мы сгноим персонально.
Холодцов вздрогнул, качнулся вперед и открыл глаза.
Он сидел в вагоне метро. На полу перед ним лежала шапка из старого,
замученного где-то на просторах России кролика - его шапка, упавшая с
зачумленной, забитой, как у Страшиллы, головы. На шапку уже посматривало
несколько человек.
- Станция "Измайловская", - сказал мужской голос.
Холодцов быстро подхватил с пола упавшее, выскочил на платформу и
остановился, соображая, кто он и где. Поезд хлопнул дверями, прогрохотал
мимо и укатил, открыв взгляду белый свет.
Платформа стояла на краю парка, а на платформе стоял Холодцов, ошалело
вдыхая зимний воздух неизвестно какого года.
Это была его станция. Где-то тут он жил, помнится. Холодцов растер
лицо и на нетвердых ногах пошел к выходу.
У огромного зеркала возле края платформы он остановился привести себя
в порядок. Поправил шарф, провел ладонью по волосам, кожей ощутив
неожиданный воздух под ладонью. Холодцов поднял глаза. Из зеркала на него
глянул лысеющий, неухоженый мужчина с навечно встревоженными глазами. Под
этими глазами и вниз от крыльев носа кто-то прямо по коже прорезал морщины.
На Холодцова смотрел начинающий старик в потертом, смешноватом пальто.
Холодцов отвел глаза, нахлобучил шапку и пошел прочь от зеркала, на
выход.
Ноги вели его к дому, транзистор, что-то сам себе бурча, поколачивал
по бедру.
В сугробе у троллейбусной остановки лежал человек. Он был свеж,
розовощек и вызывающе нетрудоспособен. Он лежал вечной российской вариацией
на тему свободы, лежал, как черт знает сколько лет назад, раскинув руки и
блаженно улыбаясь: очки, ботинки на шнуровке, пальто...
Холодцов постоял над блаженным телом, осторожно потеребил обшлаг.
Человек открыл голубые, как у Холодцова, глаза, увидел над собою такие же -
но с серыми мешками и въевшейся в зрачки заботой о текущем моменте - и,
застонав, слабо махнул рукой, отгоняя этот страшный, неведомо откуда
взявшийся сон.
Через мгновенье он снова мирно сопел в две дырочки.
Холодцов постоял еще немного и энергичным шагом двинулся вон отсюда -
по косо протоптанной через сквер дорожке, домой. Потом сорвался на бег, но
почти тут же остановился, задыхаясь. Поправил очки, посмотрел вокруг.
Еще не смеркалось, но деревья уже теряли цвет. Тумбы возле Дворца
Культуры были обклеены одним и тем же забронзовелым лицом. Размноженное
лицо это, напрягши многочисленные свои желваки, судьбоносно смотрело вдаль,
располагаясь вполоборота над обещанием: "Мы выведем Россию!"
Никаких оснований сомневаться в возможностях человека не имелось; ясно
было - этот выведет. Руки с татуировками "левая" и "правая" на
соответствующих бицепсах были скрещены на груди.
Прикурить удалось только с четвертой попытки. Холодцов жадно
затянулся, потом затянулся еще и еще раз. Выпустил в темнеющий воздух
струйку серого дыма, прислушался к бурчанию у живота; незабытым движением
пальца прибавил звук. Финансовый кризис уступал место стабилизации, крепла
нравственность, в Думе в первом чтении обсуждался закон о втором
пришествии.
Ход бомбардировок в Чечне вселял сильнейшие надежды.
-------------------------------------------------
Виктор Шендерович
Вечное движение
(этюд)
- "Оф... фен... бахер!" - прочел Карабукин и грохнул крышкой
пианино.
- Нежнее, - попросил клиент.
- А мы - нежно... От винта! - Движением плеча Карабукин оттер хозяина
инструмента, впрягся в ремень и скомандовал:
- Взяли!
Лысый Толик на той стороне "Оффенбахера" подсел и крякнул, принимая
вес. Обратно он вынырнул только на площадке у лифта. Лицо у Толика было
задумчивое.
- Тяжело? - сочувственно поинтересовался клиент.
- Советские легче, - уклончиво ответил Толик.
- Раза в полтора, - уточнил Карабукин.
