Жанр: История
Самодержец пустыни
...человек полтораста казаков. Немного больше, но не казаков,
а бывших
колчаковских солдат и офицеров, насчитывал отряд полковника Казагранди. Своей
базой он
сделал поселок Ван-Хурэ на тракте между Улясутаем и Ургой. После Унгерна и
Резухина этот
человек показался доктору Рибо интеллигентным и порядочным, но Алешин, служивший
под
его началом, именует его "кровавой бестией". Кто из этих двоих прав, судить
трудно. Для того,
чтобы в то время стать командиром партизанского отряда, нужно было обладать
вполне
определенными качествами, в число которых интеллигентность и порядочность не
входили. Но,
во всяком случае, массовых убийств за Казагранди никто не числил, кроме самого
Унгерна: в
плену тот утверждал, что у него с Казагранди были конфликты из-за жестокости
последнего по
отношению к китайским поселенцам.
На севере, в районе озера Косогол, действовала группа человек в семьдесят
под командой
вахмистра Шубина, в прошлом скупщика пушнины. Это был просто бандит. Барону он
подчинился охотно, поскольку получил от него бидон серебра, оружие и обещание
присвоить
ему офицерский чин, о котором Шубин мечтал всю жизнь.
Все эти отряды Унгёрн собирался использовать при наступлении в Забайкалье.
Их
количественная ничтожность его не смущала. Он был уверен, что стоит лишь перейти
границу
и вокруг них, как снежный ком, начнет нарастать масса повстанцев.
В конце апреля бригада Резухина была отправлена из Урги на север. В начале
мая Резухин
прискакал в Ван-Хурэ, и туда же на автомобиле прибыл Унгёрн. Наступление было
решено,
оставалось разработать план операции. На совещании, которое состоялось в одной
из
госпитальных палаток, барон предложил Резухину и Казагранди изложить свои
соображения.
Первый настаивал на том, чтобы Кайгородов, Казагранди, Казанцев и Шубин
были бы
подчинены непосредственно ему и вошли в его бригаду. Все вместе их отряды
насчитывали до
700 человек, имели неплохое вооружение за счет ургинских трофеев и могли бы
составить
отдельную, третью бригаду Азиатской дивизии. Во главе этих объединенных сил
Резухин хотел
по западному берегу Селенги пересечь границу и двигаться к берегам Байкала.
Самому
Унгерну предлагалось по долине Орхона выйти к Троицкосавску и Кяхте, захватить
их и далее
развивать наступление на Верхнеудинск.
Казагранди выдвинул другой план. Согласно ему, все мелкие отряды, Резухин
со своей
бригадой и сам Унгёрн должны были действовать порознь, хотя и согласованно.
Кайгородову
отводилось то направление, на которое он единственно мог согласиться - из Кобдо
на Бийск, в
его родной Алтай; Казанцев должен был идти в верховья Енисея и поднять
енисейских казаков,
а сам Казагранди вместе с Шубиным - начать действия на юге Иркутской губернии. В
остальном план Резухина оставался без изменений. Но при обоих вариантах расчет
строился на
том, что будет колоссальный приток восставших крестьян и перебежчиков.
Казагранди заверил
Унгерна, что переход красноармейцев на его сторону - "пустяк". Да и сам барон
был убежден,
что Забайкалье "это как пороховой погреб", и нужна только искра.
После некоторых колебаний Унгёрн принял план Казагранди. Наутро он выехал
обратно в
Ургу, а бригада Резухина вскоре начала движение на север.
ПОД ЗНАКОМ ЦИФРЫ
Вернувшись в Ургу, Унгерн в течение двух недель готовится к походу.
