Жанр: История
Самодержец пустыни
...л настоящим подарком для большевиков, а
Бакич
сам воевал под красным флагом, выдвигал эсеровские лозунги, и такие, как
Ярославский,
отлично сознавали, что в этом случае публичный суд не принесет им никаких выгод.
Кайгородову посчастливилось избежать казни: той же осенью он с небольшим
отрядом
все-таки вернулся на родной Алтай и там погиб в одной из стычек.
Казагранди был убит по приказу Унгерна еще в июле-августе - барон обвинил
его то ли
в измене, то ли в похищении каких-то ценностей из отправленного в Ван-Хурэ
обоза. Приговор
привел в исполнение подполковник Сухарев, он же и принял командование отрядом
вместо
умершего под палками Казагранди. Эти полтораста человек с неимоверными лишениями
добрались до восточных границ Монголии, но здесь китайцы отыгрались на них за
все прежние
поражения: отряд был окружен и почти полностью уничтожен. Сам Сухарев покончил с
собой,
перед тем застрелив жену и четырехлетнего сына.
Джамбалон успел бежать из Урги до того, как в нее вступил экспедиционный
корпус
Неймана, и по дороге был убит в перестрелке с красным разъездом.
Ивановский, начальник штаба дивизии, благополучно добрался до Хайлара, но
барона
Витте схватили в пути. Дальнейшая его судьба неизвестна. Ходили слухи, что он
был
расстрелян. Другой заступник ургинских евреев - Лавров, создатель первых
монгольских
денег, сумел уехать в Харбин. Там он издал несколько книг, но об Унгерне не
написал не слова.
Главные заговорщики - Эвфаритский, Львов и еще несколько офицеров, в ночь
мятежа
обстрелявших палатку барона, бесследно сгинули в монгольской степи. С той ночи
никто их не
видел и ничего не слышал о них.
Сипайло китайцы арестовали на границе, через год судили; он получил десять
лет
каторги, откуда, видимо, уже не вышел. Многие жалели, что этот палач так легко
отделался, но
другие утешали себя тем, что "китайская каторга - вещь пострашнее смерти".
Все ближайшие помощники Сипайло кончили плохо. Панков уже в Китае умер от
пули
одного из офицеров Азиатской дивизии: тот отомстил ему за прошлое. Безродного,
который
после убийства Резухина скрылся в лесу, поймали и расстреляли щетинкинцы.
Бурдуковский и
с ним одиннадцать человек из его команды погибли той же смертью, но их на
острове посреди
Селенги казнили сами унгерновцы. Когда Бурдуковского уводили на расстрел, он
заметил
поблизости Рибо и крикнул ему : "Доктор, куда нас ведут?" - "Туда, - будто бы
ответил ему
Рибо, - куда ты отправил столь многих..."
Рибо и есаул Макеев были в той части дивизии, которую Костромин и
Островский
привели в Хайлар. Оба они воевали с красными в Приморье, затем осели в Китае.
Алешин находился в отряде Сухарева (бывшем - Казагранди), но избежал
гибели. На
юге Монголии группа офицеров и казаков, полагая, что в Маньчжурию идти опасно,
отделилась
от Сухарева и двинулась по маршруту, изначально намеченному Унгерном - через
Гоби в
Тибет. Оттуда они хотели проникнуть в Индию, что некоторым из них в конце концов
удалось.
В числе этих счастливчиков был и Алешин. Из Индии он перебрался в Лондон, где
спустя
почти двадцать лет издал свои записки под названием "Азиатская одиссея".
В Нью-Йорке, в журнале "Азия", часть своих воспоминаний опубликовал самый
страстный из врагов барона - Борис Волков. Для него это был большой успех, он
прислал
знакомым в Прагу вырезку с газетной рецензией. Волков писал о Монголии вечной, о
том, что
ни семь столетий, ни владычество Пекина не сумели изменить дух народа,
"разжижить густую
темную кровь Чингисхана". Но обозреватель газеты "Окленд Трибюн"в литературной
колонке
с грустью констатировал: "Фантастический мир; и все это теперь снесено и сжато
двумя
ветрами - красным вихрем, несущимся из Москвы, и раскаленным добела - откуда-то
из
Гобийских пустынь".
