Жанр: Юмор
Сборник рассказов.
...есамостоятельного, капризного и даже
немного безвольного воина. В связи с этим я предпочитаю отдавать всю
кропотливую операцию, связанную с противной резинкой, в нежные женские
руки, тем самым получая дополнительные возможности для наслаждения.
Ну что же, как видно из вышесказанного, бытуещее среди неискушенного
юношества убеждение, что самой трудной частью в половом акте является
убедить женщину лечь в одну кровать с вами - в чем, признаться, я и сам
был уверен, пока не лег - куда как далеко от истины. Насколько же вам
становится обидно, когда вы оба, счастливые от недавнего пребывания на
вершинах любви, довольные, благодарные и потные, снимаете использованную
тряпочку и изумленно находите, что она разорвана, и шустрые, невидимые
глазу ребята с хвостиками сейчас неуклонно приближаются к несметным
сокровищам женских хромосомов. Не остается ничего другого, как вступить с
ними в соревнование, кто быстрее добежит: они до цели или вы до экстренных
противозачаточных средств и методов?
А что же испорченный презерватив? Будучи выброшенным от злости в
окно, он послужит нашедшей его детворе наглядным пособием в изучении такой
непростой, но такой восхитительной науки секса. В чем, я думаю, и
заключается настоящая приемственность поколений, где "неразрывной" связью
служит замечательное изобретение пытливого и гениального ума -
презерватив.
ОНА
Ну вот, опять мы добрались до постели. Когда этот разврат только
кончится, я не знаю. Хотя, вы будете свидетелями, моим попыткам избавится
от нее не найдешь конца.
От входной двери в спальню тянется прерывающийся след из пальто,
носков, чулков и нижнего белья. Досадно! Опять, уходя ночью, я не найду
какого-нибудь носка или, как в прошлый раз, трусов. Трусы обязательно
должны быть яркой расцветки или хотя бы светиться по ночам, чтобы в
темноте их было легче разыскать.
"Подожди, не торопись так. Дай же мне переверуть страницу пособия!
Ага, эту ногу надо держать вот так, а вторую вот так. Стоп! Я, кажется,
запутался. Давай все сначала. Тут написано, вывернуть бедро наружу...
Зачем так кричать?! Я же еще не начал самого главного".
Нет, все-таки слабый я человек. И три главных мои слабости: к еде,
сну и женщинам. Она знает это и бесстыдно использует.
Ах, как она готовит! Еда - это ее оружие массового поражения. Всякое
сопротивление бесполезно. Она без промаха бьет по самому больному и
уязвимому у мужчины - по животу. А надо заметить, все в жизни, кроме еды,
вызывает у меня безразличие и тоску. Еда - единственное, что дает мне
уверенность в себе, толкает на духовные проявления, и наполняет этот мир
хоть каким-то содержанием.
И каждый раз, как я набираюсь решимости, сообщить, что я ухожу от
нее, она предлагает прежде подкрепиться. После небольшого пиршества я
превращаюсь в одно большое и доброе лицо с заплывшими глазами. Тихо, чтобы
не спугнуть поглощенную пищу неосторожным движением, дыша через раз и
волоча щеки по полу, я отползаю от стола. Сил хватает только, чтобы
доползти до постели, где она уже в нетерпении поджидает мое упитанное
тело. Она медленно меня раздевает и приступает к своей трапезе. И если бы
не моя бдительность, она бы давно сожрала меня целиком. Часто, просыпаясь
по ночам, я слышал ее аппетитное чавканье и видел, что ноги уже обгрызаны
по коленку. Хорошо я такой здоровый, и к утру у меня вырастали новые.
"...Так, а теперь встань на четвереньки и покажи мне язык. Тут
написано, что таз должен быть выше плеч. Я сказал, выше! Еще выше!...
А-а-а! Осторожнее! Я же так задохнусь".