Одновременно он
задумывается об идеологическом обосновании этой акции. В итоге появляется
знаменитый
впоследствии программный "Приказ № 15". Отпечатанный в большом количестве
экземпляров,
он позднее не раз воспроизводился и в советских, и в эмигрантских изданиях. Одни
называли
его "мистическим", другие - "живодерским", третьи, как Рибо, были уверены, что
этот
странный и страшный документ является "продуктом помраченного сознания". В нем,
несомненно, отразились идеи Унгерна, хотя непосредственное авторство
принадлежало
Ивановскому и Оссендовскому. Они трудились над ним в течение трех дней, поделив
между
собой параграфы чисто военного содержания и политические.
"Вы, кажется, воевали на своем веку порядочно и знаете, что этот приказ
является
совершенно необычным", - допрашивая Унгерна, констатирует один из членов
следственной
комиссии. "Думали ли вы, что он будет распространяться помимо ваших войск,
попадет к
населению?" - спрашивает другой. Утвердительный ответ не избавляет следователей
от
недоумений: "Вы знали состав населения: казаки и инородцы. Разбираться в такой
отвлеченной
философской штуке, как этот приказ, для них трудно..."Приводится еще несколько
подобных
соображений, призванных уличить Унгерна в нежелании раскрыть подлинные мотивы
издания
"Приказа № 15"; наконец барон, видимо, не выдерживает и отвечает коротко:
"Судьба играет
роль. Приказ остается бумагой".
На другом допросе он объяснил, что издал этот приказ с целью "придать
большое
значение походу", но особых надежд на него не возлагал, и вообще - "бумага все
терпит".
Сам же он надеялся не на приказ, а на "военное счастье, всегда ему
сопутствовавшее и лишь
теперь изменившее".
В преамбуле явственно ощущается опытная рука Оссендовского, который одно
время
служил в Осведомительном отделе у Колчака: "Россия создавалась постепенно, из
малых
народностей, спаянных единством веры, племенным родством, а впоследствии
особенностью
государственных начал. Пока не коснулись России в ней по ее составу и характеру
не
применимые принципы революционной культуры, она оставалась могущественной,
крепко
сплоченной Империей. Революционная буря с Запада глубоко расшатала
государственный
механизм, оторвав интеллигенцию от общего русла народной мысли и надежд..."И т.
д. Весь
этот клишированный набор аргументов, не потребовавший от Оссендовского большого
вдохновения, по тону и содержанию ничуть не напоминает письма самого Унгерна.
Его
редактура здесь почти незаметна, если не считать раздела, где говорится о
великом князе
Михаиле Александровиче.
Затем идут параграфы, определяющие маршруты движения войск, способы
создания
повстанческих отрядов, их тактику, порядок снабжения и пр. Автором этой части
был
Ивановский, начальник штаба дивизии. Писал он со знанием дела, как профессионалштабист,
но, будучи достаточно трезвым человеком, не верил, разумеется, что его
разработки будут
применены на практике. Успех похода казался ему крайне маловероятным, и он
приложил все
усилия, чтобы самому в этой авантюре не участвовать.
Но два пункта здесь выдают руку Оссендовского и подробные указания барона.
Это 9-й: "Комиссаров, коммунистов и евреев уничтожать вместе с семьями. Все
имущество их конфисковывать".
И 10-й: "Суд над виновными м. б. или дисциплинарный, или в виде применения
разнородных степеней смертной казни. В борьбе с преступными разрушителями и
осквернителями России помнить, что по мере совершенного упадка нравов и полного
душевного и телесного разврата нельзя руководствоваться старой оценкой. Мера
наказания
может быть лишь одна - смертная казнь разных степеней. Старые основы правосудия
изменились. Нет "правды и милости" . Теперь должны существовать "правда и
безжалостная
суровость". Зло, пришедшее на землю, чтобы уничтожить божественное начало в душе
человека, должно быть вырвано с корнем..."
Завершается приказ пророчеством Даниила о "Михаиле, Князе Великом", и
сроках его
пришествия: "Со времени прекращения ежедневной жертвы и поставления мерзости
запустения
пройдет 1290 дней. Блажен, кто ожидает и достигнет 1335-ти дней" .
Далее между этими словами и подписью Унгерна лишь заключительный короткий
призыв
к "стойкости и подвигу".