Першин после разгрома Унгерна еще три года прожил в Урге, победители его не
тронули.
Потом он уехал в Калган и через много лет умер там в нищете и одиночестве.
Еще один мемуарист - Бурдуков, знавший Унгерна дольше всех, со времени его
первой
поездки в Кобдо, из своей фактории на реке Хангельцик переселился на берега
Невы,
преподавал монголистику в университете, составил монгольско-русский словарь.
Позже он был
арестован и умер в тюрьме.
В 1937 году был расстрелян Константин Нейман, сын латышского крестьянина,
юным
комкором воплотивший в себе "красный вихрь"над Ургой.
Прочие победители барона ненадолго пережили его самого.
В 1922 году в Урге казнили Бодо, премьер-министра нового Монгольского
правительства,
который одним из первых начал понимать, чем грозит Халхе "революционный строй".
Еще год спустя, не дожив до тридцати лет, умер Сухэ-Батор, отважный и
наивный воин
священной Шамбалы.
В той же Урге, тогда уже Улан-Баторе, в 1927 году при темных
обстоятельствах погиб
Щетинкин. Его застрелили не то в пьяной драке, не то по секретному приказу
тогдашнего
начальника монгольского ОГПУ, знаменитого Блюмкина.
Легендарный вождь сибирских партизан Александр Кравченко через два года
после
процесса в Новониколаевске, где он был членом трибунала, добровольно сложил все
дарованные ему новой властью чины и должности, вернулся в родное село и был убит
бандитами на лесной дороге.
Лишь Ярославский, умело приспосабливаясь к сильным мира сего, спокойно
дожил до
1943 года и умер в постели. Все посвященные ему статьи в энциклопедиях и
справочниках
неизменно заканчиваются одной и той же фразой: "Урна с прахом в Кремлевской
стене".
Неизвестно, как прожила свою жизнь маньчжурская принцесса Елена Павловна, в
течение
года носившая еще и титул баронессы Унгерн-Штернберг, но все эстляндские
родственники
барона постепенно покинули землю предков. Осенью 1939 года, после того, как
Гитлер
произнес в рейхстаге речь с призывом к прибалтийским немцам немедленно выехать в
Германию, из таллиннского порта отплыли последние 32 представителя рода
Унгерн-Штернбергов .
Наконец, ровно на три года пережил Унгерна человек, чья судьба осталась
навсегда слита
с судьбой эстляндского барона - Богдо-гэген Джебцзун-Дамба-хутухта, он же Богдохан,
"многими возведенный"монгольский хаган и "живой Будда". Он еще считался
повелителем
Халхи, давал аудиенции, восседая на "двойном"троне рядом с Эхе-Дагиней и
безжизненными
глазами слепца глядя на посетителей; к нему еще являлись на прием члены
революционного
правительства и подносили дары - тем меньшие, чем выше было положение дарителя,
но в
этом старце видели теперь только мумию прежнего священного величия. Он был даже
не
символом власти, а ее ширмой, обветшавшей до полной прозрачности и не способной
скрыть
то, что за ней происходит. Ему оставалось лишь превратиться в мумию настоящую,
что и
случилось в 1924 году. Старинное пророчество сбылось: восьмой Богдо-гэген
оказался
последним перерождением Даранаты. Его высушенное, покрытое золотой краской тело
торжественно поместили в храме Мижид Жанрайсиг; там оно сохранялось несколько
лет, а
позднее, когда начались предсказанные Унгерном гонения на "желтую религию",
превращенное в "шарил"тело последнего ургинского хутухты исчезло из столицы
вместе с
тысячами других изваяний.
