Жанр: История
Самодержец пустыни
... если не убить барона, то,
во всяком
случае, покинуть его и идти в Маньчжурию.
Чтобы попасть туда, нужно было переправляться на правый берег Селенги, но
пока что
шли по ее левому, западному, берегу. Конечной цели похода попрежнему никто не
знал. Чем
дальше уходили на юго-запад, тем сильнее становилось беспокойство. Даже те, кто
не имел
никакого отношения к заговору и понятия не имел о перспективах службы у Далайламы,
начали подозревать, что барон собирается втянуть их в какую-то новую авантюру.
Прошло два дня. Гонцы от резухинских офицеров не появлялись, никто ничего
не
предпринимал. Передовая бригада продолжала быстро уходить на юго-запад. 19
августа
миновали Джаргалантуйский дацан и вышли в широкую долину, с двух сторон
окруженную
поросшими лесом сопками. Это была точка примерно в двух сотнях верст к северозападу
от
Ван-Хурэ и в четырех - к северо-востоку от Улясутая, в верховьях Селенги. До нее
самой
отсюда было верст пятнадцать. Здесь Унгерн приказал становиться на длительный
привал. Его
тревожило, что от Резухина нет никаких вестей. Навстречу ему было выслано
несколько
всадников, но те проехать не сумели и вернулись назад, доложив, что возле дацана
появились
красные разъезды .
Весь день 20 августа Унгерн совещался с ламами, а заговорщики украдкой
собирались в
соседнем лесу. Все нервничали и решали, что делать. В конце концов Унгерн решил
на месте
дожидаться подхода второй бригады, а Эвфаритский, вставший во главе заговора, -
выступать
на следующую ночь. Относительно того, убивать барона или просто уйти от него,
мнения,
видимо, разделились.
Впрочем, назавтра по-прежнему никто ничего не предпринимал. Все полагались
на
Эвфаритского, который сам колебался, и если бы не случай, дело вполне могло
отложиться на
неопределенное время.
Между тем в бригаде Резухина произошло следующее.
Когда заговорщики обратились к нему с предложением сместить Унгерна,
принять
командование на себя и через Селенгу вести обе бригады на восток, в этой
ситуации Резухин
последний раз проявил свою преданность барону. Капитану Безродному, который
исполнял при
нем те же обязанности, что Бурдуковский при Унгерне, приказано арестовать
изменников.
Приказ отдается перед строем бригады: лагерь уже свернут, люди сидят в седлах,
готовые к
выступлению. В ответ из рядов раздаются выстрелы. Раненный в ногу, Резухин
падает, но тут
же вскакивает с криком: "Ко мне, четвертая сотня!"Всадников-татар из этой сотни
он считал
самыми надежными, но они не спешат к нему на помощь. Ковыляя, он бежит в
расположение
китайского дивизиона. Китайцы отшатываются, однако татары все-таки окружают его.
Резухина укладывают на землю и перевязывают. Правда, Безродный, быстро оценив
обстановку, предпочитает вместе со своими людьми скрыться в лесу, но тем
временем вокруг
лежащего на земле Резухина собирается толпа, настроенная по отношению к нему
более или
менее лояльно. Момент критический, заговорщики в растерянности. Положение
спасает
простой оренбургский казак. Он пробирается сквозь толпу, приговаривая: "Ох, что
же сделали
с голубчиком! Что сделали с нашим генералом-батюшкой!" Все расступаются перед
ним.
Подойдя вплотную к Резухину, казак внезапно меняет тон: "Будет тебе пить нашу
кровь! Пей
теперь свою..."И выхватив наган, в упор простреливает генералу голову. Толпа в
ужасе
рассеивается. Все вскакивают на лошадей, но принявший командование полковник
Костерин
останавливает панику. Резухину выкапывают могилу, затем вся бригада поспешно
движется к
бродам на Селенге.