Те, кто допрашивал пленного барона, поинтересовались, естественно, почему
он не
оборвал цитату раньше, для чего счел нужным привести в своем приказе эти две
цифры. Унгерн
ответил, что 1290 дней должны были пройти "с момента издания декрета о закрытии
церквей
до начала борьбы, а 1330 (так в тексте протокола. - Л. Ю.) до освобождения от
большевиков".
Имеется в виду изданный 20 января (2 февраля) 1918 года Декрет об отделении
церкви от
государства. Но если считать с этого дня, то до выступления Азиатской дивизии из
Урги на
север, т. е. "до начала борьбы", прошло не 1290 дней, а приблизительно на три
месяца меньше.
Зато эти недостающие месяцы как раз появляются, если вести счет со времени
Октябрьского
переворота. В таком случае все совпадает практически день в день.
Сомнительно, чтобы Унгерн сам, с бумагой и карандашом в руке, занимался
подобными
кропотливыми подсчетами. На него это не похоже. По-видимому, кто-то подсказал
ему
возможность соотнести эти цифры с датой похода в Забайкалье, а он не стал
вдаваться в
подробности. Достаточно было того, что реальные сроки приближаются к указанным в
Священном Писании.
Что касается второй цифры - , то Унгерн, может быть, знал, что, согласно
предсказаниям, Ригдан-Данбо, последний хан Шамбалы, начнет священную "северную
войну"с
неверными в 2335 году. Странная схожесть этих двух сакральных чисел могла
внушить
Унгерну не только дополнительную уверенность в тождестве Майдари и библейского
Михаила,
но и тайную мысль о том, что его собственный поход, предпринятый в том же
северном
направлении, по которому должно двинуться войско Шамбалы, каким-то образом
связан с
началом новой эпохи всемирной истории.
Вообще, отношения Унгерна со временем складывались непросто. Его планы были
настолько грандиозны, что вопрос о сроках их осуществления как бы не имел
большого смысла.
Недели и месяцы мало что значили, все было погружено в вечность. Возникавшие в
больном
мозгу видения казались несовместимы с календарем. К тому же в Монголии он с
европейского
времяисчисления постепенно перешел на местное, восточное. Так проще было иметь
дело с
кочевниками. Три календаря - юлианский, григорианский и лунный, - наложившись
друг на
друга, создали окончательную путаницу в памяти Унгерна, и без того не блестящей
во всем, что
касалось имен, дат и т. д. На допросах он часто не мог назвать точные даты тех
или иных
относительно недавних событий. "Мне трудно восстановить, - признался он однажды,
- я все
лунными месяцами считал".
Восстановить хронологию своего похода ему было тем труднее, что у монголов
и
тибетцев счет дней в лунном месяце идет не по порядку. Обычно астрологи (а они
состояли в
свите Унгерна) заранее определяют неблагоприятные совпадения чисел с днями
недели, и такие
числа попросту исключаются. Скажем, после 1-го числа следует 3-е, поскольку 2-го
в этом
месяце быть не должно. Соответственно какое-нибудь число удваивается, и два дня
в месяце
фигурируют под одной и той же датой.
К этим астрологическим ухищрениям Унгерн, вне всякого сомнения, относился
очень
серьезно, как и к цифрам, упомянутым в его приказе. Будучи не в ладах с
календарем, он жил в
мире разного рода цифровых соответствий, чисел благоприятных и опасных, сулящих
успех
или неудачу. А в его положении успех означал жизнь, неудача - смерть.
