Жанр: История
Самодержец пустыни
...вернется и все сделает для восстановления великой империи
Чингисхана".
Тот же самый романтический мотив использовал и Арсений Несмелов:
"Я слышал,
В монгольских унылых улусах,
Ребенка качая при дымном огне,
Раскосая женщина в кольцах и бусах
Поет о бароне на черном коне..."
Эта песня, которую едва ли слышали Грайнер с Несмеловым, входила в состав
эмигрантского мифа об Унгерне. Но действительно, память о нем не могла исчезнуть
в
монгольских и бурятский степях. Причем здесь не было нужды отрицать его гибель,
придумывать истории о побеге, о фельдшере Смольянинове. Для буддиста казненный
барон и
без того мог возродиться в любой момент и под любым обличием. К лету 1921 года
ореол,
окружавший его имя, померк, затем вовсе угас, но, вероятно, опять вспыхнул
позднее, когда в
Монголии начали разрушать монастыри, расстреливать лам, топить в реках или
увозить на
переплавку священные изваяния, когда прервались вековые связи с Тибетом и
рухнули устои
кочевой культуры, воздвигнутые, по словам Унгерна, "три тысячи лет назад". В это
время
барон вновь должен был стать тем, кем он был в момент битвы под Ургой:
освободителем
Халхи, спасителем Богдо-гэгена, защитником веры, перерождением Махагалы или
"белым
батором", который, согласно предсказаниям, явился в "год белой курицы"дабы
вернуть
монголам прежнее величие . Тогда он пришел в образе русского генерала, но теперь
может
явиться в ином, еще более неожиданном и грозном облике, и хотя пастух Больжи из
улуса
Эрхирик объявил Мао Цзедуна лишь братом Унгерна, тут имелось в виду новое
воплощение
все того же "Бога Войны". Якобы кровные узы, связывающие даурского барона с
"председателем Мао", были только способом выразить сверхъестественное родство в
естественных категориях.
Что же касается воскресившей Унгерна русской легенды, она стала не более
чем еще
одним из мифов о нем, какие всегда складываются вокруг тех исторических фигур,
чья
сущность и жизненная задача не поддаются рациональному объяснению. Удобнее
всего,
разумеется, было счесть его просто сумасшедшим, но тогда тем труднее казалось
понять, каким
образом этот эксцентричный психопат мог стать азиатским владыкой и богом. Чтобы
осмыслить метаморфозу, проще было объявить его выходцем из давно минувших эпох.
В таком
случае собственная растерянность перед загадкой этого феномена получала вполне
приемлемое
объяснение.
Иван Майский, наблюдавший Унгерна во время судебного процесса, писал:
"Бывает и в
наши дни, что по какой-то случайной игре природы рождаются люди, тело которых
густо
покрыто волосами. Эти люди напоминают о далеком прошлом человека, когда он,
подобно
зверю, жил в лесах и расщелинах гор. Такой человек с волосатым не телом, а душой
- Унгерн.
Он весь в прошлом и, слушая его слова и рассказы о нем, невольно удивляешься,
как могло это
странное существо появиться на свет в 1887 году на одном из островов
Эстляндского
побережья".
Образ не бог весть какой оригинальный. Кажется, Майский не чужд желанию
подчеркнуть устремленность в будущее тех, кто заказал ему этот репортаж. Но
сравнения того
же ряда использовали и бывшие соратники барона, и эмигрантские журналисты. Одни
называли
его "Аттилой XX века", "палеонтологическим типом", "первобытным чудовищем",
другие -
человеком, от которого "веет средневековьем", и "последним рыцарем". Это не
просто красоты
стиля, но и стиль эпохи, когда в Сибири, на Волге и в донских степях братья
Гракхи сражались
против Суворова, крестоносцы - против Разина и Пугачева, ратники Минина и
Пожарского
шли на санкюлотов Робеспьера, Жанна д'Арк - на Гришку Отрепьева, а "Город
Солнца"Кампанеллы со всех сторон был окружен пылающей Вандеей. В этом хороводе
личин и
призраков, смутно проступающих из хаоса, Унгерн выделялся тем, что его
балаганный наряд
прирос к коже, а созданый им фантом налился живой кровью. Уникальный феномен
судьбы
этого человека с химерически слитыми чертами реликта и предтечи был порожден тем
географическим пространством, где он попытался наложить на реальность отнюдь не
ему
одному присущее убеждение в том, что современная западная цивилизация должна
пасть, как
пал Древний Рим. Этот интеллигентский миф объединял Унгерна с его противниками,
почти
подсознательно чувствовавшими свое с ним кровное родство. Кто выступит в роли
разрушителя, новые гунны - монголы, или восставшие рабы - пролетарии, не суть
важно. И
Унгерн, и большевики с разных сторон взялись разрешить эту двуединую задачу.