Костерин отправил к Эвфаритскому казака-татарина с известием о случившемся,
но тот не
сумел незаметно проскользнуть в лагерь. Вечером 21 августа его задержали часовые
из
Бурятского полка. На этот случай татарину заранее сочинили версию о том, что он
будто бы
заболел и направлен в госпиталь. Но поскольку гонец по-русски говорил плохо, а
задержавшие
его буряты - еще хуже, внятно изложить свою версию он не смог и был доставлен к
Унгерну.
Единственное, что ему удалось сделать, это уничтожить записку Костерина к
Эвфаритскому.
Когда его поставили перед страшным бароном, татарин окончательно потерялся.
Говорить
о своей болезни он, видимо, не посмел или от страха начисто позабыл сочиненную
для него
историю, а вместо этого, хотя и скрыв убийство Резухина, сказал, что у них ночью
был бой, и
он убежал. Очевидно, что-то в его рассказе Унгерну показалось подозрительным. Он
велел
Бурдуковскому посадить татарина под арест и наутро приступить к пыткам. Но
командир 4-го
полка Марков, участник заговора, присутствовавший при этой сцене, тут же
известил обо всем
Эвфаритского. Всем было ясно, что татарин пыток не вынесет. Нужно было
действовать
незамедлительно. Заговорщики собрались в госпитале у Рибо, и тут наконец явился
второй
гонец от Костерина, посланный на всякий случай вслед за первым. Узнав о том, что
произошло
в бригаде Резухина, решили выступать прямо сейчас. Обстановка этому
благоприятствовала.
Обычно Унгерн ставил свою палатку среди майханов монгольского дивизиона и
команды
Бурдуковского, но накануне монголы разбили лагерь южнее, отдельно от других
частей. Тем
проще казалось убить барона. Что касается комендантской команды, то ее бивак
решили
обстрелять из пушек сразу же после убийства Унгерна. Орудийные выстрелы должны
были
послужить сигналом к общему выступлению.
Около полуночи Эвфаритский с четырьмя офицерами и полудесятком казаков
отправился
к генеральской палатке, остальные разошлись по своим частям и начали поднимать
людей. В
любом случае - будет покушение на барона удачным или нет, решено было двигаться
обратно,
к дацану и бродам на Селенге. Костерин сообщил, что он с бригадой два дня будет
ждать на ее
правом берегу, потом уйдет.
"В чернильной темноте, - пишет Рибо, - мы стали быстро седлать и запрягать
лошадей.
Люди работали без огней, настороженно прислушиваясь, чтобы не пропустить звука
судьбоносных выстрелов. Не менее часа прошло в ожидании. Я и лечившиеся у меня в
госпитале раненые офицеры обсуждали, что мы будем делать, если наши планы
провалятся,
когда наконец до нас донеслись приглушенные звуки револьверной стрельбы, а затем
раздались
четыре орудийных выстрела. Их огонь прерывистым светом озарил темную лесную
долину..."Это подпоручик Виноградов практически в упор, с расстояния в полверсты
обстрелял лагерь Бурдуковского.
Теперь поднялась вся бригада, буквально в пять минут части начали стекаться
к дороге.
Лошади, пушки, обоз, подводы с ранеными, разноплеменные и разноязыкие всадники -
все
сгрудилось и перемешалось в немыслимой давке. Большинство не понимало, что
случилось,
куда их ведут, где барон. Людям казалось, что на лагерь неожиданно напали
красные. В
суматохе заговорщики растеряли друг друга. При этом сами они понятия не имели,
убит Унгерн
или нет. Эвфаритский куда-то пропал, его спутники тоже не показывались.
В конце концов кто-то из них все-таки появился и рассказал о том, что
произошло.
Оказывается, когда заговорщики приблизились к генеральской палатке и
позвали
Унгерна, вместо него оттуда выглянул полковник Островский. Стало ясно, что
барона там нет.
Как обнаружилось чуть позже, он еще накануне поменялся палатками со своим
штабом. То ли
так вышло случайно, то ли он сделал это сознательно, чувствуя, что вокруг
творится что-то
неладное, но сам этот момент впоследствии окрасился в легендарные тона.