А как она плачет?! О, она умеет правильно плакать. Чувстуя, что я
собираюсь сообщить о нашем разрыве, она бросается на диван реветь, и юбка
ее задирается ровно настолько, сколько нужно моему проклятому воображению,
чтобы тут же на диване ее и захотеть.
В юности я полагал, что секс - самое главное в жизни. Теперь я стал
старше и убедился, что так оно и есть. Жизнь с точки зрения секса можно
поделить на несколько этапов. Детсво, которое сменяется юностью, потом
юность уходит, приходит секс, потом приходят дети, потом снова приходит
секс, потом приходят внуки, потом снова приходит секс, который должен
плавно завершаться все тем же детством.
Ее же энтузиазму в постели не сравниться ни с чем. Наш секс с ней
больше похожь на непримиримую борьбу. Мы боремся с сексом каждый день. И в
такой позиции с ним боремся, и в другой боремся. И она, похоже, готова
погибнуть в этой неравной борьбе, но не сдастся никогда.
Я же стал уставать от дикости и изощренности в постели. Все чаше
хочется простого и понятного секса. Прийти вечером с работы, поужинать,
почитать или посмотреть телевизор, лечь в темноте в постель, нащупать
рядом теплое и живое тело, и тихо, не производя лишних движений, закончить
трудовой день.
"...Как все же трудно выбрать одну из существующих в сексе трех тысяч
пятисот восьмидесяти семи позиций. Постоянно приходится ломать голову.
Просто не секс, а Академия наук какая-то..."
Избавиться от нее я пытался разными способами. Но она оказалась
хитрее, чем я думал. Ей невозможно опротиветь ничем. Я напивался в лоскуты
- она, как ни в чем не бывало, взваливала меня на свои хрупкие плечи и
тащила до дому. В конец обессилив от неподъемной ноши, она бросала меня на
улице, и проклиная последними словами, делала вид, что уходит. Но я и не
думал расстраиваться. Как только ко мне начинала приглядываться
какая-нибудь добрая женщина, интересуясь, не надо ли мне помочь куда
добраться, она объявлялась тут как тут. И еще долго по окрестным дворам
разносились ее проклятия в адрес обнаглевших баб. Безобразие! Мужика на
пять минут без присмотра оставить нельзя!
"...А теперь встань кверх ногами и отпусти руки. Не бойся,
я же держу!.."
Ну вот, опять уронил ее на голову. Она, кстати, и виду не
подала, что больно. Ослаб я что-то за последнее время, надо будет
в выходные потренироваться со штангой.
Потом я сменил тактику и решил сделать все, чтобы быть
застигнутым врасплох ее мужем. Я наплевал на наш условный знак -
"женские трусики в окне" и врывался к ней в квартиру, зная, что
он точно там. Не давая опомниться, я хватал ее на руки, тащил в
постель и дико орал, кончая. Муж упорно не появлялся. Тогда я
начинал бегать в одной майке и носках по квартире, заглядывая под
все кровати и распахивая шкафы, изображая свихнувшуюся от желания
носиловать все, что еще движется, гориллу. Однако, что я ни
делал, ему не удалось застигнуть нас вдвоем. Куда она его прячет,
я так и не смог определить.
"...Так, эту грудь я беру в левую руку, а вторую... Стоп! Халтурщики,
они забыли написать куда девать вторую!.."
И ведь мне не к чему даже прицепиться. Она никогда со мной не спорит,
никогда не показывает свой характер. Я могу часами доводить ее намеками на
мои похождения с другими женщинами, ее молчание становится только упорней.
Но я-то вижу, как она до обморока ревнует меня ко всему, что не является
ею. Она ревнует меня к женщинам, мужчинам, животным, вещам и
воспоминаниям. Из ревности она отравила последовательно трех моих кошек. В
отмеску мне пришлось спустить в туалет ее любимую конарейку.
"...Ну а теперь походи по мне, а потом побудь моим одеяльцом..."
