Жанр: История
Самодержец пустыни
... позднее привела к заговору и мятежу в Азиатской дивизии. Очевидно, это и
имел в
виду Рибо, когда писал, что "конец барона и всей его авантюры мог бы наступить
гораздо
раньше, если бы он не втянул дивизию в новые походы и сражения".
Поначалу, отступая не прямо к столице, а в базовый лагерь Резухина на
Селенге, Унгерн
рассчитывал ударить во фланг красным, когда те будут наступать на Ургу. Но он
никак не
предвидел, что все это случится так скоро. Новое революционное правительство уже
издает
первые указы, а Унгерн еще только получает известия о падении столицы. Перед ним
опять
встает все тот же вопрос: что делать? Нужно было куда-то идти, чтобы
"войско"окончательно
не разложилось. Но куда? Многие офицеры и мобилизованные в Урге русские
колонисты
оставили там семьи, жен. В "Приказе № 15"брать их с собой в поход строжайше
запрещалось.
Люди встревожены судьбой своих близких, оставшихся в столице, но на вопрос об
этом одного
из офицеров Унгерн отвечает, что "настоящий воин не должен иметь никаких
близких", ибо
тревога за них уменьшает храбрость. Многие надеются, что теперь, оказавшись в
безвыходном
положении, Унгерн наконец поведет их в Маньчжурию, но у него уже созрел другой
план -
как всегда, фантастический.
Примерно в это время Унгерн отправляет в Ургу какого-то монгола с
пространным
письмом к Богдо-гэгену. В нем барон выражал ему соболезнования по поводу занятия
столицы
красными, предсказывал наступление черных дней для Монголии и "желтой религии"и
предлагал хутухте бежать из Урги, чтобы поселиться в Улясутае, под надежной
защитой
тамошнего гарнизона. Одновременно Унгерн сообщал, что решил опять двинуться на
север, в
Забайкалье: там он поднимет восстание, русские вынуждены будут вернуться на
родину, после
чего не составит труда свергнуть Сухэ-Батора с его помощниками.
Письмо так и не попало в Ногон-сумэ - Зеленый дворец "живого Будды":
гонца перехватили в пути. Впрочем, в любом случае хозяин дворца никуда бы
не поехал.
Рисковать уже не имело смысла. Ситуация изменилась бесповоротно, хотя Унгерну
казалось,
что история повторяется, что Богдо-гэген в плену у китайцев и он же в руках
большевиков -
это одно и то же, можно еще раз попытаться сделать его знаменем священной войны.
Но сама
идея идти на север, чтобы оттянуть силы красных из Халхи, показывает, что
главным для
Унгерна по-прежнему оставалась Монголия и связанные с ней замыслы. Движение в
Россию
было только средством, позволяющим сохранить за собой центральноазиатский
плацдарм,
которому он придавал мистическое значение.
Но этот план вторичного похода в Забайкалье возник не на пустом месте.
Вслед за дурными новостями из Урги в лагерь на Селенге доходят и
обнадеживающие -
о событиях в Приморье. Правда, первые вполне достоверны, а вторые искажены
громадными
расстояниями до совершенной неузнаваемости. Сведения о перевороте, 26 мая
предпринятом
во Владивостоке братьями Меркуловыми при поддержке Токио, в рассказах
перебежчиков
преображаются в слухи о том, будто японцы начали новое наступление от Тихого
океана на
запад и уже вступили в Забайкалье. Унгерну кажется, что наконец-то исполнились
обещания,
данные ему Семеновым. Он опять зажигается призрачной надеждой встретить атамана
где-нибудь на полпути между Верхнеудинском и Читой.
В ночь на 17 июля Азиатская дивизия вновь двинулась на север. Поначалу
придерживаясь
маршрута, по которому двумя месяцами раньше прошел Резухин, рассеивая по дороге
мелкие
отряды красных, Унгерн несколькими молниеносными по местным условиям переходами
выходит в долину реки Джиды. Для всех это было полнейшей неожиданностью; к
Матиясевичу
и Блюхеру из Монголии поступали вполне оптимистические донесения о том, что силы
Унгерна уменьшились до нескольких сотен человек и продолжают таять. Его
появление здесь
было как гром среди ясного неба. Никто не допускал самой возможности, что он
решится на
заведомо безнадежное наступление, что с такой стремительностью сумеет пройти по
диким
горам, да еще с артиллерией и обозом.
