Жанр: Юмор
Рассказы
... успел
увидеть, как второй отшатывается от нее с грязной руганью, прижимая
ладони к лицу. "Молодец, девочка" - мимоходом подумал я, краем глаза
наблюдая у нее вариант стойки "кошка, защищающая своих детенышей".
Крикнуть бы ей "беги", за минуту авось не замесят, а там видно
будет. И в догонялки можно будет поиграть... но ведь только она
не побежит - я был уверен в этом. Ни за что. Мотнул головой,
вытряхивая из нее лишние мысли и нарастающий звон, переключился
на кепчатого. Падая, я отпустил его, и он тоже поцеловался с
асфальтом. Теперь он бодро вставал - брюки в пыли, морда искажена
злобой. Кепки уже нет, надо лбом - грязно-рыжие вихры. Что же с ним
делать - такого амбала просто так не завалить, он тяжелее меня кило
на сорок... По глазам, решил я, и пальцы сложились в "лодочку". Ну
давай, падла, кидайся...
Между тем выражение на его физии изменилось - он испуганно
смотрел куда-то через мое плечо. Старый прием, кого на блесну
ловишь, рыжий ублюдок? Второй отнял руки от лица... Хорошо иметь
длинные ногти, молодец Оля. Но задача осложнилась - теперь их
было двое, и я дернулся влево, пытаясь закрыть ее от обоих.
Цап-царап - это хорошо, но только на один раз. Второй, продолжая
ругаться, качнулся мне навстречу, но кореш сгреб его за плечо,
вякнул что-то - и они с космической скоростью вдарили бегом по
тротуару, уже через пару секунд растворившись в промежутке
между домами.
Только тогда я оглянулся. Вот те на - нет, определенно по
крайней мере на сегодня я временно стал экспертом в удаче: от поворота
к нам медленно ехал милицейский газик со включенными фарами. Как
загипнотизированные, мы стояли и смотрели на приближающийся
автомобиль.
- Поздно гуляете, - сказал мне из окна белобрысый милиционер,
совсем молодой, может на пару лет меня старше. По-моему, он был
здорово пьян.
Я ничего не ответил, и похоже, поступил правильно. Газик так
же медленно проехал мимо.
- Сволочи, - с глубинной, нутряной ненавистью негромко бросила
Ольга вслед удаляющимся стоп-огням, сжимая мой локоть.
- Ерунда, - сглотнув, отозвался я, - больше не сунутся...
- Ты не понимаешь, - сказала она, увлекая меня через дорогу, -
те, что в машине - много хуже тех, что убежали.
Пришел "отходняк" - всю дорогу до Олиного дома меня мелко
трясло, я нервно оглядывался по сторонам - она же, наоборот, шагала
ровно и спокойно, задумавшись о своем.
Ухо ломило, оно наверняка покраснело и распухло, в голове
тихонько звенело. Хорошо он мне врезал... Кастетом, что ли? Вряд ли,
кровь бы была... да и не встал бы я после кастета, скорее всего. У
самого подьезда перед глазами поплыло "молоко", я пошатнулся и прижал
ладонь к голове. Неужели сотряс? Хреново...
- Ты что? Голова, да? - очнулась Оля, с неподдельной, искренней
тревогой вглядываясь в мои мутнеющие глаза.
- Порядок, - с трудом разлепляя губы, выдавил я, - ну что, в
подъезде с тобой авось ничего не случится... пока, я пойду...
- Куда это ты пойдешь? - изумилась она, - ну-ка стоять! То есть
что я говорю - пошли ко мне!
- Неудобно, - отвечал я, уже плохо соображая.
- Я тебе дам неудобно! Ну-ка вперед!
Невзирая на мое слабое сопротивление, она втащила меня по лестнице
наверх, накормила какими-то таблетками... "А что это?" - "Глотай! Небось
не отравлю...". Возник откуда-то лед в полиэтиленовом мешочке, прижался
к пылающему уху. Сразу стало гораздо лучше.
Когда зазвучала тихая музыка, я решил было, что у меня глюки -
но быстро убедился в наличии вполне прилично работающего мага на
холодильнике. "Когда я засну, снова буду один под серым небом
провинций...". Я тихонько подпевал, стараясь не потревожить дремавшую
в черепе боль.
- Нравится "Нау"?
