Жанр: История
Самодержец пустыни
...ь. Многие
ургинцы
были уверены, что своим спасением они обязаны Джамбалону. Тот был тесно связан с
правительством, с самим Богдо-гэгеном, и, будучи вдобавок начальником столичного
гарнизона, быстро пресек попытки вернуться к террору первых недель после взятия
Урги. В
отсутствие Унгерна ссориться с монголами Сипайло не рискнул.
Итак, 21 мая Азиатская дивизия оставила столицу и двинулась на север. Для
Першина это
событие "прошло как-то незаметно", а Макеев утверждает, что проводить
унгерновцев
собрался чуть ли не весь город, многие женщины плакали, расставаясь со своими
мужьями и
кавалерами. Наверняка, было и такое. Сотни людей прожили здесь несколько
месяцев, и
отнюдь не все были извергами. Как всегда в такое время, любовные связи были
эфемерными,
но страстными. Люди тянулись к уюту, к старым - пусть только по наименованию,
формам
быта, и невенчанные пары часто считались мужем и женой. Свидетельств о разводе
никто ни у
кого не требовал, общего имущества нажить не успевали, зато редкие - в силу
обстоятельств
- свидания не давали угаснуть чувству.
Но большинство жителей Урги не испытывало, по-видимому, ни печали, ни
радости
избавления. Одни думали, что Унгерн еще вернется, другие предвидели, что его
конец
неизбежен, вопрос лишь в том, сколько времени продлится агония. В любом случае
ничего
хорошего для себя не ждали. Раздавленный трехмесячным владычеством безумного
барона,
город пребывал в некоем оцепенении. Из него словно бы ушла жизнь, и кто бы ни
победил -
Унгерн или красные, опустошенная, обезлюдевшая Урга равнодушно готовилась
встретить
победителя и стать его жертвой.
В самой дивизии особого воодушевления не наблюдалось, однако чувства
обреченности
все-таки, пожалуй, не было. Унгерна ненавидели и боялись, но в его удачу еще
продолжали
верить. Соотношение сил в расчет никем не принималось. Взятие Урги, когда
китайцы были
побеждены вдесятеро меньшей по численности армией, показало бессмысленность
подобных
расчетов. Сама жизнь больше заставляла полагаться, как говорил Унгерн, на
"случайность и
судьбу". Время крови, дикости, всеобщего озверения было одновременно и эпохой
чудес.
Казалось, гири, склоняющие чаши весов то на одну, то на другую сторону, как бы
не имеют
постоянного веса, словно в разное время сила земного притяжения действует на них
по-разному. Эта сила - сочувствие населения. Поэтому в считанные дни рушились
режимы,
казавшиеся незыблемыми, рассеивались и переставали существовать многотысячные
армии,
горстки фанатиков поднимали мятежи и почему-то побеждали. Причиной успеха
победители
выставляли правоту собственных идей и насилия побежденных, но вера в чудо не
умирала ни в
тех, ни в других.
"С несколькими тысячами, - пишет Волков, - из которых едва одна треть
русских,
остальные же - только что взятые в плен полухунхузы, полусолдаты-китайцы,
необученные
монгольские всадники, разрозненные шайки грабителей - чахар, харачинов,
баргутов, типа
шайки знаменитого Баяр-гуна, - объявить войну всей России! Обладая жалкой
артиллерией и
боевым снаряжением, выступить против великолепно оборудованной в техническом
отношении
советской армии... Что это? Великий подвиг или безумие?"
Ни то и ни другое, сам же отвечает Волков на свой вопрос. Это -
естественное
продолжение Гражданской войны в России, воскрешение старых надежд при новом
опыте.
Да, ставка сделана была на ту же иррациональную, как Божий промысел,
народную
стихию, но при полном непонимании того, что времена изменились, что Азиатская
дивизия
идет в иную страну, нежели та, которую она покинула полгода назад. Отныне там
нет места
чудесам, народ безмолвствует, и каждая гиря на весах истории весит ровно
столько, сколько на
ней написано.