"Каким образом вы проделали этот маршрут?" - не без уважения
поинтересовались на
допросе командиры 5-й армии. Унгерн ответил: "Тропы там есть. Вообще во всей
Монголии
есть тропы. Нет ни одной пади, где нельзя пройти, но это зависит от энергии".
Энергии ему было не занимать. Чтобы легче было идти по узким горным
тропинкам,
поклажу навьючили на лошадей. Число подвод Унгерн свел к минимуму. Там, где не
проходили
телеги и пушки, приходилось вырубать заросли по сторонам.
"Вы знали этот район?" - спросили Унгерна в плену. Он объяснил, что нет, не
знал,
лишь однажды проезжал на пароходе. Имеется в виду его первое путешествие в
Монголию в
1913 году, когда он пароходом добирался от Верхнеудинска до Усть-Кяхты. Но
память у него
была сродни звериной. Он забывал имена, путал даты и при этом вполне мог помнить
места,
мельком виденные им восемь лет назад.
Во время маршей пехоту везли на телегах, артиллерию через разлившиеся реки
переправляли первобытным способом: забивали несколько быков, ждали, пока туши
раздуются
под июльским солнцем, затем связывали их вместе и на этих чудовищных зловонных
понтонах
устанавливали орудия.
Основные силы красных ушли в Монголию; остановить Унгерна некому. Он
стремительно движется на север и к концу июля выходит к берегам Гусиного озера.
Во все
стороны рассылаются вербовщики, но волонтеров нет, дивизия занимает пустые села.
В
лучшем случае там остаются женщины, дети и старики. Все способные носить оружие
или
мобилизованы, или скрываются в сопках. Первое время еще теплилась надежда на
селенгинские станицы, где "живут самые верные казаки", но и там, как говорил
Унгерн, "ни
один человек не присоединился".
На восточном берегу вытянутого с севера-востока на юго-запад озера
находился
крупнейший монастырь Забайкалья - Гусиноозерский дацан, резиденция Хамбо-ламы,
главы
буддийской церкви в России. Здесь укрепились два стрелковых батальона 232-го
полка с
четырьмя орудиями. Приказав обозу и госпитальным подводам с ранеными двигаться
по дороге
прямо на виду у красных, чтобы отвлечь артиллерийский огонь от боевых сотен,
Унгерн
неожиданно бросает вперед скрытую за холмами конницу. Она врывается в дацан
прежде, чем
противник успевает развернуть орудия. В течение часа идет рукопашный бой среди
юрт и
храмов. Прижатые к берегу комиссары и военспецы смерть предпочитают плену,
самоубийство
- страшным пыткам с неминуемым концом. На Унгерна это производит впечатление.
Ничего
подобного он раньше не видел. Позднее, отвечая на вопрос о том, как показал себя
в боях
"комсостав"красных, барон оценил поведение этих людей как "шикарное". Само слово
кажется
неуместным, почти кощунственным от налета юнкерского инфантилизма, подходящим
для
какой-то другой войны - идеальной, той, где рыцарственные офицеры стреляются,
чтобы не
унизить себя сдачей оружия столь же щепетильному противнику, где самоубийство -
поступок человека чести, а не единственный способ избежать четвертования или
поджаривания
на костре. "Шикарно, - отвечает Унгерн. - Стреляются до последнего, а потом
стреляют в
себя". Он словно бы забывает о том, что командир батальона застрелился, войдя по
горло в
озеро, чтобы не надругались над трупом.