- Моя любимая группа, - механически ответили губы. Я был там -
под серым небом провинций и слышал ночные крики - "возможно, это
сигнал"...
- Да? - немного удивилась Оля, - моя тоже...
И исчезла ненадолго за дверью, вернулась с прозрачной емкостью.
- Давай по одной, - залихватски разлила по рюмкам.
- Да ты что - таблетки, с алкоголем - травануться можно.
- Пей, я лучше знаю...
"А, все одно помирать когда-нибудь" - подумал я и опрокинул
рюмашку. Напиток походил на дорогую водку - шел мягко, легко, не
драл горло. При всем при том в нем угадывались нехилые градусы.
- Уфф... спирт? - поинтересовался я.
- Угу... медицинский. Разведенный. Вот, заешь.
- Хорошо идет, - пробормотал я, прожевывая.
- Еще бы. Эта пойдет еще лучше ( бульк-бульк ). Между первой
и второй - перерывчик небольшой. Вздрогнули...
- Ну ты даешь - изумленно воззрился я на нее, - я начинаю
думать, что ты из анонимных алкоголиков. Так спирт хлестать, да
с присказками... Как там дальше - бог любит троицу, конь о четырех
ногах, звезда о пяти концах... шесть... ног у таракана? Семь цветов
в радуге... Но про радугу уже обычно под столом. Спаиваешь меня,
что ли?
- Чудак, - смеялась она, - когда спаивают, не пьют наравне.
Я себе наливаю ровно столько же. Или ты не выдюжишь супротив
слабой женщины? Ам!
- На "слабо" берешь? "Слабая женщина"... - и я выпил тоже, -
видел я, какая ты слабая...
- Видел? - и она лукаво щурилась, - ничего ты не видел...
Бог любит троицу.
- Стоп, - она уперлась мне в грудь пальцем, - тебя дома
потеряют. Нужно позвонить...
Я посмотрел в окно. Темно-сиреневый цвет неба уже перешел
в черный. В городе часто плохо видно луну - но сейчас я видел ее,
медленно ползущую вверх в щели между домами. Бледно-белую, большую.
- Оп-па! Как же я домой пойду? Троллейбусы уже поди не ходят...
- Максим... - ласково сказала она.
- Что?
- Ты на редкость тупой, - добавила она ничуть не менее ласково.
- П-почему?
Конь о четырех ногах.
Оля ушла куда-то в коридор и вернулась, волоча за собой провод,
с телефоном в руках - старым, допотопным аппаратом.
- Звони.
- У т-тебя есть телефон? Что ж ты мне... мне голову морочила?
Я тебе сказал бы свой...
Звезда о пяти концах. Звезда... Звезды за окном, маленькие
неяркие городские звезды.
Закусывать не стал. Гудок, гудок.
- Мммама?
- Ты где шляешься, уже за полночь - что я должна думать?
У меня из-за тебя спина разболелась...
- Ты не б-беспокойся. Мы тут с ребятами...
- Ты пил, что ли?
- Ну, п-пил. А что?
- Потом поговорим.
Биип, биип, биип...
- Сколько там, говоришь, ног у таракана? - спросил я Ольгу,
поднимая свою рюмку.
Дошли ли мы до радуги, паучьих ног и всего остального, что там
положено дальше, помнится уже довольно смутно. Я развалился на
диване, зашвырнув куда-то пузырь с растаявшим льдом и глядя в потолок,
и кажется задремал. Правое ухо улавливало плеск воды в ванной, он
смешивался с шумом прибоя в левом и постепенно убаюкивал. Магнитофон
тем временем подавился "Непорочным зачатием" и замолк. Тихо так
стало, спокойно...
Очнулся я оттого, что кто-то меня очень ловко и сноровисто
освобождал от рубашки. Приоткрыв один глаз, я обнаружил над собой
Ольгу в костюме Евы, подсвеченную уже высоко вползшей на небо
луной. Стало понятно, что я еще не вполне проснулся.
- Уйди, глюк - сказал я ей.
- Ах, так? Мы не спим, значит, прикидываемся? - немало ни
смущаясь, прошептала она, и рубашка отправилась за пакетом.
- Ты нереальна, - объявил я Ольге, - все не может быть так
хорошо. И кино, и уроды эти на остановке, и менты - все как по
заказу. Так в жизни не бывает...