Он часто дышал, облокотившись на "Оффенбахер". Они стояли на черт
знает каком этаже, а грузовой лифт - на третьем. Уже месяц.
- Взяли, - сказал Карабукин.
Через пару пролетов Карабукин молча лег лицом на "Оффенбахер" и лежал
так, о чем-то думая, минут десять. Лысый Толик тем временем выпростался из
лямки, сполз вниз по стене и протянул ноги в проход. Он посидел так, обтер
рукавом поверхность головы и, обратившись в пространство, предложил
покурить. Клиент торопливо поднес ему раскрытую пачку. Толик взял одну
сигарету, потом, подумав, еще две. Карабукин курить не стал.
- Сам играешь? - кивнув на инструмент, спросил он.
- Сам, - ответил клиент.
-И дочку учу.
Наступила тишина, прерываемая свистящим дыханием Толика.
- На скрипке надо учить, - посоветовал Карабукин.
- На баяне максимум.
- Извините меня, - сказал клиент.
За полчаса грузчики спустили "Оффенбахер" еще на несколько пролетов.
Они кряхтели, хрипели и обменивались короткими сигналами типа "на меня",
"стой", "ты держишь?" и "назад, блядь, ногу прищемил". Хозяин инструмента,
как мог, мешался под ногами.
Потом Толик объявил, что либо сейчас умрет, либо сейчас будет обед.
Грузчики пили молоко, вдумчиво заедая его белой булкой. Глаза у них были
отрешенные. Клиент, стараясь не раздражать, пережидал у "Оффенбахера".
- Чего стоять просто так, - сказал Толик.
- Давай лучше изобрази чего-нибудь.
Клиент, в раннем детстве раз и навсегда ударенный своей виной перед
всеми, кто не выучился играть на музыкальных инструментах, вздохнул и
открыл крышку. "Оффенбахер" ощерился на лестничную клетку желтыми от
старости зубами.
Размяв руки, очкарик быстро пробежал правой хроматическую гамму.
- Во! - сказал восхищенный Толик. - Цирк!
Клиент опустился полноватым задом на подоконник, нащупал ногой педаль
и осторожно погрузился в первый аккорд. Глаза его тут же затянуло
поволокой, пальцы забродили вдоль клавиатуры.
- Ну-ка, стой, - приказал Карабукин.
- А? - Клиент открыл глаза.
- Это - что такое?
- Дебюсси, - доложил клиент.
- Ты это брось, - неприязненно сказал Карабукин.
- То есть? - не понял клиент.
Карабукин задумчиво пожевал губами.
- Ты вот что... Ты "Лунную сонату" - можешь?
- Хорошо, - вздохнул пианист. - Вам - первую часть?
- Да уж не вторую, - язвительно ответил Карабукин.
На звуки "Лунной" откуда-то вышла старуха, похожая на иссохшее
привидение. Она прошаркала к "Оффенбахеру", положила на крышку сморщенное,
средних размеров яблоко, бережно перекрестила игравшего, поклонилась в пояс
грузчикам и ушла восвояси.
- Вот! - нравоучительно сказал Толику Карабукин, когда соната иссякла.
- Бетховен! Глухой, между прочим, был на всю голову! А у тебя, мудилы, уши,
как у слона, а что толку?
- Сам ты слон, - ничуть не обидившись, сказал Толик - и, стуча несчастным
"Оффенбахером" по стенкам и перилам, они поволокли его дальше. Клиент
морщился от каждого удара, прижимая заработанное яблоко к пухлой груди.
- Бетховен... - сипел Толик, размазанный лицом по инструменту. - Бетховен
бы умер тут. На меня! Глухой, мля. Он бы ослеп! Левее!
На очередной площадке, отвалившись от "Оффенбахера", они рухнули на
пол. Из легких вырывались нестройные хрипы. Клиент, стоя в отдалении,
опасливо заглядывал в глаза трудящимся. Ничего хорошего как для
художественной интеллигенции вообще, так и для пианистов в особенности в
этих глазах видно не было.
Клиент же, напротив, любил народ - любил по глубокому нравстенному
убеждению, регулярно, впрочем, переходившему в первобытный ужас. В
отчаянном расчете на взаимность он любил грузчиков, сантехников, шоферов,
продавщиц... Гармония труда и искусства, плоти и духа грезилась ему всякий
раз, когда рабочие и колхозники родной страны при случайных встречах с
прекрасным не били его, не презирали за бессмысленную беглость пальцев, а,
искренне удивляясь, давали немного денег на жизнь.