Как мне все-таки тепло под ней! Плутовка, она так приучила меня к
себе, что я уже давно разучился вырабатывать тепло, когда ее нет рядом. И
если она теперь перестанет греть меня, то я, возможно, просто окоченею и
умру.
И я всегда спрашиваю у себя: ну что, скажи, зажравшаяся сволоч, тебе
еще надо?! Какого еще ляда, упрямая скотина, тебе не хватает?! Посмотри
кругом! Ведь такие женщины на дороге не валяются. Ведь сдохнешь, лучше не
найдешь.
Тем не менее я собрал остаток сил и решил использовать последний мой
шанс, а именно, применить способ ящерицы.
Сначала я отбросил одно ухо, потом у меня выпал один глаз. Но она,
как ни в чем ни бывало, продолжала любить меня, утверждая, что так даже
лучше - у нее будет меньше конкуренток. Но я уже не мог остановиться, я
уже увлекся процессом распада. Нога долго волочилась, но в конце концов
отпала и она. Потери преследовали меня одна за одной. Все тело покрылось
гноящимися язвами и тогда я понял, что конец уже не за горами. Жить
осталось немного, и я решил посвятить остаток минут созданию бессмертного
творения, чтобы рассказать о ней. Она - все! Жизнь без нее бессмысленна.
Жизнь с ней все также бессмысленна, но зато много приятней. Она лишает
сил, которых становится бесконечно много. Она - Черная Дыра. Противиться
ее притяжению уже не в силах ничто, кроме, быть может, меня. Но и мне
осталось недолго. Скоро отвалится вот это, а сразу потом откатится голова.
И некому будет проснуться, чтобы облегченно вздохнуть и радостно возопить,
какой только нелепый ужас не приснится этой дурацкой башке!
Я вздрагиваю и просыпаюсь. Пошарив в темноте рукой, я с тоскливой
радостью нахожу ее рядом. Может, мне ее придушить? Нет, я успею это
сделать всегда. И с этой счасливой мыслью, я снова засыпаю.
Андрей Смирягин
СМЕШНОЙ НАРОД
Все-таки смешной народ, эти люди. Как в окно к ним с ветки не
заглянешь, так всегда что-то любопытное начнешь наблюдать. А то и какую
плохо лежащую вещичку пристроить понадежнее повезет. Кой черт они нам
нужны, я и сам не пойму, но быть обладателем такой ценности невероятно
льстит. Вот, например, недавно мне красивая брошь людьми подарена была,
так полстаи от зависти чуть не передохло. А досталась она мне при
обстоятельствах, которые до сих пор глубоко переживаются у меня внутри, о
чем сейчас и расскажу.
Нам-то, воронам, в общем на людей с высокого столба нагадить. Только
и пользы от них, что жрут неаккуратно - от голода с ними трудно помереть.
Но если хочешь кроме жратвы еще и радость себе доставить, изволь
потрудиться и проявить сноровку. Вот как я. Как только они себе большой
свет выключают и зажигают много маленьких, я на ветку, что поближе к дому,
усаживаюсь и за их поведением наблюдение веду.
В тот раз я облюбовал себе одно человечье гнездо. Он - красавец в
зеленой форме с кажанной портупеей, вся грудь в разноцветных железках. По
всему видать - важная птица. Она - само очарование: кудри, платьице,
походочка - не будь я пернатым, завидовал бы страшно. И ко всему еще
маленькая копия ее. У ребенка те же кудри, коротенькое платьице и личико,
увидишь только у ангелочка. Вечером они крутят ручку железному ящику с
музыкой и усаживаются за один стол, пожрать добытое за день. Самец что-то
весело рассказывает, а две его самки неумолкая хохочут - сам бы
рассмеялся, умей мой клюв такие трюки. Потом взрослая осыбь отправляет
своего птенчика спать в соседную комнату, и пока женщина убирает со стала
аппетитные остатки, он сидит склонившись над маленькой птичкой и о чем-то
шевелит губами.