В дацане захвачено три пушки и четыреста пленных. Из них около сотни, "по
глазам и
лицам"определив якобы добровольцев, Унгерн приказывает расстрелять, остальные
вступают в
ряды победителей. Дивизия движется дальше и к началу августа достигает северной
оконечности Гусиного озера. До Верхнеудинска отсюда - верст семьдесят, два
дневных
перехода. Там начинается паника, город объявлен на осадном положении. Впрочем,
Унгерн
стремится прежде всего перерезать Транссибирскую магистраль. Его цель - станция
Мысовая.
Но туда ведет узкая долина, в сопках по обеим ее сторонам показывается вражеская
пехота.
Появляются аэропланы. Их поначалу встречают радостно, принимая за японские,
однако
иллюзии быстро рассеиваются: сверху летят бомбы и свинцовые стрелы - оружие,
изобретенное французами семь лет назад, когда немецкие армии приближались к
Парижу. Над
скоплениями конницы летчики сотнями вытряхивают из ящиков эти тяжелые острые
колышки
длиной сантиметров двадцать. Такая стрела, падая с большой высоты, насквозь
прошивает
всадника вместе с конем.
Красные уже опомнились и теперь не спеша обкладывают Азиатскую дивизию со
всех
сторон. Из Монголии подходит Нейман, по пятам за бешеным бароном идет столь же
неистовый Щетинкин со своими конными партизанами. С севера движутся шесть
пехотных
полков, отряд особого назначения. Кубанская дивизия в тысячу сабель, и еще новые
части
перебрасываются по железной дороге из Иркутска. Общая численность противостоящих
Унгерну войск доходит до 15 тысяч. Соотношение сил примерно такое же, как при
взятии Урги,
но противник, в чем барон уже имел возможность убедиться, далеко не тот.
Состоящие при Унгерне ламы почему-то советуют ему идти вперед, на Мысовую.
Они
делают это с той же странной настойчивостью, с какой два месяца назад, под
Кяхтой,
рекомендовали подождать и не вступать в сражение. Невольно напрашивается мысль,
что их
рекомендации кем-то оплачены, что расписание счастливых и несчастливых чисел,
сроков
наступления и маршрутов под теми или иными созвездиями определено не
астрологическими
таблицами и не трещинами на бараньих лопатках, а секретными службами 5-й армии.
Не
случайно, может быть, часть этих монгольских и бурятских "пифий", которым барон
всегда так
безоглядно доверял, вскоре сбежала от него.
Но на сей раз их советы оставлены без внимания. Унгерн опасается попасть в
западню. К
тому же со слов перебежчиков, пленных и местных крестьян становится окончательно
ясно, что
он в Забайкалье один как перст, и в Чите нет ни Семенова, ни японцев. Лишь
теперь, по его
словам, он "пал духом". После недолгой растерянности Унгерн поворачивает и уже
по
западному берегу Гусиного озера стремительно идет на юг. Но Щетинкин повернул
еще
раньше, он стремится закрыть барону выход из долины Джиды. То же самое
рассчитывают
сделать и кавалеристы Кубанской дивизии. Возможно, им это и удалось бы, но азарт
погони и
накал ненависти был так велик, что столкнувшись по дороге, Щетинкин и кубанцы
принимают
друг друга за казаков Унгерна, завязывают бой и ведут его в течение трех с
лишним часов.
Жара и ясное небо последних недель сменились густой облачностью. Аэропланы
не
летают, разведка затруднена. Искусно лавируя между охватывающими его крупными
частями,
огрызаясь и отгоняя мелкие, Унгерн рвется на юг, к границе. Все-таки возле села
Ново-Дмитриевка он вынужден принять бой с преградившей ему путь пехотой. Конная
атака
опрокидывает стрелковые цепи, сам Унгерн, скакавший впереди, уже видел, как
перепуганные
артиллеристы рубят постромки орудий, но внезапно появившиеся бронемашины решили
исход
сражения не в его пользу. Тем не менее окружить Азиатскую дивизию так и не
смогли.
Загнанный в болота реки Айнек, где едва не увязли артиллерия и обоз, Унгерн
вырывается на
свободу, к середине августа достигает границы, дает отдых измученным коням и
людям, затем
падями, как всегда, вновь уходит в Монголию.