"Они правы в своей ненависти, - думал пианист, боясь попасть своими
глазами в глаза грузчиков.
- За что они должны любить меня? Почему должны так страдать во имя того,
чтобы я мог наслаждаться музыкой? Что я дам им взамен? Деньги? Это так
ничтожно..."
- Можно, я вам сыграю? - не зная, чем замолить свою вину, осторожно
предложил пианист.
Музыка взметнулась в пролет лестничной клетки. Навстречу, по прямой
кишке мусоропровода, просвистело вниз что-то большое и гремучее, где-то в
недосягаемом далеке достигло земли и, ударившись об нее, со звоном
разлетелось на части - но ничто уже не могло помешать движению
гармонических масс. С последним аккордом клиент погрузился в "Оффенбахер"
по плечи - и затих. Инструмент тактично скрипнул педалью.
- Наркоман, что ли? - с уважением спросил Толик.
- Чего глаза-то закатил?
- Погоди, - осек его озадаченный услышанным Карабукин.
- Это - что было?
- Шуберт, - ответил клиент, едва сдерживая слезы.
- Тоже глухой? - поинтересовался Толик.
- Нет, что вы! - испугался клиент.
- Здоровско! - Толик так обрадовался за Шуберта, что даже встал.
- А я смотрите что могу.
Он шагнул к "Оффенбахеру", одной рукой, как створку шкафа, отодвинул в
сторону взволнованного клиента, обтер руки о штаны и, отсчитав нужную
клавишу, старательно, безошибочно и громко отстучал собачий вальс. Каждая
нота вальса живо отражалась на округлом лице хозяина инструмента, но
прервать исполнение он не решился.
В последний раз влупив по клавишам, Толик жизнерадостно расхохотался,
после чего на лестничной клетке настала относительная тишина. Только в
нутре у "Оффенбахера", растревоженном сильными руками энтузиаста, что-то
гудело.
- Толян, - сказал пораженный Карабукин, - что ж ты молчал?
- В армии научили, - скромно признался Толян.
- Школа жизни, - констатировал Карабукин и повернулся к клиенту.
- Теперь ты.
...День клонился к закату. Толик лежал у стены, широко разбросав
конечности по лестничной клетке неизвестно какого этажа. За время их
мучительного путешествия по подъезду с "Оффенбахером" в полутемном столбе
лестничного пролета прозвучала значительная часть мирового классического
репертуара. Переноска инструмента сопровождалась вдохновенными докладами
клиента о жизни и творчестве лучших композиторов прошлого. Сыграно было
семнадцать прелюдий и фуг, дюжина этюдов, множество пьес и один хорошо
темперированный клавир. В районе одиннадцатого этажа Толик сделал попытку
исполнить на "бис" собачий вальс, но был пристыжен товарищем и покраснел,
что в последний раз до этого случалось с ним в трехлетнем возрасте во время
диатеза. Они волокли "Оффенбахер", страдая от жизненной драмы Модеста
мусоргского, и приходили в себя, внимая рапсодии в стиле блюз. Полет
валькирий сменился шествием гномов, а земли все не было. Лысый. Крепкий,
как у лося, череп Толика блестел в закатном свете, сочившемся сквозь
запыленное окно. Чудовищное количество переходило в какое-то неясное
качество; казалось - череп меняет форму прямо на глазах. Напротив Толика,
привалившись к косяку и с тревогой прислушиваясь к своей развороченной
душе, сидел Карабукин.
- Это - кто? - жадно спрашивал он.
- Рахманинов, - отвечал клиент.
- Сергей Васильевич? - уточнял Карабкин.
Они стаскивали "Оффенбахер" еще на пару пролетов вниз и снова располагались
для культурного досуга.
- А можно вас попросить, Николай Игнатьевич, - сказал Карабукин как-то под
утро, - исполнить еще раз вот это...
- Суровое обычно, лицо его разгладилось, и, просветлев, он намычал мелодию.
- Вон там играли...
- И показал узловатым пальцем куда-то вверх.