- Бывает, - сказала она, - и я тому живое и... - стягивая с
моих непослушных ног джинсы, - неопровержимое доказательство.
И, схватив меня за нос:
- Ну-ка, скажи еще раз "так в жизни не бывает".
Пришлось сказать. Получилось очень гнусаво и забавно. Она
негромко смеялась в кулак, и начало биться чаще обычного сердце, и
стало холодно спине...
Я стремительно трезвел. Все смешалось в моей бедной голове -
Фрейд и Юнг, Ди Снайдер и книжки попроще. Она сидела рядом и водила
пальцами по моим ребрам.
- Какой же ты худющий, - качала головой.
- Ты тоже не толстая, - прошептал я и провел двумя пальцами
линию от ямки между ключиц до низа живота. Она поежилась, хихикнула.
- Щекотно. У тебя пальцы холодные.
- Это потому, что я сплю, - объяснил я ей, - а смерть и сон суть
одно и то же...
Она нахмурилась.
- Спишь, значит?
И затрясла меня, укусила за ухо.
- Эй-эй, все - задыхаясь от смеха, отмахивался я, - все, верю...
Ее лицо нависло над моим, загораживая луну, небо, мир. Глаза
казались огромными и блестели.
- Знаешь, как эскимосы здороваются?
- А? H-нет...
- Они трутся носами - вот так... Здгаствуй...
- Здравствуй - прошептал я одними губами... - здравствуй, Ольга,
хэлло, Ольга...
- Можно нескромный вопрос? - прошептала она в мое ухо,
вытягиваясь рядом.
- Можно. Только не в это ухо - оно ничего не слышит.
Оля перелезла через меня и ткнулась носом в другое ухо.
- Можно?
- Давай...
- У тебя девушки раньше были?
Я нахмурился, подсчитывая.
- Если три... нет, четыре раза целовался - это считается?
Она боднула меня.
- Не считается!
- А сколько считается?
- Сколько? Десять! Триста! Милл... м-м-м...
Если существует рай на земле - его маленький филиал был в
ту ночь под светом луны в кухне этой типичной хрущевки, на старом
диване, пахнущем мылом и пылью. "А еще эскимосы... м-мосы... ммиау!"
Скажут - он говорит высоким слогом о простых вещах... Нет. У меня была
потом возможность сравнить - и рядом не стояло. То есть - не лежало.
Да ну на фиг...
Проснулся я от сильного запаха табачного дыма, и некоторое
время не мог понять, где нахожусь и что делаю на диване в чем
мать родила. Голова гудела. Наконец я сфокусировал взгляд и увидел
Ольгу, сидящую в коридоре на стуле, с дымящейся сигаретой в безвольно
опущенной руке. Голова тоже устало опиралась на руку, рука - локтем
на покрытое халатом колено. Под ненакрашенными глазами легли тени.
Я приподнялся, потянулся рукой за штанами.
- Ты что, куришь? - спросил вполголоса.
Она посмотрела на меня. Попыталась улыбнуться.
- Вообще-то нет. Только когда ширнусь...
- Не ври, плохо получается. Что случилось?
- Да бабке совсем плохо... вот, скорую вызвала.
Скрипя зубами, я натянул трусы, штаны, рубашку. Подобрал с пола
неведомо как вывалившуюся записную книжку.
- Я их встречу?
- Да они знают. Не в первый раз.
Я упал обратно на диван, потер лоб.
- Уфф...
- Там еще спирт остался, в бутылке.
- Тпрр... Не хочу.
- Как голова, ухо? Можем, тебя им заодно покажем?
- Фиг два... еще залечат.
Под окнами затормозили. Оля встала, пошла ко входной двери.
Я протянул руку к магнитофону... передумал, сел на стул и стал
смотреть в окно. Медленно-медленно начинало светать. Часа четыре
утра. Елки-моталки, столько всего за один день.
Слышно было, как люди в белом поднимаются по лестнице. Ольга
открыла, не дожидаясь звонка. В коридоре висело зеркало, и я увидел
в нем входящих - старушку-врача с восковым лицом трупа и молодого
черноусого парня, похоже фельдшера. Затопали в коридоре, хлопнули
входной дверью, отворили внутреннюю. "Сюда... Не разувайтесь...".
Топ-топ-топ. Оля ушла с ними, закрыла за собой дверь.