За ним остаются стравленные посевы и покосы, его путь по Забайкалью отмечен
вспышками занесенной сюда чумы, от которой до конца года пало свыше пяти тысяч
голов
скота. Из станиц, сел, бурятских улусов угнаны сотни лошадей, тысячи коров и
овец. Из
конюшен вывезены хомуты, дуги, седла; из лавок - мануфактура и деньги; из домов
- медная
посуда. Мужики, мобилизованные с подводами, вернулись домой только глубокой
осенью,
кое-где сено докашивали еще в октябре. Под Кяхтой и западнее вдоль границы, где
боевые
действия шли в июне, сеяли поздно и собрали немного, а в районах Селенгинской
операции
Унгерна не успели запасти паров, сеять пришлось на старых жнивах, и засушливое
лето 1922
года погубило не стойкие к засухе посевы. На круг по аймаку урожай вышел "самдва",
а
местами не взяли даже и затраченных семян.
ЗАГОВОР
В плену Унгерн говорил, что ему "странно казалось намерение окружить его
пешими
частями". Действительно, все стрелы, нацеленные в него на штабных картах, или
пролетели
мимо, или упали раньше. Кольцо окружения так и не сомкнулось вокруг его конницы,
поскольку никто толком не знал, где она в данный момент находится. Барон ушел в
Монголию
почти без потерь, если не считать перебежчиков и загнанных лошадей. При нем
остался весь
обоз и все шесть орудий, включая три захваченных в Гусиноозерском дацане. Убитых
было
немного, раненых везли всего лишь на четырех-пяти десятках подвод, составлявших
ведомство
доктора Рибо. Ни о каком разгроме Унгерна, как изображалось дело в официальных
донесениях, не могло быть и речи. В дивизии по-прежнему насчитывалось около двух
тысяч
бойцов.
Теперь, когда преследователи остались далеко позади, можно было сбавить
темп. Люди
почувствовали себя спокойнее, оторвавшись от неумолимого врага, но одновременно
перед
всеми с новой силой встал роковой вопрос: куда идти? В общем-то, выбор был не
богат и
сводился к двум вариантам: или на запад, на соединение с Кайгородовым,
отступившим
обратно в Кобдо, или на восток, в Маньчжурию. Все в дивизии, в том числе бывшие
красноармейцы, рассчитывали, что сама обстановка заставит барона склониться ко
второму
варианту. Это направление казалось единственно возможным, особенно после того,
как стало
известно о захвате красными складов дивизионного интендантства в Ван-Хурэ, об
измене
Максаржава и падении Улясутая.
Но Унгерна не устраивал ни один из этих двух вариантов - ни западный, ни
восточный.
На запад он идти не хотел по разным причинам. Во-первых, помимо
Кайгородова,
которого еще предстояло подчинить, там был Бакич, которому в той или иной
степени
пришлось бы подчиниться; во-вторых, были китайцы, после взятия Шара-Сумэ тем же
Бакичем
не желавшие иметь с белыми никаких дел и постоянно призывавшие на помощь войска
северного соседа. Синьцзян был закрыт, в успех нового похода на Россию -
совместного с
Оренбургской армией, Унгерн, видимо, уже не верил, имея забайкальский опыт. Он
еще мог
попытаться сделать своей базой Кобдо, но удержать его после падения Урги и
Улясутая не
было практически никаких шансов. Вообще сам факт, что Богдо-гэген поддержал
правительство Сухэ-Батора, лишал всякой надежды на Монголию как на оплот борьбы
с
мировой революцией. Наследники Чингисхана оказались недостойны своей глобальной
миссии.