Казалось, человек,
подобный Унгерну, сроднившийся с мифом, с темными преданиями Азии, так именно и
должен
был поступить - как сказочный герой, который вместо себя кладет в постель
полено, чтобы
ночью злой великан ударил по нему топором, а утром предстает перед ним целый и
невредимый. История его чудесного спасения постепенно обросла подробностями
столь же
яркими, сколь и фантастическими, хотя в действительности все обстояло достаточно
прозаично.
Когда из палатки выглянул Островский, в темноте его приняли за Унгерна.
Кто-то из
подошедших выстрелил в него и от волнения промахнулся. Он хотел стрелять еще, но
товарищи успели схватить его за руку. Они уже узнали Островского и страшно
перепугались,
ибо, выдав себя, не смогли убить барона. Его исчезновение грозило им арестом и
мучительной
смертью. Схожие чувства испытывали, видимо, те, кто в ночь на 12 марта 1801 года
ворвались в
спальню Павла I и увидели, что его постель пуста. Вообще, оба эти заговора - в
центре
Санкт-Петербурга и в глубине Монголии - при несоизмеримости масштабов напоминают
друг
о друге. Может быть, отчасти потому, что Унгерн во многом похож на Павла. С
одной стороны,
тяга к мистике, к утопии, к рыцарским идеалам, вырождающимся в режим казармы, и
все это
при очевидном истероидном синдроме всеобщего порядка; с другой - обычная
российская
неразбериха, нерешительность, огромное число участников заговора, из которых ни
один
толком не знает, что делать, постоянные колебания, сомнения относительно того,
убивать
тирана сразу или вначале предъявить ему ультиматум, и т. д.
К счастью, Унгерн обнаружился тут же. Он сидел с ламами в соседней палатке,
высунулся
из нее, услышав стрельбу, и был встречен залпом из нескольких револьверов.
Заговорщики
стреляли с дистанции в пять-шесть шагов, но, вероятно, были сильно не в себе: ни
одна пуля не
достигла цели. Унгерн даже не был ранен. Он по-звериному упал на четвереньки и
юркнул в
кусты. В кромешной тьме искать его там не имело ни малейшего смысла. Ему
постреляли
вдогонку - тоже без видимого успеха, затем заговорщики бросились догонять
ушедшую
бригаду.
В это время оставшиеся офицеры сумели успокоить людей. Части разобрались и,
на ходу
перестраиваясь в походный порядок, потянулись по направлению к Джаргалантуйскому
дацану.
Пройдя верст восемь, остановились. Невозможно было дальше двигаться в темноте по
узкой
дороге среди сопок. Решили подождать рассвета. В оцепление выставили сотню
казаков и
пулеметную команду - на тот случай, если Унгерн жив и с помощью монгольского
дивизиона
попытается переломить ход событий. Никто не знал, где он, всеми владело страшное
возбуждение. Вдруг послышался стук копыт по каменистой дороге. Шепот пронесся по
рядам:
"Барон! Барон!"
Это и в самом деле был он. Незаметно объехав линию оцепления, Унгерн, как
призрак, на
своей любимой белой кобыле спустился по склону холма и направился к изменившему
ему
войску. Впотьмах он не видел, что за части находятся перед ним, и спрашивал:
"Кто здесь?
Какая сотня?"Наконец он узнал Очирова, командира Бурятского полка, и крикнул
ему:
"Очиров, куда ты идешь?"Затем, не дождавшись ответа, скомандовал: "Приказываю
тебе
вернуть полк в лагерь!" - "Я и мои люди не пойдем назад, - сказал Очиров. - Мы
хотим
идти на восток и защищать наши кочевья. Нам нечего делать в Тибете!"Унгерн начал
уговаривать солдат вернуться и продолжать поход, говорил, что если они пойдут в
Маньчжурию, будет голод, им придется глодать кости друг друга, что без него
красные завтра
же уничтожат их всех до последнего. Ответа не последовало. Барон поскакал дальше
и,
перемежая угрозы ругательствами, произнес ту же речь перед артиллеристами.