В причудливом мире слухов и легенд, окружавших имя Унгерна после его казни,
странно
сбылось еще одно предсказание, задолго до встречи с бароном услышанное
Оссендовским от
Нарабанчи-хутухты: тот предрек ему смерть через десять дней после встречи с
человеком по
имени Унгерн. Об этом сам Оссендовский написал в одной из своих книг, забыв, что
подобные
пророчества имеют тенденцию сбываться совсем не так, как понимает их человек, к
которому
они обращены, ибо в определенный момент жизни память о них способна изменить
саму жизнь.
Благополучно пережив десятый день после знакомства с бароном в Ван-Хурэ,
Оссендовский уехал в Китай, затем - в Америку, позднее переселился в Варшаву,
преподавал
в военном училище химию, выпустил ряд книг, был хорошо известен в польских
литературных
и политических кругах. Умер он в январе 1945 года, в дни варшавского восстания,
а лет через
десять журналист Ягельский со слов друзей Оссендовского сообщил о том, что
накануне
смерти к нему приходил служивший тогда в СС двоюродный брат Унгерна. Иными
словами,
Нарабанчи-хутухта оказался прав: смерти Оссендовского предшествовала встреча с
человеком,
который, хотя и под другим обличьем, носил все то же роковое для него имя.
Еще два десятилетия спустя Витольд Михаловский, автор книги "Завещание
барона"выяснил, что Оссендовского посетил некий Доллердт, двоюродный племянник,
а не
брат Унгерна, сын одной из его кузин. Какую цель он при этом преследовал,
осталось тайной:
то ли надеялся выведать что-то о зарытых Унгерном сокровищах (молва упорно
приписывала
Оссендовскому знание места, где погребен клад барона), то ли предлагал ему стать
членом
Польского правительства, о создании которого подумывали в то время в Берлине, то
ли просто
хотел побеседовать с автором книги о своем знаменитом родственнике, чье имя было
вознесено
на пьедестал нацистской пропагандой. Правда, сам Доллердт, откликнувшись из
Германии на
публикации в польских газетах, настаивал на том, что встретиться с Оссендовским
он так и не
сумел, лишь говорил с его соседями, да и то как Доллердт, не называя девичьей
фамилии своей
матери, так что Оссендовский никак не мог связать его приход с предсказанием
Нарабанчи-хутухты. С другой стороны, еще живые свидетели утверждали, что он с
Оссендовским встречался, и тот, будучи совершенно здоровым человеком, наутро
вдруг плохо
себя почувствовал, был увезен в больницу, где и умер чуть ли не на десятый день,
как было
предсказано. Вообще, история это темная, но в любом случае невольно возникает
ощущение,
что Оссендовский пал жертвой собственных игр, которые он в реальности и на
бумаге вел с
Унгерном при жизни барона и после его смерти
СОКРОВИЩЕ ДРАКОНА
Сотни бывших унгерновцев рассеялись по Китаю, осели в Харбине, Хайларе,
Пекине,
Тяньцзине, Шанхае и принесли с собой слух о том, что незадолго до гибели барон
где-то зарыл
награбленные им несметные сокровища. Относительно того, где именно, мнения
разделялись.
Одни считали, что вблизи Ван-Хурэ, другие - что на Орхоне, возле монастыря
Эрдени-Дзу,
третьи называли район к югу от Хайлара, но в большинстве такого рода рассказов
фигурировали разные места неподалеку от Урги.
Первым об этом сообщил не кто иной, как Сипайло.
Для многих было загадкой, почему он остался жив, когда китайцы схватили его
на
границе и опознали. За ним тянулась такая слава, что он должен был на месте
пасть жертвой
разъяренных "гаминов", чьих товарищей десятками убивали в ургинском
комендантстве. Но,
очевидно, Сипайло сумел спасти себе жизнь хитроумным способом героя авантюрного
романа:
он заявил, что знает место под Ургой, где Унгерн зарыл четыре ящика с золотом.
С тех пор число этих ящиков непрерывно росло, и в конце 20-х годов директор
харбинской польской гимназии Гроховский писал уже о двадцати четырех ящиках, в
каждом из
которых было по три с половиной пуда только золотых монет, не считая других
драгоценностей, и о принадлежавшем лично Унгерну сундуке весом в семь пудов.