Потом родители и себе большой светильник тушат и забираются в
постель. Тут я обычно, щадя свою стыдливость, отвожу взгляд. Конечно, если
и взглянешь иной раз, то только так, ради любопытства. Все-таки занятный
народ, эти люди. Простой процесс размножения они превратили черт знает во
что. Впрочем, к моему удивлению, когда я попробовал кое-что из увиденного
в стае показать, так вороны чуть с ума не посходили, а от предложений
дружить со мной отбою не стало. Но больше всего меня удивляло не это, а то
что остаток ночи они проводили в бесконечных разговорах, по-видимому о
чем-то важном, если их предпочитали даже сну.
Между тем с некоторого времени я стал замечать, что наблюдения за
милой семейкой веду далеко не один. Как-то перелетев с ветки на ветку, я
случайно заглянул в соседнее окно. Там лысый гражданин, выставив на
обозрение всему миру свой зад, прилепился к замочной скважине двери, что
вела в соседнее гнездо. Под утро лысина садилась за письменный стол,
доставала белый лист бумаги и с помощью обгрызаной палочки изрисовывала
его закорючками. Я замечал и раньше за людьми эту странную любовь к
корябанью черным по белому, но тогда смысл некрасивых каракуль показался
мне почему-то особенно отвратительным и зловещим.
Несколько дней спустя я опять прилетел к знакомым окнам. Когда они
окончательно угомонились, и я уже совсем было собрался и сам клюв уронить,
как здесь произошло следующее событие. К дому подъехали две черные машины,
похожие на гиганских жуков, из которых повыпрыгивали ловкие мужчины в
военной форме. Минуту спустя, впущенные лысым соседом, они уже нагло
барабанили в дверь разбуженной семьи.
Ну, подумал я, сейчас он им покажет. Ведь меня самого дохлыми крысами
не корми, дай только толпу хамов, покусившихся на мое гнездо, разогнать.
Помню, прошлой весной пока я за ветками для стоительства летал, несколько
залетных фраеров попробовали к моей дуре пристать, так до сих пор на
заднице перья отращивают.
Нет, смотрю, он и не думает клеваться. Покорно одевается, обнимает
ее, целует своего птенца и, сопровождаемый обнаглевшими чужаками, покидает
гнездо.
И что же я увидел неделю спустя. Я чуть не разбился насмерть,
свалившись с ветки, пока протирал глаза. В обществе моих птичек лысый
стервятник, как ни в чем не бывало, жрал сахарные куски, запивая их
дымящейся коричневой жидкостью. Ну где, скажите, совесть у этих куриц -
кормить чистейшим сахаром паразита, подло завладевшего правами на гнездо.
Хотя нет, на птенца я грешу зря. Девчонка таки задала мамаше в середине
вечера хорошую трепку пера, за что и была тут же отправлена шлепками по
заду в постель.
Бедняжка в одиночестве так плакала, так убивалась, что ее сахаром
обжирается грязный вор, что мое сердце просто разорвалось на мелкие
клочки. Не знаю, какое видение мне пришло, но я вдруг увидел в сжавшемся,
подрагивающем от рыданий теплом комочке собственного детеныша. А у меня,
как у всякой удачливой вороны, по тайникам не то что паршивый сахар, рахат
лукуму сыскать можно. Через мгновение я уже спланировал к ее окошку и
осторожно постучал клювом по стеклу, в котором держал засахаренный орешек.
Она сначала, как все лишенные нашего острого глаза, долго соображала
откуда идет звук. Но скоро ей все же хватило ума вглядеться в темень окна.
Я и раньше не был высокого мнения об умственных способностях людей, но
здесь совсем разочаровался, пока она трясла головой, терла глаза и
отганяла видения. Наконец она поняла очевидную даже для самой разбитой на
голову вороны вещь, что я великодушно предлагаю пожрать ей невероятно
вкусную пищу.