- "Грезы любви"? - догадался клиент.
- Они, - сказал Карабукин, блаженно улыбнулся - и заснул под музыку. Через
минуту в полутемном пространстве раздался зычный голос проснувшегося
Толика.
- Ференц Лист! - сказал Толик. Сильно испугавшись сказанного, он озадаченно
потер лысую голову. Потом лицо его разнесло кривой улыбкой.
- Господи, твоя воля... - прошептал он.
Однажды Николай Игнатьевич съездил на лифте домой и привез оттуда к
завтраку термос чая, пакет сушек и кучу бутербродов. Он был счастлив
полноценным счастьем миссионера. Грузчики не спали. Они разговаривали.
- Все-таки, Анатолий, - говорил Карабукин, - я не могу разделить ваших
восторгов по поводу Губбайдулиной. Увольте. Может быть, я излишне
консервативен, но мелодизм, коллега! - как же без мелодизма!
- Алексей Иванович, - отвечал лысый Толик, прикладывая к шкафообразной
груди огромные ладони, - мелодизм устарел! Еще Скрябин... Тут они заметили
подошедшего клиента и внимательно на него посмотрели, что-то вспоминая.
- Простите, что вмешиваюсь, - предложил клиент.
- Но давайте все-таки попьем чайку - и двинемся.
Грузчики переглянулись.
- Я ведь не подъемный кран, - мягко объяснился Толик, - и Алексей Иванович
тоже. Унизительно, согласитесь, тяжести на себе таскать, когда повсюду...
там, там! - он махнул рукой куда-то в заоблачную даль, - разлита
гармония... Да, наконец, и не интересно это. Вот - Малер... Хиндемит...
- Толик загадочно улыбнулся и закатил глаза.
- Я вам заплачу... - позорно забормотал клиент, шаря по карманам.
- Эх, Николай Игнатьевич, Николай Игнатьевич, - укоризненно протянул
Карабукин. - даже странно слышать от вас такое...
- Что деньги?.. - заметил лысый Толик, - Бессмертия не купишь.
Они по очереди пожали клиенту вялую руку, спросили у него адрес
консерватории и ушли. Голоса их растворились в утреннем тумане. Они
говорили о симфонизме. Клиент сел на ступеньку и минут пять нетрывно
смотрел на "Оффенбахер". Он чувствовал себя миссионером, съеденным во имя
Христа. Потом он мысленно попробовал "Оффенбахер" приподнять и мысленно
умер. Потом воля к жизни победила, клиент вызвал лифт и отправился к
магазину. Через пять минут он вернулся с тремя мужиками, которым как раз
переноски "Оффенбахера" не хватало, чтобы нахерачиться наконец вдрибадан.
Мужики впряглись в оставленные грузчиками ремни и с криком понеслись вниз.
Через пять минут, сильно постаревшие, они повалились на лестничную площадку
и начали дышать, кто чем мог.
- Слышь, хозяин, - придя в себя, заявил наконец один из вольнонаемных, -
сбацай чего- нибудь.
- Ага! - поддержал другой. - Пока лежим.
- Ты это... - сказал третий и почесал голову сквозь кепку. - "Лунную
сонату" знаешь? Все трое уставились на работодателя, и он понял, что его
звездный час настал.
- А вот ... вам! - торжественно произнес хозяин "Оффенбахера". - Тащите
так!
-------------------------------------------------
Евгений Шестаков
Первое нашествие
Наполеон слез с лошади, обошел лошадь сзади и заглянул ей в
глаза.
- Свинья! - громко сказал Наполеон.
- Сам дурак! - не растерялась лошадь. Они постояли немного,
переминаясь с ноги на ногу. У лошади ноги были длиннее. У
Наполеона их почти не было. Зато у него имелись шпоры.
- Да ты сам посуди... - опять стала оправдываться лошадь. -
Страна большая, а дорог нету. Дорог нету, а указатели стоят.
Указатели стоят, а понять ни хрена нельзя...
- Сука! - взвизгнул Наполеон. Пока лошадь излагала,
здоровенный русский комар укусил его и, избегнув пощечины, улетел
на восток, наверняка с доносом Кутузову. - Падаль степная! Я на
хрена тебе компас повесил?! Я на хрена тебе шоры снял?! Чтобы ты,
гнида рейтузная, в Сибирь меня увезла?!!
