Жанр: История
Сказание о ёсицунэ (перевод А. Стругацкого)
...а она одиноко в горах, и сердце её исполнилось
отчаянием. Вдруг узрела она тропу, протоптанную в снегу, и повлеклась по ней в
надежде, что либо найдёт поблизости своего Ёсицунэ, либо окажутся невдалеке
покинувшие её спутники, и тут тропа вывела её на большую дорогу. Она
остановилась передохнуть, раздумывая, куда может вести эта дорога, а дорога
вела, как она позже узнала, в местность, именуемую Уда. Наконец решилась она
идти на запад, и вскоре далеко в глубокой долине завиднелся тусклый огонёк. "Не
селенье же это, - подумала она. - И стариков-углежогов я не встречала, значит,
это не печь для обжига угля. Будь сейчас вечер осенний, можно бы было подумать,
что там светлячок на болоте". Всё ближе и ближе подходила она, а между тем то
горел фонарь храма Алмазного Царя Дзао-Гонгэна.
Она вошла в ограду и остановилась. У Больших Ворот храма было полно паломников.
"Куда это я попала?" - подумала Сидзука. Несколько отдохнув в стороне, она
спросила кого-то:
- Что это за место?
- Это Священная Вершина Ёсино, - ответили ей.
Не было предела радости Сидзуки. Ведь сколько дней в году, а нынче как раз
семнадцатое число, день праздника этого самого храма! С благоговением об этом
подумав, смешалась она с толпою паломников и приблизилась к Главным Южным
Воротам, дабы вознести молитвы перед изображением божества в Главном Зале,
однако столь велико было там множество людей, что вступить в Главный Зал ей так
и не удалось. Попыталась она войти через Малые Врата, однако и там сгрудились
массой молящиеся, и в конце концов, обессилев, присела она на корточки у стены,
накрывши голову полой одежды. А там окончилась служба, Сидзука очнулась и
нараспев горячо прочитала со всеми из сутры. Затем паломники кто как умел
почтили храм разными танцами, каждый на свой лад, и больше всего пришлось по
душе Сидзуке, как прекрасно представили саругаку паломники из Оми и исполнили
сирабёси плясуньи из Исэ; закончив, они уходили в домик для отдыха.
И, глядя на них, Сидзука от всего сердца вознесла божеству такую молитву:
- Будь на то моя воля, разве не смогла бы и я поклониться тебе, Гонгэн-сама,
своим искусством? Молю тебя, дай мне благополучно достигнуть столицы, дай мне
также вновь без помех обрести моего Ёсицунэ, с которым меня разлучили! И коли
исполнится так, обещаю предстать пред тобою с матушкой моей, Преподобной Исо, и
поклониться тебе нашим искусством танца!
Вскоре после того все паломники удалились, и тогда она предстала перед
изображением божества и начала молиться. Тут несколько молодых монахов оказались
неподалёку, и один из них сказал:
- Ух ты, какая красавица! Сразу видно, что не из простых! Интересно, кто же она?
Как раз из вот таких бывают искусные плясуньи. Давайте попросим её что-нибудь
исполнить!
Выступил вперёд престарелый монах, облачённый в рясу белого шёлка и с чётками из
хрусталя и агата в руках, и он сказал Сидзуке:
- Ты перед ликом Алмазного Царя Дзао-Гонгэна. Почти его своим искусством.
Услышав это, Сидзука произнесла:
- Не знаю, как мне вам и ответить. Живу я здесь поблизости и каждый месяц
затворяюсь в этом храме и никаким особым искусством не владею.
- Аварэ, всемилосердный Гонгэн наш! - произнёс монах. - Чудодейственная сила его
несравненна! И особенно для тех, кто предстаёт пред ликом его, чтобы
исповедаться в винах, что препятствуют вступлению на истинную стезю. Благоугодно
было ему явиться в наш мир в этом своём воплощении, и, если кто, наделённый
талантом, не почтит его своим уменьем, тот повергает его в сугубую скорбь. Если
же кто, пусть даже неискусно, но от души исполнит что-либо, как умеет и знает,
тот радует его сугубою радостью. Это не выдумал я. Таково было нам откровение
самого Гонгэна!