ПУТЬ НА СЕВЕР
В плену Унгерн не без гордости говорил, что под началом у него служило
"национальностей". Их них главные: русские, монголы всех племен, буряты,
китайцы, тибетцы,
татары, башкиры, чехи и японцы (последних к моменту похода оставалось человек
тридцать).
Сюда следует добавить корейцев и маньчжур, небольшие группы сербов и поляков,
немцев и
австрийцев из бывших военнопленных и даже будто бы двоих англичан, неизвестно
каким
образом попавших в Азиатскую дивизию.
Позднее победители барона из понятных соображений всячески стремились
преувеличить
его силы, и в итоге возникла фантастическая, но дожившая до наших дней цифра -
около 10
500 человек. Впрочем, в ней отразилось не только тщеславие победителей, а еще и
страх перед
бешеным бароном, невозможность поверить, что с ничтожными силами он сумел
причинить
столько хлопот. Статистика тоже стала формой легенды о нем.
На самом деле у него было приблизительно втрое, а на главном направлении -
вдвое
меньше бойцов, чем проходило по сводкам 5-й армии. Общую численность своих войск
перед
наступлением на Кяхту-Троицкосавск сам Унгерн определял в 3300 сабель, включая
сюда
бригаду Резухина и отряд Казагранди.
Пехотных частей в дивизии не было, исключительно конница. Пулеметов
насчитывалось
десятка два, орудий - (а не 21, как указывалось в отчетах красных командиров).
Это были
горные пушки и "аргентинки". Снаряды имелись только "горные", к
"аргентинкам"подходившие весьма относительно. Не ввинчиваясь в нарезы, они
скользили по
стволу, как ядра в старинных пушках, и при установке прицела на пять верст
ложились в версте
с небольшим. Винтовок и патронов хватало с избытком, но ни радиостанций, ни
полевых
телефонов не было. Походных кухонь и котлов не было тоже. Монголам выдавалось по
три
барана в месяц на человека, остальным - четыре фунта мяса в день и котелок муки
на два дня.
Из нее в золе пекли лепешки.
В "Приказе № 15"предписывалось всем офицерам и солдатам, состоящим на
нестроевых
должностях, перешить погоны и носить их не вдоль по плечу, а поперек. Этот
странный пункт
вызвал бурю возмущения, к Унгерну явилась депутация от обиженных, и в конце
концов
распоряжение о поперечных погонах было отменено. Но сама идея демонстрирует
присущее
Унгерну, как многим тиранам его склада, маниакальное стремление утвердить ранг
человека с
помощью внешних символов. Он придавал огромное значение форме, знакам отличий, и
в то же
время в дивизии не было ни саперных, ни разведывательных, ни связных
подразделений.
Единственной спецкомандой были каратели Бурдуковского. Командиры или вообще не
имели
карт, или не умели по ним ориентироваться. Полагались, главным образом, на
проводников.
Штаб выполнял функции интендантства. Все приказы отдавались лично Унгерном и
рассылались в устной форме с ординарцами. Сам он в походе попеременно шел то с
одной
частью, то с другой, чтобы, по его словам, "подтягивать людей".
В районе, куда направлялась дивизия, находились цэрики Сухэ-Батора,
несколько
партизанских отрядов и пехотная бригада войск ДВР в 700 штыков. Силы Советской
России
были гораздо значительнее. Здесь располагались части 5-й армии, из них самой
крупной была
35-я дивизия. В ней на 19 тысяч едоков числилось около 8 тысяч строевых бойцов,
24 орудия и
полторы сотни пулеметов. Среди прочих статистических параметров, характеризующих
боеспособность дивизии был и такой: ее партийная прослойка составляла 13
процентов. Штаб
армии находился в Иркутске, и командарм Матиясевич на место боев так ни разу и
не выезжал.
Но о том, с каким противником ему предстоит встретиться, Унгерн не имел ни
малейшего
понятия. Разведки по сути дела не было, люди шли в полную неизвестность.