Я все-таки поставил музыку, очень негромко.
"Тот, кто дает нам свет.
Тот, кто дает нам тьму.
Но никогда не даст нам ответ
На простой вопрос - почему?".
Под тоскливо-магнетический голос Бутусова время текло
незаметно. Сидеть, привалившись спиной и затылком к шершавой
стене, было легко... И когда в коридоре снова затопали, засопели -
я удивился "Так быстро?". Кассета еще не успела отмотаться и в
один конец...
- Девушка, ну какая больница? - усталый, приглушенный голос
врачихи , - она же умирает, это и слепому видно. Ее у нас просто не
возьмут, и что делать?
Неразборчиво.
- Ну приступ снять... ну еще туда-сюда... вызывай, если опять
будет синеть.
И показала глазами, я хорошо видел это в немытом зеркале -
"Или не вызывай".
Ага. Тебе-то что, старая карга. Тебя по знакомству оставят
умирать в палате, протянуть лишний месяц - будут колоть всякую
дрянь по десять кубиков, делать кислородную маску, интубацию или
как там называется эта игла с проводками в вену... Может быть,
даже вытащат c того света раз или два.
Старушенция ретировалась, а черноусый задержался. Прополз
взглядом белесых, слегка навыкате глаз по хрупкой фигурке Ольги,
привалившейся к косяку. Сказал по-хозяйски:
- Не скучаешь, красна девица? А то я могу после дежурства и
заглянуть.
- А? - очнулась от своих мыслей Ольга. Я бесшумно встал со
стула, поморщился при мысли о том, что нужно выходить на свет.
Сунул руки в карманы, подумал о неприятном...
- Навестить, грю, могу. Не скучно одной-то?
- А я не одна, - отвечала она с ноткой гордости. И как
подтверждение ее слов, из кухни выплыл Макс-с-Похмела собственной
персоной. Жуткое зрелище, в зеркало я старался не смотреть. Наверное,
взгляд у меня был довольно злобный, потому что фельдшерина без слов
канул в дверной проем. Ольга щелкнула замком и села - нет, упала прямо
на пол, привалилась спиной к двери.
- Козлы, - выдохнула устало и безнадежно.
Я сел перед ней на корточки. Протянул руку, убрал с лица
закрывающие его волосы.
- Кто?
- Все... особенно этот усатый баран.
"Козел - баран"... Я улыбнулся.
- И я?
Оле очень полезно было смотреть в мои глаза - ей сразу, тут же
становилось ощутимо лучше. Улыбка растянула губы, и она тоже протянула
руку к моему лицу.
- Ты страшилище...
- С этого надо было начинать, - сказал я, - как человек
выглядит по утрам - немаловажный элемент взаимоотношений. Хоть раз
обязательно надо увидеть - иначе образ будет неполный.
- Ничего не поняла, - сказала она, - то же самое, только
помедленнее.
- Если коротко - нечего тут нежится под дверью. Обопрись о
руку... вот так. В сущности, еще довольно рано... можно еще, -
тут я очень натурально зевнул, - еще хорошенько поспать.
- Сейчас... к бабке только загляну, на секунду.
Потом мы лежали, просто лежали рядом на этом, сразу ставшем
почти родным диване, Олина голова покоилась на моей груди, а я
рассеяно играл рукой ее волосами.
- Ты знаешь, - взбрело в голову, - у тебя роскошная шапка
волос!
- Льстец - сонно пробормотала она, - Карнеги из подворотни...
- Ну, почему же из подворотни? Напротив, из самых что ни на
есть лучших слоев общества. Взять, к примеру, моего деда...
Через пять минут она сладко спала. Я некоторое время героически
боролся с дремотой, и с треском проиграл этот бой. Тем более, что
это было приятно.
Циники говорят: душа - это желудок. Перебор, конечно, но
просыпаться под запах шкворчащей на сковородке яичницы с луком
много приятнее, чем просто так. А наворачивать эту самую яичницу
за обе щеки - еще лучше.
- Ы какуа у ффос вводна пгрррма?
- Ныкакуа - скалилась она с той стороны стола, - прожуй сначала,
чревовещатель...
Готовить она умела - факт. И такой талант пропадает...
- Ммм... и какая у нас сегодня программа? - переспросил я.
- Программа? - она задумалась, - а у тебя дел на сегодня разве
никаких нет?