Выслушав это, Сидзука подумала: "Как страшно, ведь я знаменита в свете! Но
страшно и отказаться, ведь лишь над честными головами почиет милость богов.
Впрочем, для чего обязательно танцевать? Никакого не будет вреда, если я поднесу
божеству песню. И быть не может, чтобы кто-нибудь знал меня здесь в лицо".
Много песен знала она, но особенно удавалась ей песня из одного сирабёси.
Иссякало воображение, не хватало слов, чтобы передать прелесть мелодии и стихов.
Слушая её, люди проливали слёзы, и рукава у них промокали насквозь.
Заканчивалась же эта песня так:
Пусть жене наскучила
С милым мужем жизнь:
Стоит умереть ему -
Любит его вновь.
И как же позабуду я
Образ милый твой,
Если ещё в юности
Разлучили нас?
Да, страшна разлука
С сыном иль отцом,
Но всего страшнее -
С мужем иль с женой...
Сидзука допела песню и, заливаясь слезами, натянула на голову полу одежды и
повалилась ничком.
Монахи, увидя это, сказали:
- Как бы там ни было, она поистине любит своего мужа. Каким же это надо быть
человеком, чтобы так воспламенить её душу!
И тут сказал монах по имени Хогэн:
- Нет ничего удивительного, что она поёт столь прекрасно. Хотите знать, кто она
такая? Это же прославленная Сидзука!
Его товарищ по келье спросил:
- Откуда ты знаешь?
- В прошлом году в столице сто дней стояла засуха. Молился государь-монах,
плясали сто танцовщиц-сирабёси, но, лишь когда исполнила танец Сидзука, хлынул
ливень и лил три дня. За это она была удостоена монаршим рескриптом звания
"первой в Японии". Я был тогда там и всё видел.
Молодые монахи сказали:
- Тогда она знает, наверное, куда скрылся Судья Ёсицунэ. Ну-ка, ну-ка, остановим
и спросим её!
И единодушно решили:
- Правильно, так и сделаем!
Тут же встали заградой перед кельей храмового кастеляна и стали ожидать исхода
паломников, и, когда Сидзука, замешавшись в толпу, пошла из храма, они её
остановили и сказали:
- Ты ведь Сидзука, не так ли? Где Судья Ёсицунэ?
- Не знаю, - ответила она.
Тогда молодые монахи грубо заорали:
- Хоть она и женщина, нечего с нею церемониться! А ну, зададим ей как следует!
И хоть решила Сидзука, что нипочём ничего им не скажет, но непрочно женское
сердце, страх перед лютыми муками овладел ею, и с горьким плачем она всё
рассказала как было.
- Она заслуживает нашего сочувствия! - объявили монахи.
Сейчас же её поместили в келье кастеляна и оказали всевозможные услуги, она
отдыхала день и ночь до утра, а на рассвете её посадили на лошадь и дали
провожатого до самой Китасиракавы. Вот что это такое - сочувствие монахов.
О том, как Ёсицунэ покинул горы Ёсино
Рано утром монахи собрались на совет в саду перед храмом Проповедей. Молодые
сказали:
- Судья Ёсицунэ пребывает поблизости, в долине Срединной нашей обители Тюин.
Пойдём и схватим его и представим Камакурскому Правителю!
- Вот суждение несмышлёной молодости! - возразили старые. - Ёсицунэ нам не враг.
И не враг он государеву дому. Просто у него несогласие с господином Ёритомо. И
вообще, тем, кто хоть и от мира сего, но окрасил свои три одежды в чёрный цвет,
не пристало нахлобучивать шлемы, хватать луки и стрелы и убивать живое!
- Это, конечно, так, - сказали молодые. - Но разве вы не слыхали, что случилось
в прошедшие годы Дзисё? Монахи горы Хиэй и монахи Миидэры примкнули к мятежу
сиятельного Митохито, принца Такакуры, а потом братия Горы изменила. Братия
Миидэры хранила верность, но помощь с юга из великих монастырей Тодайдзи и
Кобукудзи всё не приходила, и принц бежал к ним в Пару, но был по дороге сражён
насмерть шальной стрелой близ храма на горе Коме - Лучезарного Сияния. И хотя
монахи Тодайдзи и Кобукудзи помочь ему не успели, однако за одно лишь согласие
принять сторону принца великий министр Киёмори обе эти обители разгромил. И нам
об этом вечно помнить! Если в Камакуре узнают, что Судья Ёсицунэ скрывается в
здешних горах, войска восточных провинций мигом получат приказ, вступят в наши
горы и пустят под копыта своих коней сей великий храм, над которым трудился сам
император Киммэй. А уж хуже этого ничего случиться не может!