Раньше барон воевал или с китайцами, или с партизанами и не многим
отличавшимися от
них войсками "буфера", т. е. Дальне-Восточной республики. О регулярных
красноармейских
частях он имел представления самые смутные. Ему казалось, что это банды
мародеров, что
вообще в России все обстоит так же, как на фронте при Керенском - "штабы в
вагонах", не
способные управлять ничем и никем, и такая же анархия, только еще хуже. "Я это
первый раз
вижу, - говорил Унгерн в плену, имея в виду организацию и боевые качества
советских
войск. - Я с "буфером" все время воевал. Получались белые газеты, но там
говорится, что в
Красноярске женщин по карточкам выдают, и тому подобные сведения". - "Вы этому
верите?" - спросили у него. Он ответил уклончиво: "Все может быть".
Но в Забайкалье неплохо были осведомлены о том, что творилось в Урге, и не
в
последнюю очередь - из харбинских газет. По замечанию Унгерна, эти газеты
"ненавидят его
больше, чем красных". Китайские беженцы тоже немало о нем порассказали, как и
дезертиры.
В городах барона боялись, как огня, и на сочувствие крестьян рассчитывать не
приходилось.
Семеновщину в этих местах еще слишком хорошо помнили. В казачьих станицах и
бурятских
улусах к новой власти относились без всяких симпатий, но силу ее, в отличие от
Унгерна,
сознавали. Воевать с ней не хотел никто, тем более в самую страду. Планы поднять
здесь
всеобщее восстание были построены даже не на песке, а в воздухе. Унгерн шел за
призраком,
хотя этого же призрака в глубине души побаивались и его враги.
Правда, не в пример Азиатской дивизии, разведывательные службы в 5-й Армии
имелись
и не бездействовали. О приготовлениях и передвижениях Унгерна было известно. Тем
не менее
до последнего момента мало кто верил, что он первым посмеет перейти границу. В
военном
отношении такое предприятие казалось настолько безнадежным, что его попросту не
принимали в расчет.
Дивизия шла на север несколькими колоннами, по речным долинам. В июне от
тающих
снегов разливаются и бушуют горные реки, на просевших, прогнивших за годы
революции
беспризорных мостах слани заливает водой по пояс человеку и до полубока лошади,
но в конце
мая пройти еще можно. В это время года преображаются суровые хребты Северной
Монголии.
Ковер из белых анемонов покрывает южные склоны гор, на угрюмых гольцах
расцветает
лиловый ургуй. Ночи еще холодные, но в прибрежных падях уже вьют гнезда утки, а
в степи
вылезают из своих нор тарбаганы, любопытные, как все существа, обитающие под
землей.
Унгерн на несколько дней задержался в долине реки Хары, где жили китайцы и
приученные ими к земледелию монголы. Там он пополнил запасы муки, тем временем
согласно
плану, разработанному в Ван-Хурэ, отряды Туба-нова и Казагранди.первыми
пересекли
границу. Тубанов сделал это в районе Акши, Казагранди - на юго-востоке Иркутской
губернии. Расстояние между этими крайними флангами составляло многие сотни
верст, чтобы,
по замыслу Унгерна, восстания вспыхнули сразу в разных местах. Заодно он
надеялся
дезориентировать красных и скрыть от них направление главного удара. Но наивная
стратегия
барона никого не ввела в заблуждение, к тому же оба отряда почти мгновенно были
разбиты и
отброшены обратно в Монголию.
Сам Унгерн еще только приближался к Кяхте, когда наступавший сотней верст
западнее
Резухин со своими двумя полками, китайским дивизионом и монголами, пройдя
долиной реки
Желтуры, перешел границу. Монголы, неожиданно для себя обнаружив, что их ведут
на войну
с Россией, заупрямились было, тогда каратели Безродного без долгих разговоров
берут в сабли
четырех ближайших всадников. Бунт подавлен, Резухин идет на север, но возле
станицы
Желтуринской ему преграждает путь командир 35-й дивизии, двадцатичетырехлетний
латыш
Константин Нейман. Он стянул сюда три пехотных полка с артиллерией, а на второй
день
сражения на помощь им подходит кавалерийский полк его тезки и ровесника,
будущего
маршала Рокоссовского. У него не то две, не то три с половиной сотни сабель, но
всего под
Желтуринской сосредоточивается до двух тысяч красноармейцев. Хотя у Резухина
чуть не
вдвое меньше, казаки мечтают прорваться к родным станицам и, как отмечают
сводки, в бою
"проявляют большое упорство". Красные обороняются не менее ожесточенно.