Задачником,
откуда ее почерпнули, была вся европейская культура рубежа веков, от которой они
отрекались
так неистово и безоглядно, как отрекаются лишь от чего-то бесконечно родного.
Когда Ленин в
1916 году писал, что капитализм вступил в свою высшую и последнюю стадию -
империализм, что теперь начнется период постоянных войн между
империалистическими
государствами, произойдет "обнищание народных масс"и т. д., - такой взгляд на
историю
вытекал не столько из классического марксизма, сколько из эсхатологических
настроений
тогдашней интеллигенции. В принципе, все это не так уж сильно отличается от
пророчеств
Владимира Соловьева или от уверенности Унгерна в том, что современность - пролог
вселенской катастрофы, преддверие тех времен, когда после ужасных войн, голода,
гибели
государств и народов обновится лицо земли. Безземельный эстлянд-ский барон
увидел себя
Аттилой, как какой-нибудь аптекарский ученик - Спартаком. Эти злейшие враги,
прилежные
читатели Ницше, фаталисты по Марксу или по Блаватской, были взращены одной
духовной
почвой.
На ней же возрос фашизм и, видимо, не только происхождение, воинственность
и
ненависть к евреям сделали Унгерна одним из любимейших героев нацистской
пропаганды:
пьеса о нем годами не сходила со сцены немецких театров. Среди вождей Белого
движения
насчитывалось немало прибалтийских немцев, но такой чести не удостоились ни
Врангель, ни
Каппель. Эти двое, как многие иные генералы с немецкими фамилиями, были
западниками,
либералами и русскими патриотами, а Унгерн - ни тем, ни другим и ни третьим.
Очевидно,
после книги Оссендовского в нем усматривали нечто большее, чем просто борца с
"еврейским
интернационалом". А именно: арийца, который с мечом в руке вернулся на свою
священную
прародину, ведомый тайными силами и мистическим голосом крови. Здесь, в
гобийской Туле,
три тысячи лет назад впервые был начертан знак свастики - символ идеального
миропорядка,
чье скорое возрождение предвещал этот германец в монгольском халате.
Миф, породивший феномен Унгерна, видоизменялся, но продолжал поддерживать
его
посмертное существование.
В Советской России барон тоже превратился в видную фигуру казенной
мифологии, хотя
и с обратным знаком. Монархист и садист, он как бы принял правила игры, согласно
которым
истинный контрреволюционер должен быть именно таким, и за это ему было позволено
остаться в истории с чертами отчасти романтическими - мрачными, но по контрасту
оттеняющими светлый романтизм красных героев. Прочие враги Советской власти у
себя на
родине давно превратились в бесплотные тени, а Унгерн продолжал жить
полнокровной
жизнью мифологического персонажа. О нем сочиняли романы и ставили фильмы, в
которых он
то задумчиво бродит ночью среди скелетов убитых по его приказу людей, то,
демонстрируя
монголам свою к ним любовь, целуется с прокаженным или, будучи кадетом Морского
корпуса,
бросается в канал, чтобы спасти тонущего котенка.