Ответом тоже
было угрюмое грозное молчание. Тогда Унгерн издали, наугад, стал выкрикивать
имена тех, на
чью верность он, видимо, особенно полагался: "Доктор, поворачивайте госпиталь и
раненых!"Потом: "Рерих, я приказываю вам повернуть обоз!" Никто не отвечал ему,
никто
не двигался с места. Все замерли в странном и жутком оцепенении. Офицеры,
окружавшие
Рибо, достали револьверы, он сам вынул свой "кольт", но для того, чтобы
выстрелить не в
барона, а в себя, если Унгерну все-таки удастся вернуть двизию в лагерь. Все
заговорщики
понимали, что в таком случае их ждет мучительная смерть. В этот момент
Эвфаритский и
несколько других участников заговора, полагая, что все кончено, вскочили на
коней и скрылись
в лесу. Совершенно один, без конвоя, Унгерн продолжал объезжать ряды недвижимо
замерших
сотен и команд, осыпая их проклятьями. Заговорщики сжимали в руках оружие, но
выстрелить
никто не решался. Вновь ожил неизбытый страх перед бароном. Вот-вот, казалось,
автоматически сработает привычка повиноваться каждому его слову. Первым очнулся
есаул
Макеев, да и то лишь после того, как Унгерн в потемках случайно толкнул его
грудью лошади.
Правда, сам Макеев об этом не упоминает, дабы не умалить собственных заслуг. Как
бы то ни
было, он пальнул в барона из "маузера", промахнулся, но этот выстрел разорвал
заколдованный
круг почти мистического страха. Тут же все, в том числе пулеметная команда,
открыли огонь.
Преследуемый градом пуль, ни одна из которых и на этот раз его не задела, Унгерн
метнулся
прочь. Белая кобыла стремительно взлетела на вершину холма и унесла своего
седока назад, в
долину, все еще погруженную в глубокий мрак.
Так описывает события той ночи Рибо, и сам Унгерн в плену излагал их весьма
похоже,
хотя всякий раз несколько по-разному. В протокольной записи его рассказа эта
мрачно-эффектная сцена выглядит несравненно проще.
В кратком варианте дело происходило так. Услышав стрельбу возле сосед;
ней палатки, Унгерн подумал, что возле лагеря появились красные, вышел,
спокойно сел
на коня и поехал к войскам сделать соответствующие распоряжения. Внезапно по
нему начали
стрелять, но и тогда он не сразу догадался, что стреляют свои, что это бунт,
хотя на всякий
случай и спросил: "Что, вы бунтуете?"Ему ответили: "Нет, ничего..."Потом стали
стрелять
чаще, он сообразил, в чем тут дело, и ускакал к монгольскому дивизиону.
На другом допросе Унгерн рассказал все более обстоятельно: "Я лежал в своей
палатке
ночью. Ничего еще не знал про Резухина. Вдруг - стрельба. Уже было темно. Я
выскочил.
Кто-то еще крикнул: "Ваше превосходительство, берегитесь!" А я думал, что
красный разъезд.
Подбежал к монголам и сказал, чтобы они собрали человек двадцать. Они вернулись
и коня
привели мне. Я сел и поехал, а войска уже не было на старом месте. Это мне
показалось очень
подозрительным. Я встретил казака и спросил, что он делает. Он сказал:
"Я должен палатки собрать". - "А где войско?" - "Дальше уходит". Я проехал
верст
десять и вижу: одна сотня стоит лицом ко мне. Я все еще думал, где-нибудь
красные. Я
спросил: "А много красных?" - "Не знаем". Я поехал дальше, к артиллерии. Они
стояли
резервом. Я подъехал к Дмитриеву, командующему артиллерией, спросил: "Кто
приказал
двигаться?" Он сказал: "Приказ из вашего штаба". - "А кто посыльный?" - "Не
знаю". Я
поехал дальше, к 4-му полку, сказал, что на восток идти нельзя, что там будет
голод, надо идти
на запад. Когда я ехал мимо пулеметной команды, мне сказали, что офицеров нет.
Это мне
показалось странным. А когда я проехал весь полк, где раненые были, - ночью это
было,
слышу, стали стрелять. Я думал опять - разъезд. Проехал мимо. Вижу, пули все
около меня.