Может быть, он действительно не придавал важного значения самому приказу,
как
говорил о том на допросах, но издание его было обставлено определенными
условностями, о
которых Унгерн предпочел умолчать. Во-первых, несмотря на то, что никаких общих
письменных, тем более печатных, приказов по дивизии никогда раньше не
издавалось, и этот -
единственный, он почему-то получил порядковый номер "". Во-вторых, изданный 13
мая,
приказ был помечен не 12-м и не 14-м, а 21-м мая 1921 года. Этот же день Унгерн
выбрал для
выступления из Урги на север, к русской границе. Выбор даты начала похода тоже
не был
случайным. Здесь опять сыграла свою роль та цифра, которой был помечен приказ -
: по
монгольскому календарю 21 мая приходилось на 15-й день IV луны. В 15-й день I
луны был
коронован Богдо-гэген, и многие в дивизии знали, что число ""ламы определили как
счастливое
для барона . Всей этой цифирью как бы заклиналось будущее. Реальность
подтасовывалась и
приводилась в соответствие с указаниями потусторонних сил.
Накануне похода всем известная страсть Унгерна к гаданиям вспыхивает с
новой силой.
Любыми способами он пытается узнать, что ждет его по ту сторону границы. В
письме к своему
пекинскому агенту Грегори он просит, чтобы тот обратился к какому-то знакомому
им обоим
"предсказателю" - вероятно, китайцу или монголу; одновременно жена хорунжего
Немчинова, находясь в Дзун-Модо, за 20 верст от Урги, то ли по картам, то ли еще
каким-то
способом гадает о судьбе, ожидающей барона, и ежедневно по телефону сообщает в
столицу
результаты своих гаданий. В штабе дивизии дежурные офицеры принимают от нее
телефонограммы, а затем немедленно передают Унгерну. Перед тем как покинуть
Ургу, он
жертвует десять тысяч долларов столичному ламству - в благодарность за
предсказания, и
авансом - за совершение молебнов, должных привлечь к нему благосклонность богов.
Но цифры становятся неизменным итогом всех гадательных процедур. Вероятно,
они
казались Унгерну тем универсальным, как в пифагорействе, языком, на котором
изъясняются
незримые хозяева этого мира. При этом настоящим мистиком он не был. Общение с
иным
миром сводилось для него, главным образом к поступающим оттуда практическим
рекомендациям, имело прикладное значение.
Роковым для себя Унгерн считал число 130 - возможно, потому, что оно
представляет
собой удесятеренное 13.
Оссендовский рассказывает, как во время ночного посещения монастыря Гандан,
выйдя
из храма Мижид Жанрайсиг, барон повел его в "древнюю часовню пророчеств" -
небольшое,
"почерневшее от времени, похожее на башню здание с круглой гладкой крышей"и
висевшей
над входом медной доской, на которой были изображены знаки зодиака. "В часовне
оказались
два монаха, певшие молитву. Они не обратили на нас никакого внимания. Генерал
подошел к
ним. "Бросьте кости о числе дней моих!" - сказал он. Монахи принесли две чаши с
множеством мелких костей. Барон наблюдал, как они покатились по столу, и вместе
с монахами
стал подсчитывать. "Сто тридцать... Опять сто тридцать!". Он отошел к алтарю, у
которого
стояла старая индийская статуя Будды, и снова принялся молиться..."
Через несколько дней, тоже ночью (как многие тираны, Унгерн предпочитал
ночной образ
жизни), Джамбалон привел к нему в юрту известную в Урге гадалку -
полубурятку-полуцыганку. Оссендовский находился здесь же и все видел: "Она
медленно
вынула из-за кушака мешочек и вытащила из него несколько маленьких плоских
костей и
горсть сухой травы. Потом, бросая время от времени траву в огонь, принялась
шептать
отрывистые непонятные слова. Юрта понемногу наполнялась благовонием. Я ясно
чувствовал,
как учащенно бьется у меня сердце и голова окутывается туманом. После того, как
вся трава
сгорела, она положила на жаровню кости (бараньи лопатки, по трещинам на которых
производится гадание. - Л. Ю.) и долго переворачивала их бронзовыми щипцами.
Когда кости
почернели, она принялась их внимательно рассматривать. Вдруг лицо ее выразило
страх и
страдание. Она нервным движением сорвала с головы платок и забилась в судорогах,
выкрикивая отрывистые фразы: "Я вижу... Я вижу Бога Войны... Его жизнь идет к
концу...