Командиры
находятся в строю, Нейман даже пытается охватить казачью конницу пешими цепями,
но
безуспешно. Предпринятая Резухиным конная атака тоже не удалась, под пулеметным
огнем он
отступает, затем ночью внезапно снимается и уходит на юг. Раненный в ногу
Рокоссовский,
оставшись в седле, устремляется в погоню, однако пехота за ним не поспевает.
Оторвавшись от
преследователей, проделав стремительный переход по монгольской территории,
Резухин вновь
появляется к северу от границы. Он действует по плану, утвержденному в Ван-Хурэ,
и на этот
раз наступление идет успешно: его здесь не ждали.
Тем временем чахарский князь Баяр-гун, поставленный Унгерном командовать
всей
монгольской конницей, подходит к Кяхтинскому Маймачену, он же - Алтан-Булак.
Немного
севернее, но уже по другую сторону границы, находилась Кяхта, за ней, еще
севернее, -
Троицкосавск. Их окраины сливались, по сути дела, это был один город, вытянутый
вдоль
тракта между Верхнеудинском и Ургой. Двести лет назад грек Савва Рагузинский,
"птенец
гнезда Петрова", решив заложить город на китайской границе, выбрал место для
него на речке
Кяхтинке, текущей не с юга на север, как все здешние реки, а в обратном
направлении. По
легенде, он сделал это специально для того, чтобы в случае войны китайцы не
могли бы
отравить речную воду. За последние столетия об азиатской опасности здесь успели
позабыть,
но сначала японцы, потом Чу Лицзян, а теперь Унгерн вновь сделали ее реальной.
Баяр-гун шел в авангарде, главные силы Азиатской дивизии были еще на
расстоянии двух
дней пути от границы. Не дожидаясь их, воинственный чахарский князь решил
овладеть
Маймаченом без чьей-либо помощи. Он знал, что регулярных войск там нет, лишь
три-четыре
сотни цэриков Сухэ-Батора, а в их боеспособность мало кто верил. Сам Унгерн
относился к ним
в высшей степени пренебрежительно. Все примерно так и обстояло, но за одним
исключением:
"красномонгольские"части были усилены пулеметной командой и калмыцким
эскадроном. В
преддверии грядущих революционных потрясений в Халхе калмыков, проявивших себя в
боях
с Деникиным, заблаговременно перебросили сюда за неимением в Красной Армии
собственно
монгольских формирований.
31 мая в Маймачене состоялся митинг: Сухэ-Батору вручают какую-то почетную
саблю,
его цэрики в строю присутствуют на этой торжественной церемонии, а спустя три
дня чуть ли
не четвертая их часть без малейшего сопротивления переходит на сторону Баяргуна.
На
следующее утро, воодушевленный неожиданным успехом, он прямо среди бела дня
бросается в
атаку на Маймачен. Ядро его конницы составляют чахары, остальные -
мобилизованные
халхасцы, в том числе юноши и подростки из ургинской офицерской школы.
Между юго-восточной окраиной Маймачена и ближайшими сопками расстилалось
гладкое поле шириной версты в две с половиной. На нем и разыгрались главные
события дня. С
бешеным воем, всегда наводившим ужас на китайских солдат, шестьсот всадников
Баяр-гуна,
раскинувшись по полю, карьером понеслись к Маймачену. Сам князь мчался в общем
потоке.