Пока она открывала окно, я осторожно положил сахарный орешек на
карниз, а сам отпрыгал подальше на край - я же не голубь без мозгов, лезть
человеку в самые лапы. Она размазала слезы по мордочке, взяла орешек и уже
было приготовилась закусить, но вдруг выкинула совершенно непонятный моему
соображению номер. Она разломила орешек на две половинки, одну положила в
свой распухший от слез ротик, а вторую протянула мне.
Одно из двух, подумал я, либо коварство человека не имеет пределов,
хотя я точно помню, человек вороной, как питанием, брезгует, либо она
считает меня глупее собаки - а что может быть глупее этих берущих и рук
подлиз?!
Убедившись, что ворона с руки не ест, она положила кусочек ореха на
край карниза и закрыла окно. Давно бы так - было бы страшно несправедливо,
принести в клюве потрясающего вкуса орех и не получить из него ни крошки.
На следующий день я как всегда таскался по помойкам, в поисках чего
поклевать, и вдруг по округе прокатился грай с вестью, что где-то из
своего гнезда выпал человек. А мы, вороны, страсть как обожаем всякие
происшествия - никогда не знаешь, что бог тебе пошлет в суматохе. А тем
более такое - человек, вообразивший, что он может безнаказанно летать, как
самая настоящая птица.
Чем ближе я подлетал к месту происшествия, тем сильнее меня
охватывало странное беспокойство. Оказалось, что какой-то чудак выпрыгнул
из того дома, где жили мои знакомые. Дерево, с которого я обычно вел
наблюдения, было облеплено ревущим вороньем. С ходу сбросив с самой
удобной для наблюдений ветки наглый молодняк, я, похолодев изнутри, увидел
всю картину происшествия.
Внизу, в окружении безмолвно застывших людей, лежал мой птенчик.
Крови почти не было, но смотрящие куда-то в бесконечность неба глаза
говорили, что лечить там уже нечего. Внезапно из подъезда выбежала рвущая
на себе волосы полураздетая мать, а затем выкатилась, застегивая на ходу
штаны, соседская лысина - клянусь, не быть ей отныне на улице чистой!
Выпавшего из гнезда мертвого птенца завернули в одеяло и положили в
подъехавшую зеленую машину с красными крестами.
Я взглянул на распахнутое окно ее комнаты. И здесь я увидел этот
завораживающий блеск. В самом углу карниза в выемке от выпавшей штукатурки
лежала необычно красивая брошь. Я не успел подлететь, как из окна
выглянула лысая башка этого стервятника соседа. Не заметив брошь, он
совершенно по-хозяйски захлопнул окно и задернул шторы. Все-таки страшно
смешной народ, эти люди. Не правда ли?
Андрей Смирягин
ТЕОРЕМА ПИФАГОРА
Я вам еще не рассказывал, как я попробовал найти себя в качестве
преподователя математики. О! Это презанятный опыт.
Раньше мне и в голову не могло прийти, что если ребенок сидит в
классе спокойно больше пяти минут, то есть: не горланит песни, не втыкает
кнопок в зад соседа и не пытается завязать в узел металлическую ножку
стула - то значит он или смертельно болен, или готовит вам такую гадость,
о которой вы, в вашем розовом детстве, и помыслить не посмели бы.
Вы скажите, что я преувеличиваю. Отнюдь! И чтобы доказать вам это,
приведу в пример пару самых обычных уроков математики, скажем, в восьмом
классе.
Урок я, как всегда, начинаю с маленькой контрольной, чтобы
утихомирить ввалившуюся в класс орду диких кочевников. И как всегда без
толку. Женская половина класса устроила соревнование на самое красивое
признание в любви, а мужская вместо контрольной сдала на листочках
анонимные угрозы, встретить в темном переулке и оборвать руки, чтобы не
задавал таких сложных задач.
Приступаю к устному опросу. Что у нас сегодня? Теорема Пифагора.
Бедный Пифагор! Тут выясняется, что эти варвары куда-то снова спрятали
мел.
"Кузякин, сходи, если тебе не трудно, попроси в соседнем классе мел.