Я вызвал перед мысленным взором длинный список, помедлил чутьчуть
и послал его на фиг. Но две строчки никуда не делись, только
вспыхнули красным.
- Твоя правда, - с сожалением сказал я, - мне определенно
нужно проехаться сегодня до университета. Бумажная возня с поступлением.
Но я вернусь - как только, так сразу!
- Валяй, - сказала она, - я буду ждать...
- Я скоро, - бросил я через плечо, уходя.
Но скоро не получилось. Понадобилась медицинская выписка, надо
было проехаться до районной взрослой поликлиники, в которую я кстати
еще не переписался из детской, которая работала с двух, а еще нужны
были фотографии и ксерокопии чего-то, сделать которые тогда была
проблема. Трясясь в троллейбусе из одной очередной точки в другую,
я беспощадно корил себя за то, что не взял Ольгиного телефона - и
ведь вспомнил про это, вспомнил на полпути к остановке, но возвращаться
не стал. Дурацкие суеверия, пережиток прошлого - но я так боялся
спугнуть неожиданно привалившее счастье...
В общем, когда дым рассеялся - небо стало набирать знакомый
сиреневый оттенок, вечерело. Я заехал на несколько минут домой,
наскоро перекусил, наплел чего-то и рванул до Олиного дома. На этот
раз дом искать почти не пришлось. Я поднялся, позвонил в дверь...
тишина. Потоптался, позвонил еще. Пожал плечами, и уже почти шагнул
на ступеньку, ведущую вниз, как дверь открылась, и из нее выпала
Ольга - мне пришлось подхватить ее, чтобы она не упала. Плечи ее
содрогались от беззвучного плача.
- Ты чего? - оторопел я.
- Негодяй... где ты... где ты ходил так долго?
Мои глаза сузились - на секунду.
Искренне. Она говорила искренне.
- Так вышло, - удивленно бормотал я, втаскивая ее, висящую
на моей шее, внутрь, - подумаешь, немного задержался, чего рыдать?
Она сидела на табуретке и размазывала по лицу тушь. На столе
стояло что-то, совсем еще недавно, днем, бывшее вкусным обедом, а
сейчас основательно потерявшее товарный вид.
- Понимаешь, - говорила она, и тихие всхлипывания нет-нет да
прерывали слова, - я тут сижу месяц с небольшим всего - а как будто
вечность... длинные, пустые дни. Ничего не происходит. Раньше еще
бабка могла говорить, теперь уже только хрипит. Ночами вдруг так
страшно становится... и тут ты ушел и нету. Ерунда всякая в голову
лезет. Я вообще-то не плакса... но накопилось, похоже. Не обращай
внимания.
Только сейчас я заметил, что на ней надето что-то похожее на
вечернее платье.
- Ну хватит, - я протянул руку к ее лицу и кончиками пальцев
размазал по скулам слезинки из уголков глаз, - я же здесь, я пришел.
Не плачь...
- И верно, - она улыбнулась сквозь засыхающую на лице влагу.
- И кстати, - я вполоборота повернулся к столу, - по-моему,
во-о-он те фрикадельки еще можно реанимировать ускоренным разогревом...
Меркантильно, зато действенно. Занявшись знакомым делом, Оля
быстрее успокоилась и вошла в норму. Через несколько минут мне даже
удалось добиться тихих переливов серебристого смеха. Есть хотелось
не очень, но пару тарелок я очистил на "ура". Подняв взгляд, заметил,
что она внимательно смотрит на меня, подперев щеку рукой.
- Тебе надо сниматься в кино, - предложил я, - в "Калине
красной, часть вторая". Трогательный образ городской жительницы,
вечно ищущей, наивной и простодушной...
Она толкала меня в плечо.
- Это кто тут простодушная? Это я простодушная? Да еще "вечно
ищущая...". Ах ты трепло...
Я мурлыкал про себя. Так, за перестановками тарелок и отходами
от стола по естественной надобности, на нем незаметно появилась
бутылка "Посольской" водки - холодная, запотевшая, и знакомая пара
рюмок. Оля уже приготовилась налить, когда я накрыл свою рюмку
ладонью.
- Не хочу сегодня пить, - и посмотрел ей пристально в глаза, -
мне это не нужно... и ты лучше не пей.
Бутылка повисла в воздухе. Она усмехнулась, как-то очень взросло.