Им, видимо, владело упоение боем и собственным военным могуществом. С китайцами
он
воевал уже пятнадцать лет, начав борьбу с ними под знаменем легендарного
Тогтохо, но
командовать таким войском ему еще никогда не доводилось. Всякая осторожность
была забыта,
в азарте монголы проскакали мимо сидевшей в засаде пулеметной команды, которая,
видимо,
остереглась обнаруживать себя огнем. Редкие заслоны были смяты, но на окраине
передовые
всадники начали останавливаться, заметив, что в город входит вовремя подоспевшая
из
Троицкосавска пехота Сретенской бригады войск ДВР. В этот момент замешательства
пулеметчики открыли по скучившейся коннице убийственный фланговый огонь. Потери
были
ужасны. Чахары немедленно обратились в бегство, и напрасно Баяр-гун метался по
полю,
пытаясь удержать бегущих, пока под ним не убило коня. Тяжело раненного князя
хотел спасти
его коновод, скакавший рядом с запасной лошадью в поводу, но сам был убит.
Теперь наступает черед Сухэ-Батора. Во главе своих немногочисленных
цэриков,
оправившихся от первого испуга, он бросается вперед. Обок с ним скачут "наличные
члены
Монгольского правительства, вооруженные кто ручной гранатой, как Бодо, кто
маузером". Но
им едва ли удалось пустить в ход это оружие. Чахары бегут, почти не оказывая
сопротивления.
Один из калмыков позднее вспоминал, как погнавшись за монголом с унтерофицерскими
погонами на халате, крикнул ему: "Стой, не то зарублю!"Тот с трудом остановил
коня,
прижался к гриве, с ужасом глядя на занесенную шашку, и преследователь опустил
ее: он
увидел перед собой залитое слезами детское лицо.
Попавший в плен Баяр-гун вскоре умер на койке кяхтинской больницы, его
уцелевшие
всадники рассеялись в окрестных лесах, и когда на другое утро, подходя к Кяхте,
Унгерн узнал
об этом, ему даже не на ком оказалось выместить ярость. Все карты были спутаны,
его
присутствие перестало быть тайной для противника.
Правда, дело еще можно было поправить. Части, занимавшие Маймачен и Кяхту,
не могли
противостоять Азиатской дивизии, но штурмовать город Унгерн не стал. Три дня он
бездействовал. Его загадочная, спасительная для врага медлительность объяснялась
просто:
ламы не советовали ему до определенного числа пускать в ход пулеметы и
артиллерию.
Между тем Нейман быстро движется к Кяхте с запада, его пехота
переправляется через
Селенгу. Сюда же спешит свирепая партизанская конница Щетинкина, который успел
отбросить Казагранди назад в Монголию. Но первым с севера подходит комбриг
Глазков с
двумя стрелковыми полками и несколькими эскадронами. Утром 11 июня завязываются
кавалерийские стычки, красные притворно отступают и заманивают Унгерна в сопки.
В узкое
дефиле втягивается вся дивизия с пушками и обозом. Свою ошибку барон понимает
слишком
поздно. Он еще мог отступить, но, как говорил на допросе, не сделал этого
"принципиально".
Два дня среди лесистых холмов к востоку от Кяхты продолжаются жестокие и
беспорядочные
схватки, ход которых едва ли можно восстановить, хотя Унгерн позднее, объясняя
свое
поражение, и пытался ввести этот хаос в рамки какой-то якобы имевшейся у него
логики боя.
Наконец 13 июня, не обращая внимания на несчастливое число, Глазков переходит в
наступление. Зажатая между сопками, перемешанная с обозными лошадьми, подводами
и
верблюдами, конница Унгерна развернуться не может. Азиатская дивизия сгрудилась
на
небольшом пространстве и бессильна против стрелков на горных склонах. Под
пулеметным
огнем потери огромны, вскоре начинается паника, а затем и бегство. Как и Баяргун,
с ташуром
в руке Унгерн пытался остановить беглецов и был легко ранен в плечо. К ночи
стрельба
стихает, а утром, примерно в двадцати верстах от места сражения собрав остатки
дивизии,
барон обнаруживает, что она уменьшилась на несколько сот человек, потерян весь
обоз и вся
артиллерия. "Магия бараньих лопаток, - замечает Алешин, сам участвовавший в этом
бою, -
была побеждена здравым смыслом большевиков".