Но и вне всякой идеологии память об Унгерне до сих пор жива. Дело тут не
только в нас
самих, привычно завороженных эстетикой демонизированного зла, в особенности если
оно
воплощалось в человеке с идеалами, было сопряжено с неограниченной властью и
существовало в огромных, поражающих воображение масштабах. Сам по себе Унгерн
принадлежит к породе воскресающих мертвецов, которые время от времени встают из
могил,
лишенные покоя после смерти и обреченные напоминать нам о том, что
обстоятельства, их
породившие, имеют продолжение в истории.
Впрочем, злодеев и вообще-то запоминают хорошо, в народной памяти они -
долгожители. Это, видимо, надо принять как должное и смириться. В конце концов,
здесь есть
одно утешающее соображение: добро, следовательно, соприродно человеку,
естественно для
него, раз мы удивляемся ему меньше, чем злу, и забываем скорее.
ЭПИЛОГ
Я никогда не встречал людей, лично знавших Унгерна. Теперь таких, наверное,
почти уже
и не осталось, а те возможности, что у меня бывали раньше, я упустил.
Правда, мне рассказывали, что в тех русских селах, которые еще сохранились
в
Монголии, старики сразу откликаются на имя Унгерна. Чуть ли не каждый имеет или
имел
родственника, соседа, знакомого, когда-то видавшего барона в Халхе, в Забайкалье
или в
Иркутске, уже плененного красными. У некоторых есть и собственные детские
воспоминания: о
сожженной деревне, о том, как рассказчик вместе с другими детьми бегал за
околицу, где
остановились на привал казаки, и те бросали на землю лепешки или серебряные
монеты, но
когда дети тянулись за ними, их били нагайками по рукам, а потом в стороне ктото
проехал на
лошади, и все стали говорить: "Барон! Барон!"
Еще я знаю, что в Петербурге живет одна старая женщина, которая девочкой
однажды
видела его вблизи: она тогда жила с родителями в Урге, барон приезжал к ним
помыться в бане.
Зато я своими глазами видел, даже держал в руках чашку, из которой он,
может быть, пил.
В Екатеринбурге, тогда еще Свердловске, мне показала ее поэтесса Майя Никулина.
Чашка
досталась ей от давно умершей прибалтийской немки, после войны выселенной из
Китая. Она
умерла на Урале, но до этого четверть века прожила в Харбине, барон бывал там у
нее в гостях
и пил чай. Они знали друг друга еще по Ревелю. По ее словам, это был очень
воспитанный и
приятный молодой человек, а все, что о нем рассказывают нехорошего, выдумано
большевиками.
Чашка была выставлена на стол. Я перевернул ее и посмотрел клеймо на донце.
Может
быть, Унгерн пил из нее. Может быть, из другой такой же. Сервиз был как минимум
на шесть
персон.
Лет десять назад я написал повесть об Унгерне. Одним из ее главных героев
был
выдуманный мною монгольский лама Найдан-Доржи, наставник барона в вопросах веры,
в
прошлом ширетуй буддийского храма на Елагином острове в Санкт-Петербурге.
Повесть
называлась "Песчаные всадники", в ней был такой эпизод (дело происходит в
Новониколаевске
спустя несколько дней после казни Унгерна):
"В полдень Найдан-Доржи вышел из тюрьмы на улицу. Было тепло, бабье лето.
Еще в
камере ему сказали, что расстрелянных зарывают на пустыре за городом, и
объяснили, как
идти, но он добрался туда лишь к вечеру. По дороге зашел на рынок, приобрел там
зеркальце с
ручкой и горсть конопляного семени.
Как везде, на закате здесь тоже подул ветер, остудил голову, чисто выбритую
тюремным
парикмахером. В домишках на окраине розовым закатным огнем полыхали окна.
Пустырь
служил и кладбищем и свалкой, кругом громоздились кучи мусора, поросшие лопухами
и
крапивой. Мусор был старый, почти опрятный. Свежий теперь вывозили редко, а еще
реже
довозили до этого места. Чаще сваливали где-нибудь по пути. Пахло чужой травой,
чужой
осенью, и все-таки запах тления витал над пустырем - кажущийся, может быть,
проникающий
в сознание не через ноздри, а через глаза, которые видят эти подсохшие глиняные
комья над
телом Цаган-Бурхана. Солдатик-бурят из конвойной команды рассказал, как найти
его могилу.