- Я-то обойдусь, а вот для тебя это может быть кстати. Уверен,
что не будешь?
- Уверен.
- Как хочешь...
Разговор не очень-то клеился, но это было не слишком важно - мы
чувствовали друг друга. Скоро она уже сидела у меня на коленях ( блин -
тяжелая! ), и мы медленно, неторопливо целовались. Какая, к лешему,
"Посольская"? Можно быть пьяным и так - просто от поцелуев, от близости
хорошо понимающего тебя человека. От того, что _нашел_.
- Знаешь, - сказал я, когда мы оторвались друг от друга, - у
меня тоже есть нескромный вопрос.
- А я знаю, какой... - играя в смущение, отвечала она.
- И какой же?
Она зашептала мне на ухо. Вот заигралась - мы же одни. Если не
считать...
- Я угадала?
- Ну, в общем... да.
Переливы тихого смеха.
- И какой же ответ?
- А ты сам как думаешь?
Осторожней, Макс, осторожней. Не обидеть бы.
Я посерьезнел, и медленно улюбка сползла и с ее лица тоже.
- Я думаю, ответ - "да". Я думаю, даже - не один.
- Знаешь, - отвечала она тихо, - я ведь не обязана тебе ничего
рассказывать.
- Конечно, - отвечал я, - не обязана. Но я не обижусь, если
скажешь.
- А ты так хочешь знать? Ну, я тебе скажу - двое. Первый - в
четырнадцать, было это в пионерском лагере и не совсем добровольно
с моей стороны. Второй...
- Извини.
- Нет уж, теперь я договорю. Второй был в шестнадцать - высокий,
красивый, с длинными патлами. Цветы читал, стихи носил... Тьфу ты -
ну, наоборот? На Томаса Андерса был похож. Добился своего - и свалил.
Типичный козел.
- Прости - я не хотел...
- Ничего, Максим , - ей почему-то нравилось выговаривать
имя полностью, - ничего... - она спрятала лицо у меня на груди, и
сказала там: - а все-таки ты ненормальный.
- Почему?
- Глаза у тебя... то пустые-пустые, а то - как угли.
Я улыбался.
- И еще - жара на улице под тридцать, а ты в черной куртке
шастаешь. Хоть здесь бы снял...
- И то правда, - ответил я и снял куртку. С нее началось, но
ей не закончилось. Потом мы опять общались с диваном, и Оля, опираясь
рукой на мой живот, просто сказала:
- Как хорошо, что ты есть, и сейчас тут со мной. Вот повезло,
что встретились...
Я мог лишь сказать точь-в-точь то же самое, а по-другому
ответить не мог - впервые в жизни не подбирались слова.
А потом они, слова, стали на некоторое время не нужны.
Кто-то говорил мне, что нет лучше музыки для любви, чем "Битлз".
Он явно не пробовал "Наутилус".
Утром... утром я вынес мусор, сходил за какой-то мелочью для
Ольги в киоск, ненадолго смотался домой. Потом мы шатались по городу,
посидели пару часов на скамеечке в парке Пушкина, вальяжно развалившись
и болтая ни о чем. Сьели мороженое по пути к "Уралу". Посмотрели пару
раз "Узника", и еще какую-то дребедень. На этот раз уходили из зала
последними, обнявшись как брат и сестра. До ее дома доехали на
троллейбусе - принципиально. Я сходил на асфальт, как коммандос во
вьетнамские джунгли... но все впустую - обычная, залитая красным светом
заходящего солнца городская остановка, кишащая людьми. Подал ей руку -
но она спрыгнула, опершись на плечо.
Потом мы сидели у нее дома - некоторое время, достаточное для
отдыха после бесцельной ходьбы-брожения по улицам. Сидели, взявшись
за руки и касаясь друг друга лбами. Уже ничего не нужно было говорить.
Я был счастлив... мне казалось, что так будет всегда и еще много будет
таких вечеров.
Спал я дома - крепко, как покойник. Когда приподнял голову от
подушки, солнце уже вовсю жарило в стекла - полдень. Чертыхаясь,
оделся и побежал. Дом наконец-то нашелся сразу.
Дверь открылась сразу... и занесенная для шага вперед нога
зависла в воздухе, а улыбка и готовые сорваться с языка слова
застряли в горле.