Большинство князей с необычайной легкостью перекрасилось в красный цвет, из
друзей
Унгерна превратившись в его безжалостных врагов. Максаржав, освобожденный им из
китайской тюрьмы в Урге, предательски перешел на сторону большевиков, даже ламы,
казалось, начисто позабыли, что еще совсем недавно провозгласили барона "Богом
Войны",
предтечей Майдари, воплощением не то Махагалы, не то Чжамсарана. Теперь
"возродивший
государство великий батор", хан и цин-ван, обладатель трехочкового павлиньего
пера и желтых
поводьев на лошади, спаситель "живого Будды", вернувший ему престол, изгнавший
ненавистных "гаминов", стал просто неудачливым полководцем, вождем разбойничьей
армии,
которого победили другие русские генералы. Полгода назад Богдо-гэген писал
Унгерну, что его
слава "возвысилась наравне со священной горой Сумбур-Улы" , но теперь ореол
погас: никто
еще не предвидел, что предостережения барона по поводу пришельцев с севера во
многом
окажутся пророческими.
Оставаться в Монголии не имело смысла, но еще меньше, чем на запад,
хотелось ему идти
на восток. В худшем случае там его ждала китайская тюрьма, суд и каторга, в
лучшем -
тюрьма русская, суд и расстрел. Если каппелевцы во Владивостоке не позволили
Семенову
даже сойти на берег с японского корабля, а когда он все-таки высадился, едва не
арестовали
его, то с Унгерном и подавно церемониться бы не стали. Он был слишком заметной
фигурой,
чтобы раствориться в массе беженцев или попытаться уехать за границу. При какомто
удачном
стечении обстоятельств ему, может быть, и удалось бы сохранить жизнь и свободу,
но уж никак
не дивизию. При самом благоприятном исходе на востоке он обречен был стать
частным лицом,
прозябающим в нищете и безвестности. Никаких личных средств Унгерн, по всей
вероятности,
не имел и не лукавил, когда говорил в плену, что он "беднее последнего мужика".
Его личное
имущество в Харбине и на станции Маньчжурия было пущено с молотка, чтобы
возместить
убытки пострадавших в Монголии еврейских коммерсантов и китайских купцов. Семьей
он не
обзавелся, единственным его сокровищем была власть над двумя тысячами
вооруженных
людей, пока еще покорных ему, и этот свой капитал Унгерн собирался использовать
с
наибольшей для себя выгодой. О самих этих людях он думал меньше всего. Их
желания,
страдания и надежды в расчет не принимались.
В конце концов он выбрал не восточный и не западный, а третий вариант,
возможность
которого не приходила в голову никому даже из его ближайших соратников. Но
решение
пришло не сразу. Первое время бароном владело отчаяние. Он должен был что-то
делать, но не
знал, что именно, и когда внешняя угроза отодвинулась, всю свою ярость Унгерн
обрушил на
подчиненных. В эти дни он лютовал, как никогда прежде. Макеев пишет, что его
боялись, "как
сатаны, как чумы, как черной оспы". Людей расстреливали уже по одному подозрению
в том,
что они собираются дезертировать. В дивизии стали даже поговаривать, что барон
потому так
зверствует, что решил перейти к красным и таким образом зарабатывает их
прощение.
Между тем дивизия продолжала двигаться на юго-запад. Монголы бежали в леса,
страна
казалась безжизненной. Стояла страшная жара. "Барон, - вспоминает Алешин, -
свесив
голову на грудь, молча скакал впереди своих войск... На его голой груди, на
ярком желтом
шнуре висели бесчисленные монгольские амулеты и талисманы. Он был похож на
древнего
обезьяноподобного человека; люди боялись даже смотреть на него".
Но такие приступы апатии сменялись припадками патологической энергии. Тогда
Унгерн
становился попросту невменяем. Почерневший от загара, исхудавший, он сумасшедшим
галопом носился вдоль растянувшейся среди лесистых холмов колонны, избивая
всякого, на
ком останавливался его взгляд. Все, от недавнего красноармейца до заслуженного
полковника,
были равны перед генеральским ташуром. Начальник артиллерии полковник Дмитриев,
командиры полков Хоботов и Марков ходили с перевязанными головами. Даже Резухина
барон
впервые избил, застав его спящим возле лагерного костра.
В районе реки Эгин-Гол, чтобы избегнуть окружения, прикрыть тылы, а заодно
упорядочить растянувшиеся колонны, Унгерн опять разделил дивизию на две бригады.