Найдан-Доржи думал увидеть хоть какой-нибудь бугорок, но увидел плоское, чуть
более
светлое, чем земля вокруг, пятно плохо утрамбованной глины с торчащим вместо
креста
черенком сломанной лопаты. Невдалеке валялся искалеченный венский стул, НайданДоржи
добил его о землю и развел из обломков небольшой костерок. Затем достал свое
зеркальце,
высыпал на него из кармана немного конопли. Осторожно водя по стеклу пальцем,
как делают
женщины, когда перебирают на столе крупу, он выложил из конопляных зернышек
фигурку
скорпиона и долго шептал над ней, пока все грехи тела, слова и мысли покойного
не
переселились в этого скорпиона, сотворенного на поверхности зеркала. Стекло под
ним
отражало небо с проступающими кое-где звездами. Стемнело, тогда Найдан-Доржи
начал
сбрасывать коноплю в огонь, но не всего скорпиона разом, а по частям: сначала
левые лапки,
потом правые, потом загнутый хвост и тулово. Он сбрасывал их осторожными ловкими
щелчками, и грехи его ученика сгорали вместе с конопляным скорпионом, обращались
в дым,
рассыпались пеплом в этом костре на окраине Новониколаевска. Найдан-Доржи сел на
землю и
запел, раскачиваясь: "Ты, создание рода размышляющих, сын рода ушедших из жизни,
послушай... Вот и спустился ты к своему началу... Плоть твоя подобна пене на
воде, власть -
туман, слава и поклонение - гости на ярмарке... Все собранное истощается...
высокое
падает... живое умирает... соединенное разъединяется... Все обманчиво и лишено
сути... Не
стремись к лишенному сути, ибо новое твое перерождение будет исполнено ужаса..."
Его ученик хотел покорить полмира, как Чингис, а теперь лежал в могильной
глине, и
наконец-то Найдан-Доржи, всегда знавший, как печально любое завершение, мог
сказать ему об
этом прямо.
"Пусть огонь победит деревья... вода победит пламя... ветер победит тучи...
Боги да
укрепятся истиной, истина да правит, а ложь да будет бессильна", - пел НайданДоржи.
Он
ждал, что вот сейчас одна звезда над ним вспыхнет ярче прочих - из сердца Будды
исторгнется белый луч, ослепительно сияющий и полый внутри божественный
тростник,
растущий вершиной вниз, пронижет землю, и душа Цаган-Бурхана, покинув мертвое
тело через
правую ноздрю, с тихим свистом, который слышат лишь посвященные, втянется в
сердцевину
этого луча, умчится по нему к звездам, как пуля по ружейному стволу.
Найдан-Доржи смотрел вверх, но пусто было в небесах. Все сильнее дул ветер,
догорал
костер, клочья сухой травы проносились над его синеющими языками и пропадали во
тьме".
Напоследок приведу слова, уже не мною сказанные об Унгерне спустя много лет
после
его смерти и не выражающие ровным счетом ничего, кроме, может быть, чувства, что
этот
человек все еще каким-то образом присутствует в мире:
"Истерик на коне, припадочный самодержец пустыни, теперь из мглистой дали
Востока
он смотрит на нас своими выпученными глазами страшилища".
Смотрел тогда.
Смотрит и сейчас.
ПИСЬМА ДОКУМЕНТЫ ВОСПОМИНАНИЯ БИБЛИОГРАФИЯ
ПИСЬМА Р. Ф. УНГЕРН-ШТЕРНБЕРГА
1. П. П. Малиновскому
17 сентября 1918 г. Даурия
Многоуважаемый Павел Петрович!
Благодарю Вас за Ваши два письма. Дышат они непоколебимою верою в успех. В
последней моей поездке в Читу я эту веру потерял. Стыдно сознаться, но будьте
уверены, что когда мы сговаривались, я не думал, что возврата к наклонной
плоскости
не будет. Пока время есть, меняйте краску. Пассивность и апатия некоторых лиц
губят
все. Может спасти неожиданная внешняя встряска . Просить извинения, что
затянул Вас в это дело, не стану все равно. Вам легче не станет. Если хотите,
действуйте дальше, буду пока здесь всячески содействовать.