Но только одна нога здесь, другая там. А пока Ногоглазова выйдет к доске и
расскажет нам теорему Пифагора.
...И долго мы будем так стоять, Ирина? Что же ты молчишь? Я понимаю,
Пифагор был очень плохой человек, да что там плохой, он был форменный
негодяй - он придумал такую сложную теорему. Я знаю, ты ее никому не
расскажешь, даже под страшной пыткой. Эту тайну ты унесешь с собой в
магилу.
Вот, дети! Посмотрите на эту девочку. Теперь можно быть спокойным за
нашу разведку и партизанское дело. Пусть рыдают и рвут на себе волосы
враги, им не добиться ответа. У страны еще есть настоящие герои!
Садись, Ногоглазова, и пусть тебе будет стыдно. Ходкина, пожалуйста,
выйди к доске и изложи нам эту замечательную и простую теорему. Как! И ты
туда же. Стыдно, Маша, не знать теоремы Пифагора. Ты же будущая жена и
мать. И не надо мне строить прекрасных глаз. Получи свои два и иди на
место. Думаешь, если красивая, так можно не учить математических теорем.
Только не надо на меня надвигаться и томно вздыхать. Я останусь
непреклонен. Вот, получи свои три, и больше, чтобы этого не было. Ну это
уже слишком - целовать учителя в шеку. Меня же все равно не разжалобить.
Забирай свою четверку и помни, что в следующий раз я буду беспощаден.
Зачем ты берешь мою руку и кладешь себе на грудь? Я все равно не поставлю
больше заслуженного. Вот, кстати, твоя заслуженная пятерка, и скажи маме,
что через неделю ты едешь на олимпиалу по математике.
Козлов, пожалуйста, вынь палец из носа и отвечай. Что? Не можешь
отвечать. Палец застрял. Зачем же ты его так глубоко засунул? Сидоров, ты
- самый здоровый в классе, помоги Козлову вытащить палец. Осторожнее,
парту не сломай. Ладно, оставь палец Козлова в покое - на перемене всем
классом дернем - и расскажи нам теорему этого несчастного Пифагора сам.
...Так! Вы сегодня что, сговорились, вывести меня из себя? Не выйдет.
Я не из таких, кто будет с вами нянчится. Я заставлю вас выучить теорему
Пифагора. Она будет преследовать вас всю оставшуюся жизнь. А когда у вас
появятся дети, вы будете рассказывать им теорему на ночь, как страшную
сказку.
Ну слава тебе! Нашелся один единственный умный человек во всем
классе. Посмотрите все на одинокую, как березка, руку Вайсблата.
Посмотрите на гордость и пример нашей школы. Посмотрите на это бледное,
изможденное лицо. Встань, Сева. Ах ты уже стоишь. Тогда сними очки и
покажи всем лицо будущего академика.
А теперь выйди к доске и... Ах да, у нас же нет мела. Кстати, где,
скажите мне, до сих пор ходит Кузякин с мелом? Я не могу продолжать урок.
Этого мальчика только за смертью хорошо посылать - никогда не умрешь.
А пока посмотрите на довольное, распираемое жизнью лицо Сидорова.
Встань, Боря. Тебе, кстати, пора бы уже и побриться. Посмотрите на лицо
будущего кутилы и прожигателя жизни. А что, скажите, еще останется делать
человеку, который до сих пор не знает теорему Пифагора?
Кстати, Сидоров, зачем ты вчера после уроков бил Вайсблата? Что ты
говоришь! Ты его не бил, ты бил Козлова. А почему от вашей драки пострадал
один Вайсблат? Ах ты бил Козлова Вайсблатом..."
От моего гнева детей спасает только звонок с урока. Какой все-таки
великолепный, какой мелодичный звук! Симфония, соната и романс для
измученного слуха учителя! Бах, Бетховен и Чайковский вместе взятые!