Ужасно!.. Какая-то тень... черная, как ночь... Тень!... Сто тридцать шагов
остается еще... За
ними тьма... Пустота... Я ничего не вижу... Бог Войны исчез..."
Гадалка появилась в юрте барона в ночь с 19 на 20 мая, и Оссендовский,
включаясь в
привычную для него игру (в его книге непременно сбываются все такого рода
предсказания),
замечает, что она оказалась права: Унгерн был казнен приблизительно через 130
дней.
На самом деле прошло несколько меньше - его расстреляли 15 сентября 1921
года. День
смерти пришелся на число, которое он считал счастливым для себя. Впрочем, оно
могло быть
истолковано и так, если в смерти видеть не конец, а начало нового пути.
НАКАНУНЕ
В эти же дни Унгерн нанес прощальный визит Богдо-гэгену - "без определенной
цели",
как он говорил на допросе. Возможно, прямой политической цели у этого визита и
не было.
Скорее всего, ему хотелось при личном свидании проверить, так ли уж безнадежны
перспективы дальнейших отношений с "живым Буддой".
Для чего-то Унгерн пригласил Оссендовского поехать вместе. Тот знал, что
добиться
такой аудиенции чрезвычайно трудно, и очень обрадовался "представившемуся
случаю". На
автомобиле прибыли к воротам Зимней резиденции на берегу Толы; отсюда ламы
провели их в
тронную залу Зеленого дворца - "большую палату, чьи жесткие прямые линии
несколько
смягчались полумраком". В глубине ее стоял трон, сейчас пустой. На сидении
лежали желтые
шелковые подушки, обивка спинки трона была красная, с золотой каймой. По обеим
его
сторонам тянулись ширмы с резными рамами из черного дерева, а перед троном
находился
низкий длинный стол, за которым сидели "восемь благородных монголов". Это были
министры
и высшие князья Халхи, среди них - Джалханцзы-лама, премьер-министр. Он
предложил
Унгерну кресло рядом с собой, а Оссендовского усадили в стороне. Сев, барон
произнес
короткую речь. Он сказал, что "в ближайшие дни покидает пределы Монголии и
поэтому
призывает министров самим защищать свободу, добытую им для потомков Чингисхана,
ибо
душа великого хана продолжает жить и требует от монголов, чтобы они снова стали
народом
могучим и самостоятельным, соединив в одно целое среднеазиатские государства,
которыми
некогда правил Чингисхан".
На министров речь Унгерна сильного впечатления, видимо, не произвела:
все это они уже слыхали не раз. Джалханцзы-лама благословил барона,
возложив на него
руки, затем гостей проводили в рабочий кабинет Богдо-гэгена. Там их встретили
два
ламы-секретаря. Комната была обставлена просто: китайский лакированный столик с
письменным прибором и шкатулкой, где хранились государственные печати, низкое
кресло,
бронзовая жаровня с железной трубой. За креслом - маленький алтарь с
позолоченной статуей
Будды. Пол устилал пушистый желтый ковер, на стенах виднелись изображения знака
"суувастик", монгольские и тибетские надписи. Хозяина кабинета на месте не было,
он
молился в соседней комнате. Там, как объяснил секретарь, "происходила беседа
между Буддой
земным и Буддой небесным". Пришлось подождать около получаса. Наконец появился
Богдо-гэген, одетый в простой желтый халат с черной каймой. Не видя, но
чувствуя, что в
комнате кто-то есть, он спросил у секретаря, кто это. "Хан дзянь-дзюнь, барон
Унгерн, и с ним
иностранец", - ответил секретарь. Оссендовский был представлен, хотя в
дальнейшей беседе
участия не принимал. Унгерн и Богдо-гэген о чем-то "говорили шепотом" -
вероятно,
по-монгольски . Переводчика не было. Вскоре барон поднялся и "склонился перед
Богдо".