Здешнему князю нечего ехать; домашнего дипломата пошлю верхом туда.
Надо мне Оглоблина видеть и поклон ему.
Преданный Вам Полковник Барон Унгерн.
Копия с письма была снята бывшим министром Омского правительства,
эмигрантским
историком И. И. Серебренниковым и хранится в его личном архиве (ГА РФ. ф. 5873,
оп. 1, д. 8,
лл. 8 - об.). Сопровождено пометой:."Кому адресовано, не знаю, полагаю, что
князю
Тумбаир-Малиновскому". Догадка верна, поскольку есть и другие письма Унгерна
тому же
адресату.
2. П. П. Малиновскому
11 ноября 1918 г. Даурия
Многоуважаемый Павел Петрович!
Прошу Вас устроить еще одно дело в Харбине. Поинтересуйтесь у Константина
Попова подробностями программы международной конференции в Филадельфии,
а также выясните, какие имеются возможности для посылки на нее делегатов. Нужно
послать туда представителей Тибета, Бурятии и т. д., одним словом - Азии. Я
думаю,
что мирная конференция уже не будет иметь никакого смысла, если она откроется
раньше, чем кончится война. Присутствие наших представителей на конференции
может оказаться чрезвычайно плодотворным . Послы от Бурятии в течение месяца,
а послы от Тибета в течение двух месяцев будут готовы к отъезду. Об этом деле
совершенно забыл, поэтому прошу ответить мне срочно, иначе буду сильно занят.
Конечно, таким образом, чтобы никто не узнал, что мы тут и пальцем шевельнули!
Далее, попробуйте заинтересовать Вашу супругу лозунгом: женщины всех стран,
образовывайтесь! Ей следует написать письмо дуре Панкхурст ; поскольку на
Западе женщины имеют равные права с мужчинами, они должны прийти на помощь
своим сестрам на Востоке. Последние уже созрели для этого, но не имеют вождей.
Вожди Новой России, как, например, Семенов, мечтают лишь о том, чтобы своих
любовниц уравнять в правах с "евнухами".
В Харбине нужно основать небольшую общину индусок, армянок, японок,
китаянок, монголок, русских, полек, американок . Почетной председательницей
должна быть госпожа Хорват или супруга посла в Пекине или в Токио. Газета должна
объявлять об этом раз в месяц на разных языках. Благодарю за Вашу работу,
которая
отнимает у Вас день и ночь, боюсь, однако, что не долго еще буду Вам досаждать.
Политические дела занимают меня целиком.
Преданный Вам Полковник Барон Унгерн.
Письмо было найдено в Германии польским журналистом и историком В. С.
Михаловским и опубликовано в его книге "Завещание барона"(Testament barona, W.,
1977, s.
26). Свидетельствует как о склонности Унгерна к прожектерству, так и о его
давнем и
неподдельном интересе к азиатским делам. Обратный перевод с польского.
3. Генералу Чжан Кунъю
2 марта 1921 г. Урга
Ваше Превосходительство!
Недавно через американца Гуптеля я имел смелость отнять Ваше драгоценное
время, послав Вам извещение о событиях в Урге. Теперь, в дополнение к письму,
довожу до сведения Вашего Превосходительства о дальнейшем. Войска Гау Су-линя и
Чу Лиджяна ушли сначала на север, к красным, но, по-видимому, с ними не сошлись.
Произошли какие-то недоразумения из-за грабежей, и теперь они повернули к
западу.
По-видимому, они пойдут на Улясутай, а затем на юг, в Синьцзян. В Урге
образовалось Монгольское правительство, которое несомненно признает суверенитет
Китая.
Из газет мне известно, что в Калгане беспорядки, но, к сожалению, не имею
пока
никаких подробных сведений оттуда. Во Внутренней Монголии, Синьцзяне и
Алтайском округе, по-видимому, также начались беспорядки.