И старые монахи сказали:
- Ладно, поступайте как знаете.
Этот день монахи переждали, а на рассвете двадцатого дня зазвонили в большой
колокол, созывающий на общий сбор.
Между тем Судья Ёсицунэ пребывал в Восточной долине Срединной обители. В
пустынных горах валил снег, затихли ручьи. Коням здесь было не пройти, и брошены
были сёдла и прочая сбруя; не было с ними носильщиков, и не имели они даже
грубой походной еды; все безмерно устали и спали беспробудным сном.
Едва рассвело, как со стороны далёкого подножья храмовой горы послышался звон
большого колокола. Судья Ёсицунэ встревожился и разбудил своих самураев.
- Только что отзвонили рассвет, - сказал он им, - и вот уже звонят в большой
колокол. Это неспроста. Знайте, что перед нами Священная Вершина Ёсино, сам
император Киммэй воздвигнул у её подножья храм Алмазного Царя Дзао-Гонгэна, чья
чудотворная сила несравненна, а кроме него в горах окрест спорят крышами многие
иные храмы, посвящённые Восьми Младенцам Фудо-мёо, а также божествам Каттэ,
Сикиодзи, Сокэ и Кояукэ, - словом, их вокруг множество. Может быть, поэтому
братия всех этих монастырей, по примеру своих настоятелей, исполнена спеси и
гордости и не указ им ни вельможа, ни воин. И уверен я, что вот сейчас, без
всяких рескриптов и повелений, единственно для того, чтобы угодить Камакуре,
облачаются они в доспехи и обсуждают против нас поход.
И сказал Бидзэн Хэйсиро:
- Что ж, если так случилось, надобно быстро решить: либо нам уходить, либо,
наоборот, дать им бой и погибнуть, либо вспороть себе животы. Прикажите каждому
тут же, без колебаний, высказать свой совет.
Исэ Сабуро сказал:
- Пусть меня посчитают трусом, но не вижу я, ради чего стоит нам здесь покончить
с собой или пасть в бою от руки монахов. Надлежит господину уходить снова и
снова, пока не достигнем мы мест, где найдёт он надёжную опору.
Выслушав это, воскликнул Хитатибо:
- Отменно сказано! Мы все так полагаем!
Но Бэнкэй возразил:
- Чепуху вы несёте! Монастыри есть всюду, и коли каждый раз, когда заслышится
храмовый колокол, мы станем вопить, что-де враг наступает, и ударяться в
бегство, тогда не найдётся, наверное, и гор таких, где бы нам ни чудились враги.
Вы все оставайтесь здесь, а я проберусь вниз и погляжу, что там за суета в этом
храме.
- Это мне по душе, - произнёс Ёсицунэ. - Но ведь ты вырос и воспитывался в
монастыре на горе Хиэй. Что, если кто-нибудь с берегов здешней реки Тодзу
опознает тебя?
- Да, я долго пребывал у преподобного Сакурамото, но этим паршивцам меня нипочём
не узнать, - ответил Бэнкэй и поскорей отошёл.
Он облачился в иссиня-чёрный кафтан, натянул поверх свой панцирь из чёрной кожи
и нахлобучил шапку момиэбоси. Хоть и был он монахом, но голову не брил и
отрастил волосы на три суна, поэтому он обвязал их платком хатимаки. Затем
подвесил он к поясу меч длиною в четыре сяку два суна, взял алебарду с лезвием в
форме трехдневного месяца и, натянув сапоги из медвежьей шкуры, пустился вниз по
склону, разметая на ходу выпавший накануне снег, словно опавшие лепестки вишни.