Надо полагать, были люди, тщательно собиравшие и изучавшие такого рода
сведения,
которыми интересовались и китайцы, и сотрудники ОГПУ, и гитлеровская
контрразведка.
Источником этих сокровищ обычно считали кладовые двух маймаченских банков -
Китайского и Пограничного, разграбленных при взятии Урги. Но могли помнить и о
том, что
еще в 1919 году Семенов назначил Унгерна главным руководителем работ на всех
золотых
приисках Нерчинского горного округа. Рассказывали, что, войдя в Монголию, барон
за
реквизированный скот расплачивался золотыми монетами, что еще в Даурии он
захватил
кое-что из отправленной Колчаком на восток части золотого запаса России. Сам
атаман
задержал в Чите два "золотых" вагона, и, по слухам, к осени 1920 года у него еще
оставалось
около 1100 пудов. Это золото было и предметом вожделений, и объектом насмешек.
Судя по
газетам, его постоянно пересчитывают, перевешивают, но толком не могут ни
взвесить, ни
сосчитать. Его охраняют караулы, состоящие исключительно из генералов, но все
равно оно
теряется и расхищается, с ним бегут в Японию или получают по подложным
документам
сомнительные личности. Оно по сути своей анекдотично, аморфно, погружено в хаос
умирающего режима. За него цепляются, как за обломки разбитого бурей корабля, и
тонут
вместе с ним. Это не государственное? достояние, каким золотой запас был у
Колчака, его не
окружает ореол былого величия Империи. Для большинства это просто средство
спасения,
столь же неверное и зыбкое, как все прочие. Оно манит, но не пугает. Тайны в нем
никакой нет,
есть лишь большой секрет, о котором знают все.
Золото Унгерна связано с историями совсем другого рода. Оно не украдено, а
завоевано, и
хранится не в казначействе, а под землей или на дне реки, как сокровище
Нибелунгов. На нем
лежит кровь, и его блеск несет смерть. Его местонахождение - загадка, оно
появляется
внезапно, когда барон впадает в ярость или хочет умилостивить чудовищных
монгольских
богов, возникает как награда за голову врага, как причина чьей-нибудь гибели,
как
сумасбродный по своей щедрости дар какому-нибудь монастырю.
Во время Гражданской войны и в последующие годы не только вокруг имени
Унгерна
возникали легенды о спрятанных сокровищах. Обычно их героями на востоке России
становились те белые вожди, кто слабо связан был с омской государственностью,
свирепые и
эксцентричные казачьи атаманы. Ни либеральный Дутов, ни даже Бакич с его
фантастической
эпопеей не годились на роль хозяев подземного клада, но наверняка такие легенды
существовали об Анненкове, а о золоте, закопанном близ Хабаровска атаманом
Калмыковым,
даже писали в газетах. Что касается Унгерна, он по всем параметрам был именно
той фигурой,
от которой естественно ожидать чего-то подобного. В награбленные им и
погребенные под
землей золото и серебро верили точно так же, как верят в сокровища майя, клады
вест-индских
пиратов или Емельяна Пугачева . Очень скоро на эту золотую жилу напали
эмигрантские
литераторы, и уже в феврале 1924 года харбинская газета "Свет"в полутора
десятках номеров
публикует приключенческую повесть "Клады Унгерна". Ее автор - Михаил Ейзенштадт,
писавший под псевдонимом "Аргус", утверждает, что основой его сочинения
послужили
действительные события. Это история двух отважных кладоискателей, нищих
эмигрантов,
которые тайно пробрались в Монголию, попали в ГПУ, но сумели обмануть своих
палачей.
Повесть построена по законам жанра: две группы конкурентов ищут легендарное
сокровище, в
итоге ускользающее и от тех и от других. Надо думать, такие попытки и в самом
деле
предпринимались обеими сторонами. Об одной из них, вполне реальной, хотя ничуть
не
романтической, рассказывает Першин.