- Спать меньше надо, - равнодушно сказала лошадь. Она была
всего лишь транспортом, и прекрасно это понимала. Наполеон же был
великий полководец, в чем ни он, ни лошадь так же не сомневались.
Однако, действительно, спать можно было и поменьше. Как и все
полные коротконогие люди, Наполеон очень много ел в дороге, и
поэтому много спал, качаясь в седле, и неутомимая нормандская
лошадь сама прокладывала курс, полагаясь то на звезды, то на
местное авось, а то и просто ломилась туда, где трава была гуще.
Армия отстала от них еще на границе, где суровые русские
таможенники сначала оштрафовали Наполеона за незаконный ввоз
пушек, знамен и барабанов, а затем, когда начальнику таможни
стала ясна цель такого массового посещения, всю армаду во главе с
Даву и Мюратом прогнали палками. В итоге Наполеон пошел брать
Москву один, с дюжиной носовых платков и полупустой табакеркой в
кармане. Впрочем, за спиной у него сидела маленькая ручная
обезьянка, которой откупился от набега турецкий султан. Но глупое
животное только таращило зенки и беспрестанно сморкалось в спину
хозяину.
- Привал! - процедил Наполеон, расстелил на земле плащ и
улегся, положив обезьянку под голову.
- Пливал! - пискнула картавая обезьянка, и через минуту оба
захрапели так, что двумя метрами ниже поднялась по тревоге и тихо
ушла в другую нору боязливая семья кротов.
Лошадь внимательно посмотрела на спящих и осторожным
движением задней ноги вытащила из седельной сумки фляжку.
Отхлебнув, она сунула фляжку обратно, икнула и пошла к речке
запить. Хитрый русский рак, сидя в воде возле самого берега,
вытянул клешню вперед, закрыл глаза и напрягся. Уж кого-кого, а
толстых французских лошадей не кусывал даже его папаша, известный
речной хулиган, отнюдь не даром носивший кличку Чертовы
Ножницы...
-... Докладывай! - буркнул Михайла Ларионыч Кутузов, не
глядя на агента и не переставая скрипеть по бумаге пером. Комар
сел ему на ухо, воздел лапки и горячо зашептал:
- Втроем идут! Он, лошадь и обезьянка. Одна шпага у них и
два кастета. У лошади изжога от нашей травы, у обезьянки блохи, у
самого - первая группа, резус положительный...
- Сколько их, говоришь? - устало опустив веко, переспросил
фельдмаршал. Единственный глаз его с удовольствием укрылся веком
и перестал вращаться.
- Трое, вашсясь! Блох не считаю, они наши.
- Плохо дело, - промолвил фельдмаршал. - Трое на одного -
это плохо. Я бы даже сказал - херово. Я бы даже сказал... Ну да
ладно...
После грандиозной попойки по случаю прибытия в ставку
государя, после двух тысяч бочек водки при полном отстуствиии
даже сухарей, после диких плясок и пьяных хороводов в составе
девизий, после того как весь порох ушел на фейерверки, после того
как пьянехонький государь, стоя на карачках и желая поблевать без
свидетелей, приказал армии самораспуститься - Кутузов остался в
поле абсолютно один, без армии, без припасов и без ботфорт,
которые он совершенно напрасно поставил на горячую крестьянскую
печку.
- Один в поле, да к тому же глаз вон... - Кутузов поднял
голову и посмотрел в зеркало. Из зеркала на него с немым укором
глядел старый похмельный дедушко, ряженый фельдмаршалом, со
здоровенным комаром на оттопыренном ухе. Вздохнув, он убил комара
и вновь принялся писать отчет в Петербург о проделанной тяжелой
работе, с дьявольски хитром плане по окружению неприятеля, о
полном разгроме упомянутого неприятеля и о позорной его
капитуляции на фоне отсутствия собственных потерь.
Кутузов вышел во двор, опустил письмо в ящик и попытался
вытащить саблю. И опять ржавая сабля не поддалась не силе, ни
уоговорам.
- Вот ведь говоно! - сказал Кутузов не столько во гневе,
сколько для истории, и пошел искать дубину. Дубина сразу же
бросилась ему в глаза,
...Закладка в соц.сетях