Надо использовать эти беспорядки, не теряя времени, направив их военное
выступление не к бесцельной борьбе с китайскими войсками, а к восстановлению
маньчжурского хана. В нем они видят великого и беспристрастного судью, защитника
и покровителя всех народов Срединного Царства.
Необходимо действовать под общим руководством главы всего дела. Пока его
нет, ничего не выйдет. Необходим вождь. Вождями могут быть только популярные
лица, каковым в настоящее время является высокий Чжан Цзо-лин. Дать толчок к
признанию народами этого вождя не представляет особой трудности . Я, к
сожалению, в настоящее время без хозяина. Семенов меня бросил, но у меня есть
деньги и оружие. Вашему Превосходительству известна моя ненависть к
революционерам, где бы они ни были, и потому понятна моя готовность помогать
работе по восстановлению монархии под общим руководством вождя, генерала Чжан
Цзолина.
Сейчас думать о восстановлении царей в Европе немыслимо из-за испорченности
европейской науки и, вследствие этого, народов, обезумевших под идеями
социализма. Пока возможно только начать восстановление Срединного Царства и
народов, соприкасающихся с ним до Каспийского моря, и тогда только начать
восстановление Российской монархии, если народ к тому времени образумится, а
если
нет, надо и его покорить.
Лично мне ничего не надо. Я рад умереть за восстановление монархии хотя бы и
не своего государства, а другого. Я позволяю себе писать все это Вашему
Превосходительству так откровенно и прямо, так как глубоко верю Вам и знаю, что
Вы всем сердцем сочувствуете мне, искренне преданы нашему общему делу, а с
Вашим большим просвещенным умом виднее возможность скорого осуществления
великих монархических начал, ведущих народы к спасению и благу.
Еще раз имею смелость повторить, что я предлагаю свое подчинение высокому и
почитаемому Чжан Цзолину .
Взяв в Урге склад и оружие, прошу Ваше Превосходительство принять все мои
запасы и интендантство в Хайларе себе и расходовать их по Вашему усмотрению .
Жду обнадеживающих известий от Вас, свидетельствую Вашему
Превосходительству мою преданность и искренне желаю успеха.
Начальник Азиатской Конной Дивизии Генерал-Майор Унгерн.
P.S. Прошу Вас не верить полковнику Лауренсу . Он хотя и ранен, но бежал.
Верьте сотникам Малецкому, Еремееву и Никитину из Маньчжурии.
Второй экземпляр этого письма, как и многих других писем Унгерна, был
найден в Урге.
Письмо почти целиком приведено в статье Сергеева "Унгерниада"("Народы Дальнего
Востока", Иркутск, 1921, №5, с. 634 - ). Недостающие места восстановлены по
копии в
английском переводе, хранящейся в архиве Гуверовского института в Стэнфорде, США
(Hoover
Institution on War, Revolution and Peace, CSUZXXS34-A, p. 1ft - 12).
4. Князю Цэндэ-гуну
27 апреля 1921 г. Урга
Ваше Сиятельство!
Дальность расстояния и обстоятельства не позволяют увидеться с Вами,
обменяться мыслями и позаимствовать мудрые советы Вашего Сиятельства.
Приходится ограничиться лишь письмами, в которых трудно, конечно, охватить все
вопросы, выдвигаемые жизнью. Ярче всех стоит вопрос о красной опасности.
Революционное учение начинает проникать в верный своим традициям Восток.
Ваше Сиятельство своим глубоким умом понимает всю опасность этого
разрушающего устои человечества учения и сознает, что путь к охранению от этого
зла один - восстановление царей. Единственно, кто может сохранить правду, добро,
честь и обычаи, так жестоко попираемые нечестивыми людьми - революционерами,
это цари. Только они могут охранить религию и возвысить веру на земле. Но люди
стали корыстны, наглы, лживы, утратили веру и потеряли истину, и не стало царей.