Тот возложил руки ему на голову, произнес молитву, потом снял с себя "тяжелую
иконку"и
повесил ее на шею Унгерну, сказав: "Ты не умрешь, а возродишься в высшем образе
живого
существа. Помни об этом, возрожденный Бог Войны, хан благодарной
Монголии!"Неизвестно,
каким образом Оссендовский понял эти слова, но, как он пишет, ему "стало ясно,
что живой
Будда благословляет "кровавого генерала" перед его смертью".
Чуть позднее, когда Азиатская дивизия уже двигалась к русской границе, в
Цогчине и в
храмах Гандана служили молебны о даровании барону победы, и ламы были искренни в
своих
молитвах. В победе Унгерна они видели единственный способ избавиться от него. От
поражения ничего хорошего Монголии ждать не приходилось. В таком случае или он
сам
должен был вернуться обратно, или на смену ему придти красные. Богдо-гэген и его
министры
полагали, что при победе Унгерн навсегда останется в России.
Но как раз в этом-то они глубоко заблуждались. Унгерн вынашивал совсем иные
планы.
Оставаться на родине он вовсе не собирался.
Очевидно, перед походом его терзали дурные предчувствия и мысли о смерти,
тем не
менее Оссендовский сильно сгущает краски, когда пишет о якобы всецело владевшем
им
чувстве обреченности. Под его пером Унгерн, как герой античной трагедии, твердо
идет
навстречу року, хотя и сознает, что впереди его ждет неминуемая гибель. На самом
деле при
всех колебаниях и сомнениях он не переставал верить в успех. Правда,
использовать его он
хотел иначе, нежели предполагали и его собственные соратники, и Богдо-гэген, и
монгольские
князья и ламы.
За день до выступления из Урги, 20 мая, Унгерн писал в Пекин Грегори:
"Я начинаю движение на север и на днях открою военные действия против
большевиков.
Как только мне удастся дать сильный и решительный толчок всем отрядам и лицам,
мечтающим о борьбе с коммунистами, и когда я увижу планомерность поднятого в
России
выступления, а во главе движения - преданных и честных людей, я перенесу свои
действия на
Монголию и союзные с ней области для окончательного восстановления династии
Цинов,
которую я рассматриваю как единственное орудие в борьбе с мировой революцией..."
Сама победа над красными в Забайкалье была для Унгерна не целью, а
средством.
Главным по-прежнему оставался план возрождения империи Чингисхана и реставрации
Циней.
Затяжная война в Сибири, на Урале и на русских равнинах должна была продолжаться
уже без
него. На допросах он прямо говорил, что долго воевать в России не хотел, а своим
походом
собирался всего лишь "укрепить свое положение в Урге", где последнее время
"нетвердо себя
чувствовал". Именно поэтому Унгерн не предполагал ни создания какого-то
правительства на
отвоеванных территориях (по его словам, "правительство всегда найдется"), ни
гражданских
органов власти. Что касается общих принципов государственного строительства, их
Унгерн
мыслил просто: Россия должна принять за образец родоплеменной строй кочевников и
"устроить внутреннюю жизнь по родам" . В этом пункте утопия превращается в
абсурд, но
сохраняет свою безумную логику. Идеал рода как незыблемой ячейки общества
вытекает из
намерений Унгерна распространить в Сибири буддизм, который, как он сам
утверждал, есть
свод правил, "регламентирующих порядок жизни и государственное устройство".
За несколько дней до похода была проведена последняя мобилизация. Унгерн
выскребал
остатки способных носить оружие. На этот раз подошла очередь резидентов
различных
ургинских торговых фирм. Их собрали человек двести. Все были построены на
главной улице,
которую русские называли "Широкой". В сопровождении адъютанта Унгерн пошел вдоль
строя, расспрашивая каждого о возрасте, занятиях, военных навыках и т. д.
Адъютант делал
пометки в блокноте, кого взять. Годных оказалось немного, не более полусотни.