Примерно через год после казни барона кто-то из унгерновцев, живших в
Китае,
познакомился там с неким французом Персондье и назвал ему место под Ургой, где
спрятан
легендарный клад. Сам бывший соратник Унгерна в Монголию, естественно, поехать
не мог.
Роль посредника между ним и Персондье сыграл какой-то, по определению Першина,
"компатриот", иными словами - "сменовеховец", который, видимо, стремился
реабилитировать себя, оказав какую-нибудь услугу Советской России. Они вдвоем
явились в
советское полпредство в Пекине, и Персондье обещал заместителю полпреда по
прибытии в
Монголию указать местонахождение клада. При этом он оговорил свою будущую долю,
включавшую в себя и долю его информатора. Остальное должны были получить не то
большевики, не то монгольское правительство. Когда Персондье, сопровождаемый
"компатриотом", прибыл в Ургу, от него стали требовать предварительных точных
указаний.
Француз резонно настаивал на том, что сам поедет и сам найдет. Он начал
подозревать,
что его хотят надуть, и, очевидно, даже "компатриот", идеализировавший новых
правителей
России, не смог развеять подозрений своего компаньона. В конце концов чекисты
сделали вид,
будто согласны на его условия. К Персондье приставили следователя по фамилии
Шлихт с
охранником, и они втроем отправились на "мотокаре". По дороге Шлихт все-таки
сумел
усыпить бдительность француза, выпытал все подробности, затем ссадил его, не
доезжая до
места, а сам уехал. Персондье приказано было ждать там, где его высадили. Через
какое-то
время коварный Шлихт вернулся за ним и сообщил, что сведения оказались ложными,
никакого
клада там нет. В результате француз ни с чем уехал обратно в Китай.
Першин был уверен, что с Персондье "разыграли комедию"и клад обманом
заполучили
большевики. Может быть, и вправду что-то удалось найти, хотя, вообще-то, легенды
о
сокровище Унгерна, по сути своей, были таковы, что исключали эту возможность в
принципе.
Во-первых, в них обязательно присутствует классический средневековый мотив:
тех, кто
закапывает клад, убивают потом по приказу Унгерна. Он не доверяет никому, сам
остается
единственным хранителем тайны и уносит ее с собой в могилу.
Во-вторых, в этих легендах появляется сюжет совсем уж архаический - о
сокровище,
погребенном на дне реки, как "золото Рейна". Будто бы, отступив на юг после
поражения под
Кяхтой, барон распорядился бросить имевшееся у него золото и серебро в воды
Орхона
неподалеку от монастыря Эрдени-Дзу.
Причем в эту легенду вплеталась другая, гораздо более древняя. Согласно ей,
когда
напавшие на Халху джунгары дошли до Эрдени-Дзу, святой покровитель монастыря
явился
перед ними в окружении небесных львов; джунгары в страхе бежали, и часть их
потонула в
Орхоне. За такую заслугу китайский император возвел потопившую завоевателей реку
в ранг
туше-гуна - князя 5-й степени с жалованьем четыреста лан серебра в год. Ежегодно
из Пекина
приезжали чиновники и с соответствующими церемониями кидали деньги в Орхон, так
что за
два с половиной столетия на речном дне скопилось около 60 тысяч фунтов серебра.
"Вместе с
тем, что добавил к ним барон, - замечает Алешин, рассказавший эту историю, -
река хранит
настоящее сокровище".
Акция кажется бессмысленной, но легенда, помимо воли рассказчика,
раскрывает
заложенный в ней тайный смысл. Точно так же, как Унгерн, с награбленным золотом
и
серебром поступали викинги и другие варвары. Для них драгоценный металл,
сохраняющий в
себе сияние солнца и мерцание луны, прежде всего был ценностью не экономической,
а
сакральной. Клад предавали земле или воде вовсе не для того, чтобы когда-нибудь
им
воспользоваться. Ему надлежало остаться там навсегда. Сокровище воплощало в себе
силу,
храбрость, военное счастье хозяина, притягивало к нему благосклонность богов,
будучи
одновременно и жертвой. Жертвами становились и рабы, зарывшие его, а после
убитые.