Тогда я понял, в чем дело, и поехал к монголам, но в ночной темноте я проскочил.
Они огней не
держали. В это время стало рассветать, я поехал к ним, а они уже ушли тоже, на
запад. Я
подъехал к князю и говорю, что войско плохое. Он говорит, что русские все вообще
- плохой
народ..."
Заметим, что в обоих вариантах рассказа отсутствует одна существенная
деталь из
записок Рибо: Унгерн не сообщает о том, что в него стреляли еще до того, как он
сел на коня и
поехал к своему "войску".
Как было на самом деле, понять уже невозможно.
Может быть, обстреляв палатку штаба, Эвфаритский с товарищами ретировались
немедленно, и Унгерн, действительно, не сразу догадался, что происходит.
Заговорщики вполне
могли и приврать, рассказывая, как барон на четвереньках побежал от них в кусты.
Такое
приятно было и рассказать и послушать. Но точно так же мог утаить правду и
Унгерн,
которому, само собой, вовсе не хотелось в этом признаваться.
ОДИНОКИЙ ПЛЕННИК
В 1929 году Милюков, давно интересовавшийся Унгерном, в своей парижской
газете
"Последние новости"перепечатал из немецкой "Берлине? Тагеблатт"заметку под
названием
"Как погиб барон Унгерн-Штернберг". Автор - якобы со слов очевидца -
рассказывает
следующую историю.
Отступив из Забайкалья, Азиатская дивизия "залегла" в "степной долине к югу
от
Байкала". Красные находились поблизости. Ни одна из сторон не рассчитывала на
победу, и
обе жестоко страдали от голода. Наконец к Унгерну явился парламентер. Он сказал,
что
большевики готовы начать переговоры и вышлют двоих комиссаров, если им будет
гарантирована неприкосновенность. Эти двое останутся заложниками в лагере
барона, а сам он
должен прибыть в лагерь красных, где ему также гарантируется полнейшая
неприкосновенность. Парламентер, бывший офицер, был старым сослуживцем Унгерна,
и
барон принял предложение. К тому же приехавшие в качестве заложников комиссары -
Розенгольц и Флонимович, были значительными фигурами. Их тут же посадили под
караул в
одну из лагерных палаток. После совещания со своими офицерами, в числе которых
был
английский капитан Пэльгем, прибывший из Владивостока по поручению генерала
Айронсайда, Унгерн дожидался, когда ему приведут коня, чтобы ехать к красным.
Была ночь.
"Видите эту звезду, господа? - спросил он, указывая на небо. - Это Альфа из
созвездия
Центавра. В здешних местах ее можно видеть только в мае" . Далее в полном
согласии с
книгой Оссендовского автор заметки поясняет: "Астрономия была слабостью барона".
Пэльгем отговаривал его от этой затеи, но Унгерн не послушался и уехал.
Через какое-то
время поручику, охранявшему Розенгольца и Флонимовича, доставили приказ барона:
"Комиссаров прогнать нагайками до линии огня красных". Под крики и смех казаки
погнали их
по степи до передовых постов противника, а затем отпустили. Первым заподозрив
неладное,
Пэльгем приказал вернуть комиссаров. Полсотни казаков бросились в погоню, но
вернуть их не
смогли, натолкнувшись на пулеметный огонь. Коварный план удался, избитые, но
живые
Розенгольц и Флонимович были уже вне пределов досягаемости. "Что же будет с его
превосходительством?" - спросил охранявший комиссаров поручик. "Он теперь на
пути к
Альфа Центавра", - ответил Пэльгем.
Эта мифическая история, как и другая того же рода - будто на смотру барон
был
внезапно окружен, схвачен и увезен китайцами, мстившими ему за прежние
поражения, не
имеют ничего общего с действительностью. На самом деле все обстояло иначе. Хотя
трудно
понять в точности, как именно. После того, как возле Джаргалантуйского дацана
белая кобыла
унесла барона в темноту августовской ночи, никто из унгерновцев никогда больше
не видел
своего начальника. Что с ним случилось дальше, они не знали. Об этом знали
захватившие его
простые красноармейцы или партизаны Щетинкина, но у них барона сразу же отобрали
представители командования 5-й армии. Те, кому он достался непосредственно, то
ли погибли,
преследуя остатки Азиатской дивизии, то ли оттерты были в сторону более высокими
чинами,
которые отослали их с глаз долой, чтобы никто не мешал случайность превратить в
подвиг.