От окончательного разгрома Унгерна спасла случайность. Глазков и Нейман
пользовались
старой, составленной еще в 1881 году сорокаверстной картой Монголии, схематичной
и
неточной. Судя по ней река Иро, в частности, текла в нескольких десятках верст
восточнее, чем
на самом деле. С этой картой в руках победители полагали, что Унгерн задержится
при
переправе, и момент был упущен. Оставив преследователей далеко позади, Унгерн
форсировал
Иро позднее.
Как всегда, приказано было переправляться вплавь, на спинах лошадей. Сотня
за сотней
бросается в воду, некоторые тонут. "Китайские воины"медлят в нерешительности.
Наконец
китайцам удалось разыскать лодки-долбленки, и они обратились к Унгерну с
просьбой
разрешить ими воспользоваться. Барон разрешил, но при условии, что каждый, кто
предпочтет
лодку спине своего коня, получит по десять "бамбуков". Большинство китайцев
сочли это
условие приемлемым. Они равнодушно ложились под палки, затем садились в лодки и
спокойно гребли к противоположному берегу, сухие и в полной безопасности. Многие
им
завидовали, однако их примеру не последовали ни русские, ни монголы, хотя
последние, как
правило, не умеют плавать.
Спустя два-три дня дивизия, тем же манером переправившись через Орхон,
разбивает
лагерь вблизи монастыря Эрдени-Дзу. Здесь к Унгерну возвращается обычная
самоуверенность.
Разбитый противником, значительно уступавшим ему по численности, он произносит
наполеоновскую фразу: "За пять лет русские не научились воевать. Если бы я так
окружил
красных, ни один ни ушел бы!"
К этому времени Резухин успел продвинуться довольно далеко в глубь
Забайкалья, но его
теснят со всех сторон. К тому же до него доходят слухи о первых неудачах барона.
В итоге он
поворачивает и, лавируя, идет обратно. Ему удалось сохранить оба орудия и весь
обоз. В конце
июня 1-я и 2-я бригады Азиатской дивизии встречаются в глубине Монголии, на
Селенге:
Унгерн выходит к ее правому берегу, Резухин - к левому.
ПОСЛЕДНИЙ ПОХОД
Первым начав боевые действия, Унгерн оказал своим злейшим врагам поистине
бесценную услугу: он дал Москве долгожданный предлог для вторжения в Монголию.
Год
назад красные не рискнули это сделать, опасаясь втянуться в войну с Китаем, но
своими
победами под Ургой и на Калганском тракте барон сам же расчистил им путь в
Халху. Теперь
Пекину не оставалось ничего иного, как с грустью наблюдать за новым поворотом
событий в
отныне уже безвозвратно утраченной провинции.
Примерно в то время, когда Унгерн соединяется с Резухиным на Селенге,
экспедиционный корпус 5-й армии под командованием Неймана, не встречая ни
малейшего
сопротивления, по Кяхтинскому тракту движется на юг. Навстречу выступает
монгольский
отряд человек в полтораста во главе с хорунжим Немчиновым, но по дороге, услышав
о
неисчислимых русских войсках с множеством "ухырбу" , монголы с простодушной
хитростью кочевников заявили своему командиру, что им срочно нужно идти в Ургу
"на
моление". Репрессии оказались бесполезны, отряд разбежался. В начале июля 1921
года
Нейман и Сухэ-Батор вступают в Ургу, и начальник дворцовой стражи Богдо-гэгена,
сообщая о
готовности "живого Будды"признать революционное правительство, торжественно
встречает
их на расстоянии десяти верст от столицы, как в былые времена встречали
пекинских
наместников. Сухэ-Батор, осененный красным знаменем, сопровождаемый непрерывно
трубящим трубачом, проезжает по середине главной улицы Урги - Широкой (это, как
шутили
русские колонисты, единственное, что о ней можно сказать хорошего), а по обеим
сторонам
улицы, вдоль домов, скромно тянется красная пехота: Нейман блюдет этикет.