Резухин
с двумя полками и китайским дивизионом должен был задержаться, а сам Унгерн с
главными
силами, артиллерией и госпиталем - наутро выступить и в дальнейшем двигаться
впереди на
расстоянии одного-двух переходов от резухинской бригады.
В ночь перед тем как дивизия разделилась, доктор Рибо, спавший у себя в
палатке, был
разбужен своим земляком и сослуживцем по армии Дутова, оренбургским казачьим
офицером
Иваном Маштаковым. Незадолго перед тем Унгерн, и теперь не оставивший привычки
то и
дело проникаться к кому-то внезапным горячим доверием, приблизил Маштакова к
себе. Тот
был введен в небольшую группу офицеров, которые исполняли адъютантские
обязанности, но
назывались "штабом". Во главе этой группы стоял полковник Островский.
Как всегда, барон ошибся и на этот раз: новый фаворит отнюдь не платил ему
взаимностью. Обладая некоторым опытом службы в Азиатской дивизии, он хорошо
знал, что
вслед за необъяснимой симпатией Унгерна непременно следует скорая и столь же
беспричинная опала. Взволнованный, возбужденным шепотом Маштаков сообщил Рибо,
что
недавно стоял возле палатки, где находились Унгерн с Резухиным, и случайно
подслушал их
разговор. Суть его состояла в следующем: барон решил идти не в Маньчжурию и даже
не на
запад Халхи, а на юг, в Тибет. Он собирается пересечь пустыню Гоби, привести
дивизию в
Лхассу и поступить на военную службу к Далай-ламе. В ответ Резухин выразил
осторожные
сомнения в осуществимости этого плана. Он сказал, что без запасов продовольствия
и без воды
едва ли удастся пройти через Гоби. На это Унгерн заявил, что людские потери его
не пугают и
что его решение окончательное. Затем он напомнил Резухину, что и в Маньчжурии, и
в
Приморье им обоим появляться небезопасно.
Решение идти в Тибет - на первый взгляд, неожиданное - вытекало из всех
устремлений Унгерна, было закономерным итогом его идеологии, ее практическим
исходом.
Если под натиском революционного безумия пала Монголия, исполнявшая роль внешней
стены
буддийского мира, нужно было, следовательно, перенести линию обороны в цитадель
"желтой
религии" - Тибет. Возможно, мысль об этом приходила Унгерну еще раньше, в мае,
когда он
хотел снарядить послом к Далай-ламе XIII единственного человека, который,
казалось, мог по
достоинству оценить его замыслы, - Оссендовского.
Есть и еще соображения в пользу данной версии. Приблизительно в это время
из
Азиатской дивизии куда-то пропала самая преданная Унгерну часть - Тибетская
сотня. Не
исключено, что он сам отослал "тубутов"на родину, дабы они там провели
предварительные
переговоры, а с ними отправил и письмо к Далай-ламе. Барон подтвердил в плену,
что писал
ему, надеясь, видимо, что тот с радостью примет его как борца за веру и врага
китайских
республиканцев - те после свержения Циней все активнее заявляли свои права на
Тибет,
который раньше подчинялся Пекину скорее формально. В ситуации, когда по Югу
Китая все
шире расползалась "краснота", Азиатская дивизия могла бы пригодиться энергичному
хозяину
Поталы.
Расчет понятен, хотя неизвестно, что думал по этому поводу сам Далай-лама и
его
приближенные, получал ли Унгерн какие-то авансы от них. Вероятнее всего - нет.
Новый план
был такой же импровизацией, как все прочие, одним из многих возведенных им
воздушных
замков, для строительства которых Унгерну никогда не требовалось много
материала. Но
солдатам и офицерам этот план сулил беспримерные лишения, а то и смерть, не
говоря уж о
том, что люди должны были проститься с надеждой когда-нибудь увидеть своих
близких,
попасть на родину или хотя бы вернуться к нормальной жизни в той же Маньчжурии.