Недаром в советских газетах начали появляться сообщения о том, будто бы вместе с
бароном
захвачено 900 его всадников и три боевых знамени.
Позднее такая информация больше не повторялась, но истина была уже сильно
размыта
слухами. В итоге победители толком не могли понять, откуда свалился на них этот
драгоценный трофей, и на допросах долго и обстоятельно выпытывали у самого
Унгерна, каким
образом он попал к ним в плен.
Он объяснял всякий раз немного по-разному. В общем, если суммировать,
обстояло
приблизительно так: "обстрелянный своим войском", Унгерн направился в лагерь
монгольского дивизиона, где стал уговаривать Сундуй-гуна помочь ему подавить
мятеж.
Монголы притворно согласились, поехали с ним "по старым следам", но потом
внезапно
накинулись на него, обезоружили и связали, хотя Унгерн был настороже и все время
держал за
пазухой руку с револьвером. Чтобы отвлечь его, Сундуй-гун то ли попросил у него
спички, то
ли предложил кисет с табаком, а кто-то из монголов сзади прыгнул барону на плечи
и вместе с
ним упал с коня на землю.
Унгерна посадили на подводу и продолжали двигаться. Уже рассвело. Он
заметил, что
взяли неверное направление, и предупредил, что так можно нарваться на красных.
Монголы на
это никак не прореагировали. Заблудились они едва ли, но Унгерн упорно
отказывался верить в
их намерение выдать его красным. Ему приятнее, видимо, было думать, что все
вышло по
ошибке, случайно. Разумеется, предательство Сундуй-гуна он отрицать не мог, но
степень
измены могла быть различной.
Вскоре натолкнулись на конный разъезд 35-го полка. Красных было всего
человек
двадцать, но они поскакали в атаку лавой, с криками "ура", и монголы, в
несколько раз
превосходившие их по численности, немедленно побросали оружие. На Унгерна
вначале никто
не обращал внимания. Уже по дороге к лагерю кто-то из кавалеристов подъехал к
нему и
спросил, кто он такой. Услышав ответ, спрашивающий "растерялся от
неожиданности". Затем,
как записано в протоколе, "придя в себя, он бросился к остальным конвоирам, и
все они
сосредоточили свое внимание на пленном Унгерне".
За обтекаемыми протокольными формулировками проглядывает потрясение этих
людей,
вдруг обнаруживших, что сидящий на подводе тощий грязный человек в поношенном
монгольском халате есть не кто иной, как сам "кровавый барон". Наверняка, они
представляли
его иначе - пожилым, вальяжным, холеным, в генеральском мундире. Рассказывали,
будто,
когда Унгерн сказал им, кто он такой, первая реакция была: "Врешь!"
Нейман и другие командиры 5-й армии очень интересовались, почему Унгерн не
покончил с собой. Он ответил, что пытался сделать это дважды. Первый раз - в
"момент
пленения", когда монголы набросились на него. Унгерн тогда успел сунуть руку в
карман, где
всегда лежал яд, но ампула куда-то пропала - очевидно, незадолго до мятежа "была
вытряхнута денщиком, пришивавшим к халату пуговицы". Потом, уже со связанными
руками,
он каким-то образом хотел удавиться конским поводом и тоже неудачно, повод
оказался
"слишком широким". В результате произошло то, чего Унгерн больше всего боялся:
он не
погиб в бою, как "восемнадцать поколений его предков", а живым попал в плен.
Но в эмиграции больше известна была другая версия этих событий, несколько
отличная от
той, которую изложил сам барон. Ее распространяли бывшие унгерновцы, в том числе
Рибо,
Макеев и Алешин. Источник их сведений один: рассказ двух русских офицеров,
служивших в
отряде Сундуй-гуна и нагнавших дивизию уже на правом берегу Селенги.