Потаенное, оно надежнее оберегало того, кто им владел, пусть не обладая
сокровищем
физически. Мистическая связь была крепче. Напротив, кем-то найденное, оно сулило
прежнему
владельцу несчастье и гибель.
Скорее всего, сам Унгерн ни о чем таком не думал, да и вообще при мучившем
его
хроническом безденежье никакое золото нигде не зарывал и тем более не топил в
Орхоне.
Легенды такого рода больше говорят не о нем, а о времени, в котором они
рождались.
Коллективная память прочнее, глубже, но и темнее индивидуальной. В ее
иррациональной
стихии, где продолжает жить забытое каждым в отдельности, где застольный рассказ
есть
отзвук давних верований, возрожденных эпохой великого катаклизма, возникает миф
о "золоте
Орхона", о смертниках, зарывающих клад под Ургой, и за всем этим, как за многим
другим в
мифологии монгольской эпопеи, стоит неузнанное, смутное, но подсознательно
знакомое
современникам барона ощущение того, что человек не так уж сильно изменился за
последнюю
тысячу лет. В этих легендах - оживший древний ужас вечно повторяющейся истории.
ВОСКРЕСШИЙ МЕРТВЕЦ
Слухи о том, что Унгерн жив, появились почти сразу же после его казни.
Условно их
можно разделить на две группы. Первая базировалась на следующей версии: красные
не сумели
захватить барона в плен, процесс над ним был искусной мистификацией, и в
Новониколаевске
судили его двойника. В основе второй группы слухов лежала идея менее
экстравагантная:
судили действительно Унгерна, но после суда ему удалось бежать.
Как только ДАЛЬТА - телеграфное агентство ДВР, распространило отчет о
новониколаевском процессе, в одной из владивостокских газет появилась заметка
под
названием "Унгерн или двойник?"Автор ее, скрывшийся за псевдонимом П. Кр-сэ,
лично знал
Унгерна в Харбине и подробно перечисляет все то в этом отчете, что вызвало у
него сомнения в
подлинности самой фигуры подсудимого.
1. Описывается, что Унгерн высокого роста, с большими "казацкими"усами, с
бородкой.
"Ладно, - замечает П. Кр-сэ, - борода могла отрасти, но усы так быстро не
растут, у него
были интеллигентные усы. И он был среднего роста!"
2. На процессе Унгерн сказал, что до революции был войсковым старшиной, а
от
Семенова получил чин генерал-лейтенанта. Но правда такова: в 1917 году барон был
есаулом, и
Семенов произвел его только в генерал-майоры .
3. "Что за чушь о создании срединной монгольской империи? Ведь Монголия
была для
Унгерна лишь базой для операций против ДВР!"
4. Почему барона судили не в Чите? Не потому ли, что там его многие знают в
лицо?
Ответ на последний вопрос, резюмирует П. Кр-сэ, разрешает и все предыдущие
недоумения. Очевидно, суд был фарсом, умелой инсценировкой, сам Унгерн
благополучно
ушел на запад Халхи, а перед трибуналом предстал загримированный под него актер
или
двойник. Ведь двойничество не столь уж редкое явление природы. Всем харбинцам,
например,
известен один железнодорожный служащий, который является буквально копией
Николая II.
Тем более не стоило труда найти человека, похожего на Унгерна: его внешность
представляет
собой "обычный интеллигентский тип, каких тысячи".