О намеченном походе знали, и это вызвало новую волну дезертирства. Она
поднялась
вместе с весенним теплом, когда путь в Маньчжурию уже не казался таким страшным.
Бежали
те, кому было что терять и кто не разделял уверенности Унгерна в успехе
предстоящей
экспедиции. Одним из самых "громких"стал побег дивизионного адъютанта, поручика
Ружанского. У него имелись две написанные карандашом записки барона, на которых
Ружанский оставил подписи Унгерна, а все остальное стер и вписал новый текст.
Теперь в
одной записке предписывалось выдать ему крупную сумму денег, в другой -
оказывать
всяческое содействие в его командировке в Китай, в Хайлар. Затея Ружанского
почти удалась.
Он все рассчитал точно и, зная характер казначея дивизии Бочкарева, явился к
нему поздно
вечером. Осторожный Бочкарев, очень дороживший своей должностью, побоялся ночью
беспокоить штаб и выдал деньги. Однако на другой день утром, терзаемый
беспокойством, он
сообщил о своих подозрениях Бурдуковскому. Тот пошел к Унгерну, подлог
раскрылся; тут же
снарядили погоню. На какой дороге искать беглеца, выяснили быстро: Ружанский не
мог
миновать расположенный неподалеку от Урги поселок Бревен-Хит. Там находился
лазарет, при
котором служила его жена. Супруги - оба молодые, красивые, из хороших семей -
страстно
любили друг друга, и на смертельный риск Ружанский пошел именно из-за жены. Сам
он был
студентом Петроградского политехникума, она окончила Смольный институт.
Ружанская была
посвящена в замысел мужа и ждала его прибытия, чтобы бежать дальше на восток. Но
он в
темноте заплутался, сбился с дороги; погоня появилась в Бревен-Хите на полтора
часа раньше,
чем преследуемый беглец. Первой арестовали ее, затем - его.
Кара была ужасна. Ружанскому перебили ноги - "чтобы не бежал", руки -
"чтобы не
крал", и повесили на вожжах в пролете китайских ворот. Несчастная женщина была
отдана
казакам и вообще всем желающим. "Для характеристики нравов, - пишет Волков, -
упомяну,
что один из раненных офицеров, поручик Попов, хорошо знавший Ружанских, также не
выдержал и, покинув лазарет, прошел в юрту, где лежала полуобезумевшая женщина,
дабы
использовать свое право". Затем Ружанскую привели в чувство, заставили
присутствовать при
казни мужа, после чего тоже расстреляли. На расстрел Бурдуковский согнал всех
служивших в
лазарете женщин, чтобы они "могли в желательном смысле влиять на помышляющих о
побеге
мужей".
Смерть Ружанских стала мрачной прелюдией ко всему походу, и на фоне этой
страшной
казни мечты Унгерна о том, чтобы в России "устроить внутреннюю жизнь по родам",
вызывают уже не улыбку, а совсем иные чувства.
Урга затаилась в страхе. Говорили, что перед уходом Унгерна будут перебиты
оставшиеся
в живых евреи, а также невольные свидетели преступлений барона (таковым мог
считаться
практически любой) и вообще все, кто не выказывал должного патриотического
усердия.
Курсировал и другой слух - о том, что это поручено Сипайло, который оставался
комендантом
города, что ему дан список лиц, подлежащих уничтожению после того, как войска
покинут
столицу. Почти каждый состоятельный, занимавший какую-то должность и просто
образованный человек, в том числе Першин, был убежден, что в этом списке есть и
его
фамилия. Действительно, как только Азиатская дивизия ушла из Урги, по городу
прокатилась
последняя полоса репрессий. Полностью погибла семья еврея-коммерсанта Немецкого,
были
убиты несколько "маленьких", т. е. в небольших чинах офицеров, под разными
предлогами
сумевших избежать участия в походе. Среди них должен был оказаться и Волков,
спасшийся
буквально чудом. Но убийства прекратились так же внезапно, как началис
...Закладка в соц.сетях