Спешу в учительскую. Там все смеются новой шутке учителя физкультуры:
"Хороший ребенок - это мертвый ребенок". Пришла мама Паши Козлова. Я ее
вчера вызывал. Как честный человек, я не могу врать, но женские слезы
могут вить из меня веревки. "Ваш Паша, - говорю я ей, - очень способный
ребенок. Вот, например, вчера дети закрыли в школьном сейфе Севу Вайсблата
и где-то потеряли ключ, так ваш Паша с помощью какой-то проволочки за пять
секунд освободил несчастного. Очень способный ребенок. Далеко пойдет. А
вчера вообще произошло ЧП. Куда-то пропала сумочка завуча со всей
зарплатой. Вся школа ринулась искать сумочку, а нашел один ваш сын. Правда
зарплаты там не оказалось. Но ведь нашел. Настоящий Шерлок Холмс. Сразу
видно, что свою судьбу мальчик накрепко свяжет с органами внутренних дел".
Мама уходит счастливой. Ее сменяет папа Ногоглазовой. И он еще
спрашивает, какие претензии я имею к его дочери! "Во-первых, она ничего не
хочет учить. А во-вторых..."
Не успел я договорить, как был взят за горло мертвой хваткой
папы-громилы. "А во-вторых, - продолжаю я бесстрашно, - ...и правильно
делает". Мертвая хватка любящего родителя слегка ослабла, но не до конца,
и я продолжаю тонко аргументировать. "Скажите мне, ну зачем, зачем
современной девушке эти вредоносные катеты и гипотенузы? И без того
развелось разных Пифагоров! Наизобретали, паразиты! Весь мир скоро взлетит
на воздух к чертовой матери!" Я был милостливо отпущен, но меня уже было
не остановить. Под аплодисменты собравшейся вокруг детворы я заклеймил
зарвавшуюся науку и торжественно объявил, что отныне отказываюсь задавать
уроки на дом.
Папа ушел счастливым. Однако, какой нервный нынче родитель пошел. Вот
еще один приближается. Я заранее становлюсь в позу боксера. "Вы Сидоров?
Только что из Канады. Специально прилетели, чтобы справится об успехах
Бориса. Да вы правы, мало у нас родители уделяют внимания детям. Все
разъезжаем по заграницам. Где я был? Нигде. Это я так, в общем смысле
говорю. А о детях, о своем будущем подумать некогда. Уже присмотрели
колледж в Штатах? И правильно. В Штатах оно и верней, не чета нашим
задрипанным университетам. Швейцарские часики? Ну что вы, спасибо.
Конечно, у него бывают недоработки, но я и так собирался выводить пять в
году."
Папа уходит счастливым.
Звонок на урок. Какой неприятный и отвратительный звук. Похоронный
марш звучит веселее и оптимистичнее.
Второй урок, как обычно, начинается с разбирательства.
"Сидоров, вы опять с Козловым издевались над Вайсблатом. В чем дело?
Мне надо каждый день вызывать ваших родителей в школу? Понимаю. Вы всего
лишь испытывали на прочность его новый кожанный портфель. Тогда почему
вместе с портфелем из окна выпал и сам Вайсблат? Как, как! Отцепить не
успели.
Сева, и после этого ты даешь Сидорову списывать? Я понимаю, что в
душе он добрый и... Ах вот оно, в чем дело! Он расплачивается валютой.
Какие вы все стали меркантильными. Мы такими не были. Мы ходили в походы,
пели песни у костра и собирали металлолом бескорыстно.
Сидоров, а почему от тебя снова пахнет сигаретами? Я обещал твоему
отцу, что на моих уроках ты курить не будешь. Ты и не курил?! А откуда же
запах? Запах перешел к тебе от Ходкиной. А зачем ты целуешься с девочками,
которые курят? Разве мало вокруг хороших некурящих девочек? Вот, например,
Тоня Лукина. Я спрашиваю тебя, почему ты не целуешься с Лукиной. И
отличница, и тихая, и
...Поділитися у соцмережах