- Тебе кого? - спросил меня незнакомый мужик лет сорока, в
расстегнутой голубой рубашке, с клочковатыми пучками волос по
сторонам сильно сплюснутой с боков головы.
Целых полсекунды на то, чтобы хоть что-то сообразить, стереть
с лица нелепую улыбку.
- Мне - Ольгу.
- Ольгу... - он оглянулся назад, в коридор, снова посмотрел на
меня, не уходя с прохода, - а ты ей кто?
Эмоции скрутились, приобрели обратную полярность. Почти не
думая, я качнулся вперед к нему, оскалился:
- Я ее друг. А ты?
- Ну-ну, - буркнул он, отступая назад. Попытка закрыть дверь не
удалась - я подставил ногу раньше, чем он подумал о ней. Медленно
закипала холодная ярость.
- Оленька! - крикнул он назад, в комнату бабки, в полуоткрытую
дверь.
"Оленька"... Ах ты п-падаль...
В двери появилась Ольга, одетая в глухой серый костюм. Глаза
ввалившиеся, голова опущена. Увидела меня - и отблеск света скользнул
по лицу. Потом посмотрела на мужика, на меня, заметила наши напряженные
позы, оценила ситуацию.
- Ты знаешь этого молодого человека? - фальцетом вопросил он.
Оля вошла в коридор, отстранила его.
- Да, - устало промолвила, - я знаю этого молодого человека.
И - уже мне, открывая дверь:
- Пошли поговорим...
Пока мы спускались пролетом ниже, голова высунулась и укоризненно
проквакала:
- Ну-ну... то-то мать обрадуется...
- Только попробуй, - не оборачиваясь, проронила Ольга.
Там, на заплеванной лестничной площадке, она достала сигареты.
Крепко затянулась, щурясь, посмотрела в узкое окно подьезда, в сторону
от меня. Сейчас ей можно было бы дать на глазок и двадцать пять... и
даже тридцать.
- Бабушка померла, - глухо сказала, - сегодня ночью...
Во второй раз за несколько минут я подавился словами.
- Сочувствую, - так же глухо отозвался после непродолжительного
молчания. И немного подумав, добавил: - ты долго этого ждала, правда?
- Что? - она вскинулась, сигарета задрожала в пальцах.
- Сочувствую, говорю... "Скорая" небось летела как на крыльях...
но самую малость не успела. Полчаса где-нибудь. Или час.
Пощечины я ждал, и потому без труда отбил тонкую руку. Не давая
ей опомнится, громко выпалил, почти крикнул:
- Кто этот лысый хрен? Что он тут делает?!
- Как... как ты можешь так говорить...
- Могу! Я его чуть не поцеловал с разбегу!
- Не про то... про бабушку...
- Она уже не была человеком, - жестко отвечал я, - это было
растение. Поэтому мне плевать. Оставлять тебя один на один с ней -
безнравственно. Я не имею чести знать твою мать, но она мне уже
крайне не нравится. Это ее долг, а не твой...
Оля тихонько всхлипывала.
- Я... любила ее... действительно. Бывало, прибегу к бабе
Лене в комнату, а она меня обнимет, на коленки возьмет... поцелует,
погладит... - и черты Ольги исказились, она пыталась отвернуться. Это
был самый страшный вид плача - почти беззвучный, сжигающий человека
плач без слез.
Я сжал зубы, проклиная себя.
- Ладно, Оль, не надо... прости...
Она плакала уже у меня на груди, тихо, но уже не жалея слез.
Открылась рядом дверь, выглянула девочка лет одиннадцати, уронила
нижнюю челюсть, закрыла дверь обратно. Я гладил Олины волосы... и
все же беспокойство не отпускало. Когда всхлипы стали чуть тише,
я бережно отнял ее лицо от куртки, и спросил, держа его в ладонях:
- А этот... дядя... кто такой, а?
Она высвободилась. Вытерла слезы.
- А что?
Теперь мои черты стали кривится, против моей воли. Это был не
плач и не ярость... что-то такое среднее, жуткий гибрид. Должно быть,
Оля слегка испугалась, ей не приходилось видеть подобного раньше.
- Ну, чего ты? Это Олег... Олег Петрович, друг семьи. Он
помогает... все организовать. Мне не справится одной.
- Где ж он был ра
...Закладка в соц.сетях