Тибет
лишь Унгерну казался землей обетованной, вместилищем тайной мудрости. Для
казаков,
бывших колчаковцев и мобилизованных в Урге колонистов это была дикая горная
страна, где
русскому человеку совершенно нечего делать. Ужас вызывала сама идея такой
экспедиции. Она
казалась полнейшим безумием. В августе-сентябре Гоби совершенно непроходима даже
для
крупных караванов на верблюдах, не то что для двух тысяч всадников, большинство
которых
было обречено на гибель в безводных каменистых равнинах Центральной Азии.
Итак, направление и цель дальнейшего похода Унгерн определил, не
подозревая, что в ту
же ночь его намерения перестали быть секретом.
Маштаков сказал Рибо, что он уже переговорил с несколькими надежными
офицерами.
Они постановили убить Унгерна, а командование передать Резухину - при условии,
что тот
поведет дивизию на восток. Если Резухин откажется, ему придется разделить участь
барона. В
таком случае командование будет вручено одному из старых полковников на тех же
условиях.
Маштаков сообщил также, что они, т. е. составившие заговор офицеры, уже
бросили
жребий, кому застрелить Унгерна, и жребий пал на него, на Маштакова. Ему
предстояло
сделать это сегодня же ночью, когда барон ляжет у себя в палатке после обычного
вечернего
"совещания"с ламами. Рибо решили поставить в известность для того, чтобы если
начнется
схватка с людьми Бурдуковского, он был бы в курсе дела и воспрепятствовал панике
среди
раненых. Как выяснилось, большинство командиров отдельных частей участвуют в
заговоре.
Унгерн мог рассчитывать только на монголов князя Биширли-тушегуна и
комендантскую
команду Бурдуковского.
"Там же и тогда же, - пишет Рибо, - в моей палатке, при свете умирающего
лагерного
костра Маштаков тщательно проверил свой "маузер", пожал мне руку и скользнул во
тьму так
же бесшумно, как вошел. Разумеется, спать я больше не мог и начал ходить вдоль
палаток и
подвод, на которых раненые проводили ночь, напряженно прислушиваясь и стараясь
различить
звук выстрелов сквозь шум и плеск быстрого Эгин-Гола, бегущего по своему
каменистому
ложу. Примерно треть мили отделяла меня от палатки барона..."
Выстрелы, однако, так и не прозвучали. В эту ночь ничего не произошло,
исполнение
замысла пришлось отложить.
Позже Рибо узнал, что когда Маштаков подошел к палатке барона, она
оказалась пуста.
Унгерн все еще беседовал с ламами. Охрана получила приказ никого к нему не
допускать. С
этими своими прорицателями и советниками он уединялся каждый вечер, но на сей
раз их
обычное бдение затянулось почти до рассвета и не сводилось, видимо, к одним лишь
гаданиям.
Разговор мог идти о возможностях службы у Далай-ламы, о нем самом, о его
отношениях с
китайцами, англичанами и т. д. То ли Маштаков ушел сразу, то ли бродил около,
пока лагерь не
начал просыпаться, но, вероятно, он вызвал подозрения охраны и по распоряжению
Унгерна
был отослан из штаба обратно в свой полк. Теперь запросто появиться ночью возле
палатки
барона он уже не мог.
На следующий день, когда части возглавляемой Унгерном бригады уже без
резухинских
полков двигались дальше на юг, Рибо нагнали двое офицеров - начальник пулеметной
команды полковник Эвфаритский и подпоручик Виноградов, артиллерист. Все трое
давно знали
друг друга, а Эвфаритский и Рибо вдобавок были еще и товарищами по оренбургской
гимназии.
В разговоре было подтверждено, что все рассказанное Маштаковым - правда: в
дивизии
созрел заговор против Унгерна. Начать должны офицеры, оставшиеся с Резухиным, а
когда там
произойдет переворот, части авангарда будут извещены немедленно. Одно лишь
перечисление
участвующих в заговоре командиров частей выглядело внушительно и вселяло надежду
на
успех: даже старые даурцы вроде Хоботова готовы были
...Закладка в соц.сетях