После боев под Кяхтой проходит три недели. Унгерна никто не ищет, никто не
гоняется за
ним по горам и лесам Северной Монголии. Он предоставлен самому себе. Правда,
несколько
раз его лагерь на Селенге, неподалеку от монастыря Ахай-Гун, обстреливают мелкие
партизанские отряды. Они ведут себя, как собаки, которые нашли логовище медведя
и
облаивают его. Но напрасно: охотника поблизости нет.
И Нейман в Урге, и Матиясевич в Иркутске, и Блюхер в Верхнеудинске, недавно
сменивший Эйхе на посту главкома ДВР, уверены, что смертельно раненный медведь
уже не
сумеет зализать свои раны, опасаться нечего, не стоит тратить силы, чтобы добить
издыхающего зверя. Но они глубоко заблуждаются. Унгерн успел переформировать
дивизию, и
она вновь представляет собой грозную силу. Часть монголов разбежалась, других он
сам
разогнал, но получил и пополнения из близлежащих хошунов. К тому же еще на реке
Иро к
нему перебежал какой-то "красномонгольский"отряд. Азиатская дивизия уменьшилась
раза в
полтора, однако ее боеспособность при этом не очень пострадала. Теперь в ней
около двух с
половиной тысяч бойцов, считая пехотную команду из пленных красноармейцев,
которая уже
хорошо зарекомендовала себя в боях. Из Ван-Хурэ прибыли обозы с провиантом и
боеприпасами, у каждого всадника свыше двухсот патронов на винтовку. Дисциплина
в лагере
поддерживается железная, попытки дезертирства пресекаются с обычной жестокостью.
Чуть ли
не ежедневно устраиваются учебные тревоги, по которым конница в полной амуниции
должна
вплавь переправляться через Селенгу. После каждого такого "учения"монгольские
части
недосчитывались нескольких человек: пугаясь глубины, монголы часто хватались за
головы
лошадей, топили их и тонули сами. Так продолжалось до тех пор, пока разлившаяся
от летнего
паводка Селенга, как пишет Рибо, "не положила конец этим диким развлечениям
сумасшедшего маньяка".
Теперь обе бригады дивизии сосредоточены на левом, западном берегу реки -
сначала на
открытом месте, затем, когда начались налеты красных аэропланов, в лесах. Но сам
Унгерн
упрямо остается на правом берегу Селенги. Для доклада ему командиры частей
переправляются
через реку на лодках и, лавируя между бесчисленными островками, высаживаются у
подножия
холма, на котором расположился барон со своим штабом, ламами-прорицателями и
комендантской командой Бурдуковского.
Из Бангай-Хурэ, где год назад мирно учительствовал Алешин, вызван хошунный
князь
Панцук-гун: ему предложено то ли заменить Баяр-гуна в должности командира
монгольского
дивизиона, то ли просто провести мобилизацию в своем хошуне. Князь выражает
сомнения в
целесообразности дальнейшей войны и отказывается, тогда разъяренный Унгерн
приказывает
живым закопать его в землю. Бежавший из Иркутска студент-медик ЭнгельгардтЕзерский
по
доносу Сипайло обвинен в связях с красными и заживо сожжен в стоге сена. Бывалые
унгерновцы давно привыкли к безумной свирепости своего начальника и циничной -
Безродного и Бурдуковского, но какой-то молодой человек по фамилии Петровский,
незадолго
перед тем пришедший в Азиатскую дивизию, настолько потрясен этой чудовищной
расправой,
означавшей для него крушение всех идеалов, что в тот же день бросается в Селенгу
и тонет.
"Простая душа, - с печальным сознанием собственной огрубелости замечает Алешин,
рассказавший эту историю, - он предпочел смерть пребыванию в стане "белых
рыцарей".
Все в дивизии парализованы страхом, тем не менее уже в это время, видимо,
среди
бывших колчаковских офицеров, хорошо знавших друг-друга по службе у Дутова и
Бакича, и
близких им оренбургских казаков складываются зачатки той конспиративной
организации,
которая
...Закладка в соц.сетях