Эта версия рухнула под напором свидетельств самих же унгерновцев,
появившихся
вскоре в Приморье и Маньчжурии, но слухи о побеге проверке не поддавались и
оказались куда
более живучими. Рассказывали, будто сразу после окончания процесса в театре
"Сосновка"барон симулировал психическую невменяемость, причем так натурально,
что
исполнение приговора решено было отложить. Такую форму поведения подсказали ему
члены
действовавшей в Новониколаевске подпольной белогвардейской организации. Унгерна,
притворно впавшего в безумие, поместили в тюремную больницу, откуда он той же
ночью
бежал с помощью одного из членов этой организации, фельдшера Смольянинова
(конкретная
фамилия лишний раз убеждала в подлинности всей истории). Чтобы избежать
скандала,
администрация тюрьмы скрыла побег, вместо барона расстреляли какого-то
очередного
смертника, а самого Унгерна поймать так и не смогли .
Особый вариант этой версии изложен в рукописных воспоминаниях португалки
Бьянки
Тристао . Она была сестрой милосердия, одно время жила в Харбине и утверждает,
что побег
Унгерна организовал не кто иной, как сам Блюхер. Он же помог ему уехать из
России. Как
Борман и Берия, которых легенды объявляли спасшимися и переселяли в Южную
Америку,
барон будто бы обосновался в Бразилии, где прожил еще много лет после своей
официальной
смерти. В доказательство Тристао приложила к своим запискам фотографию: на ней
мужчина,
отдаленно похожий на Унгерна, ласкает ручную пуму.
Возможно, его имя возложил на себя кто-то из русских эмигрантов, причем
извлекал из
этого определенные выгоды. Во время Гражданской войны и позднее в России и в
эмиграции
самозванцев было множество; правда, чаще всего среди них встречались "дети"
покойных
вождей, красных и белых. Унгерн тоже не избежал этой участи. В 30-х годах в
Париже
появлялся некий молодой человек, называвший себя его сыном. Трудно сказать, было
это
мошенничеством или нет, но, во всяком случае, явление Унгерна-младшего
состоялось вполне
в духе романтических легенд о бароне-мистике: юношу сопровождал какой-то
загадочный
латыш в костюме буддийского монаха.
Тогда же в Сибири, Маньчжурии и Монголии снова начали циркулировать слухи о
чудесном спасении Унгерна. Исходный момент был тот же: побег, расстрел другого
человека,
двойничество, однако за десять лет, прошедших с его смерти, ситуация изменилась,
время
диктовало иной образ - не тот, каким барон виделся раньше, с близкого
расстояния.
Вновь о нем вспомнили, как свидетельствует Першин, в то время, когда в
эмиграции
"всюду стали говорить о масонах", т. е. в конце 20-х - начале 30-х годов. Успели
позабыться
жуткие подробности расправы с ургинскими евреями, зато сама ненависть к
еврейству
пришлась ко времени и заставила воскресить барона именно сейчас. Соответственно
из
панмонголиста Унгерн превратился в русского патриота: рассказывали, будто он
примкнул к
тайной организации под названием "Сыны России", где-то скрывается и "ждет
удобного
момента". Позабылось его тысячелетнее дворянство, стали говорить, что барон
"опростился",
отпустил бороду и т. д. Разумеется, никто уже не вспоминал о его приверженности
буддизму
или о планах возрождения империи Чингисхана. Теперь его жестокость объяснялась
исключительно намерением "водворить порядок и дисциплину"; утверждали, что ему
чуждо
было не только "желание нажиться", но даже властолюбие, и у него не было
никакого другого
интереса, кроме "борьбы с большевизмом для спасения России". В этом есть своя
правда, но
правдой единственной она могла стать лишь после того, как развеялись порожденные
нэпом
иллюзии относительно природы и целей кремлевского режима. Один из его последних
противоборцев, самый, может быть, беспощадный и неистовый, Унгерн отныне стал
только
героем. Истина социальная опять заслонила собой человеческую и неизбежно должна
была
переродиться в новый миф .
Нечто похожее произошло с бароном и в Монголии.
"Кто путешествовал по Центральной Азии, - писал Александр Грайнер, - тот
мог
слышать заунывную песню, которую поют у костра проводники и пастухи. Она о том,
как один
храбрый воин освободил монголов, был предан русскими и взят в плен, и увезен в
Россию, но
когда-нибудь он еще
...Закладка в соц.сетях