"После напрасной попытки заставить нас вернуться, - пишет Рибо, - барон
поскакал
обратно к монгольскому дивизиону. Измученный, он прилег в княжеской палатке,
чтобы
немного отдохнуть. Позже, с наступлением утра, монголы навалились на него
спящего, связали
и умчались на юг, оставив связанного барона в палатке. Спустя несколько часов
его нашли
красные разведчики".
Макеев украшает эту версию выразительными деталями: "Унгерн до рассвета
метался по
горам, наконец, совершенно измучившись, двинулся к опушке, где стояла группа
монголов.
Они начали стрелять, но он не обращал на это внимания, ибо пули не страшны "Богу
Войны".
Когда он подъехал, монголы пали перед ним ниц и стали просить прощения. Унгерн
выпил
жбан воды, немного водки и уснул в палатке. Убить его монголы не решались. Они
бесшумно
вползли в палатку, накинули ему на голову тырлык, скрутили руки и ноги и,
отдавая поклоны,
исчезли. Вскоре на палатку натолкнулся конный разъезд красных. "Кто ты?" -
спросил
командир. "Я - начальник Азиатской конной дивизии генерал-лейтенант барон
Унгерн-Штернберг!" - ответил связанный человек".
У Алешина эта же история рассказана еще более красочно: "Монголы не посмели
убить
Цаган-Бурхана, своего Бога Войны. К тому же они твердо верили, что не в силах
это сделать: он
не может быть убит. Разве они не получили только что верное тому доказательство?
Не только
русские казаки, но и целый полк бурят дал по барону несколько залпов, и каков
результат? Их
пули не причинили вреда Цаган-Бурхану. Теперь несколько сотен монгольских
всадников,
простершись на земле, обсуждали ситуацию. Наконец, к измученному барону выслали
храбрейших. Приблизившись к Богу Войны, они вежливо связали его и оставили там,
где он
лежал. Затем все монголы галопом помчались в разные стороны, чтобы дух ЦаганБурхана
не
знал, кого преследовать... О чем думал барон в ту одинокую ночь? Страшная боль
от
впивающихся в тело веревок вместе с голодом, жаждой и холодом оживили, может
быть, в его
воспаленном мозгу воспоминания о тех, кого он сам заставлял так страдать. Смерть
таилась во
тьме, ибо окрестные леса кишели волками. Может быть, он вспоминал свору
собственных
волков, которых держал в Даурии и на растерзание которым бросал иных из своих
пленников.
Извиваясь в муках, он должен был пережить несколько смертей, пока не взошло
солнце. Но
вслед за утром наступил день, палящие лучи солнца безжалостно жгли его голову и
язвили тело
невероятной жаждой. Я представляю, как вновь и вновь он впадал в бред, и тогда
ему
мерещилось, что его живьем сжигают в стоге сена, как он сам приказывал поступать
с другими
людьми... Между тем небольшая группа красных разведчиков двигалась по долине.
Вдалеке
они увидели лежащего на земле человека. Он слабо стонал и ворочал головой из
стороны в
сторону, пытаясь избавиться от муравьев, облепивших ему лицо и поедавших его
заживо.
Красные подъехали ближе. Один из них спросил: , .Ты кто?" Барон пришел в себя и
своим
обычным громоподобным голосом ответил: "Я - барон Унгерн!" При этих словах
разведчики
так резко дернули поводья, что их кони поднялись на дыбы. В следующее мгновение
они
отчаянным галопом в ужасе бросились прочь. Такова была слава барона..."
От раза к разу история становится все фантастичнее, но развивается в одном
направлении.
Вместе с мучениями барона, связанного, оставленного в палатке с обмотанным
вокруг головы
тырлыком или брошенного прямо в степи, растет и суеверный ужас перед ним: он
окончательно
превращается в мифологического героя. Целые полки стреляют в него и не могут
убить,
монголы кланяются ему даже связа
...Закладка в соц.сетях