А
с ними не стало и счастья, и даже люди, ищущие смерти, не могут найти ее . Но
истина верна и непреложна, а правда всегда торжествует; и если начальники будут
стремиться к истине ради нее, а не ради каких-либо своих личных интересов, то,
действуя, они достигнут полного успеха, и Небо ниспошлет на землю царей. Самое
наивысшее воплощение идеи царизма, это соединение божества с человеческой
властью, как был Богдыхан в Китае, Богдо-хан в Халхе и в старые времена русские
цари. За последние годы оставалось во всем мире условно два царя, это в Англии и
в
Японии. Теперь Небо как будто смилостивилось над грешными людьми, и вновь
возродились цари в Греции, Болгарии и Венгрии, и 3-го февраля 1921 года
восстановлен Его Святейшество Богдо-хан. Это последнее событие быстро разнеслось
во все концы Срединного Царства и заставило радостно затрепетать сердца всех
честных его людей и видеть в нем новое проявление Небесной благодати. Начало в
Срединном Царстве сделано, не надо останавливаться на полдороге. Нужно трудиться
и, путем объединения автономных Внутренней Монголии, Синьцзяна и Тибета в один
крепкий федеративный союз, провести великое святое дело до конца и восстановить
Цинскую династию.
По некоторым, хотя еще не вполне проверенным сведениям, я знаю, к тому же
стремятся все монголы от Тарбагатайского и Илийского краев до Внутренней
Монголии и Барги.
Вас не должно удивлять, что я ратую о деле восстановления царя в Срединном
Царстве. По моему мнению, каждый честный воин должен стоять за честь и добро, а
носители этой чести - цари. Кроме того, ежели у соседних государств не будет
царей, то они будут взаимно подтачивать и приносить вред одно другому.
Я уже обо всем этом писал Югадзыр-хутухте , но Вас, опытного и
выдающегося дипломата, прошу снестись с Большой Узумчей и внутренними
монголами, дав понять им, что теперь нельзя упускать время, а пришла пора
действовать, и действовать решительно, ибо начало положено, Богдо-хан
восстановлен и надо присоединяться . Я был бы чрезвычайно счастлив, если бы Вы
приехали и взяли на себя дипломатическую сторону всего этого дела. Тогда я
заранее
предчувствую успех.
Китай идет на уступки, ибо он поставлен в такое положение внутренними
смутами и затруднениями в деньгах. Нельзя упустить время, так как второго такого
случая не будет. Я знаю, что Вы помогаете в этом деле не из-за честолюбия, что
такое
чувство не может Вами руководить, что Вы - монархист. Я знаю, что Вы стоите и
будете стоять за вечную правду, добро и благо людям, и верю, что само Небо с
высоты смотрит на Вас, ждет от Вас борьбы за честь и святую религию, дабы
ниспослать на Вас и Ваше потомство свои неисчислимые благодеяния на вечные
времена.
Шлю Вашему Сиятельству мои наилучшие пожелания успеха в делах и льщу себя
надеждою скоро повидаться с Вами.
Начальник Азиатской Конной Дивизии Генерал-Майор Барон Унгерн.
Письмо опубликовано Б. Шумяцким ("Народы Дальнего Востока", Иркутск, 1921,
№4, с.
555 - ). Одно из тех писем, которые Унгерн рассылал "влиятельным лицам"по всей
Центральной Азии, не будучи, как правило, с ними знаком. Никакого конкретного
плана
действий эти письма не содержали и представляли собой скорее программные
агитационные
воззвания самого общего порядка.
5. К. Грегори
20 мая 1921 г. Урга
Настоящим извещаю Вас о делах в Монголии. К настоящему моменту на
территории, охваченной нашими действиями, не осталось китайских революционных
войск. Основная их часть полностью разбита и уничтожена, остальные бродят
вдалеке
от столицы Монголии. Успешно ведется серьезная кампания по объединению
Внутренней и Внешней Монголии и включению в Великую Монголию племен
Западной и Восточной Монголии, и я убежден в конечном триумфе Богдо-хана и моих
усилий в этом направлении . В настоящее время главное внимание обращено на
восточно-монгол
...Закладка в соц.сетях