К востоку от молельни Мирокудо, Будды Грядущего, и выше молельни Будды
Дайнитидо, Великого Солнца, он остановился и взглянул вниз. По всему монастырю
Дзао-Гонгэна была шумная суета, большая толпа кишела у Главных Южных Ворот.
Видно, престарелые монахи держали совет в храме Проповедей, но остальная братия,
покинув их, ярилась нетерпеливо во дворе. Молодые, вычернив зубы, пристёгивали к
панцирям наплечники, подвязывали завязки шлемов, подвешивали низко за спиной
колчаны со стрелами, нацепляли тетиву, уперев луки в землю, каждый держал
алебарду, а было их человек сто, и все они рвались выступать, не дожидаясь
старших.
Увидев это, Бэнкэй подумал: "Ну, будет дело!", повернул назад и возвратился в
долину Срединной обители.
- Мешкать некогда, - сказал он. - Враг на расстоянии полёта стрелы.
Ёсицунэ спросил его:
- Воины Камакуры или монахи?
- Здешняя братия, - ответил Бэнкэй.
- Тогда нам придётся плохо. Они знают эти горы. Пустят впереди самых крепких на
ногу, загонят нас в какое-нибудь гиблое место - и нам конец. Вот если бы и среди
нас был кто-нибудь, кому эти горы известны, он бы повёл нас и мы смогли бы уйти.
И сказал Бэнкэй:
- А эти горы почти никто и не знает. Три священных вершины есть в заморских
краях: Юйван, Сянфэн и Шангао. И две священных вершины есть в нашей стране:
вершина Единственного Пути Итидзё и вершина Бодай - Прозрения. Итидзё - это гора
Кацураги, а Бодай - гора Кимбусэн, вот эта, пред которою мы стоим. Здесь очищал
свою плоть и свой дух Святой Эн-но Гёдзя. Зрел он благоговейно поезд принца
Упасаки, как вдруг закричали тревожно птицы. Глядит: на водах потока Хацусэ
стоит во плоти сам Фудо-мёо, кому он особенно поклонялся. С той поры эта гора
запрещена для тех, кто не очистил себя от скверны мирской, и людям сюда пути
нет. Сам я и не пытался восходить на неё, но, как мне говорили, на три стороны
она непроходима. И вот: с одной стороны на нас уставлены стрелы врагов; на
западе - пропасть, где замирают и птичьи крики; на севере - пропасть, именуемая
"Возвращение Благовестного Дракона", и на дне её крутится бешеный горный поток.
Так что нам остаётся идти на восток, в местность Уда провинции Ямато. Тогда мы
сумеем уйти.
О том, как Таданобу остался в горах Ёсино
Люди Ёсицунэ, числом шестнадцать, каждый как мог готовились к бегству, и был с
ними один прославленный и неустрашимый воин. Коль говорить о предках его, то был
он потомком самого министра-хранителя печати Каматари, отпрыском ветви Фудзивары
Фухито, внуком Сато Саэмона Норитаки и вторым сыном управляющего Сато Сёдзи из
Синобу. Словом, это был самурай по имени Сато Сиробёэ Фудзивара Таданобу.
Он один из всех вассалов приблизился к Ёсицунэ, опустился коленями в снег и
сказал так:
- Господин, нас с вами сейчас вернее всего можно было бы уподобить баранам, коих
шаг за шагом гонят на скотобойню. Вам же надлежит уйти спокойно и без помех.
Желаю я остаться здесь, дождаться этих монахов и задержать их на время своими
стрелами, прикрывая ваш отход.
- Твоя решимость поистине радует меня, - ответил Ёсицунэ. - Но в битве у Ясимы
твой старший брат Цугинобу отдал за меня жизнь, пав от стрелы Норицунэ,
правителя Ното, и, когда ты рядом со мной, мне всё мнится в сердце моём, будто
живы ещё оба брата! Нет, я не могу оставить тебя, и ты уйдёшь с нами. До конца
года, смотри-ка, осталось не так уж долго! Если жив останешься ты и выживу я,
тогда на будущий год в начале первого или второго месяца ляжет мой путь в край
Осю и со мною отправишься ты и предстанешь перед правителем Хидэхирой, и
свидишься ты вновь с женою и детьми, которых оставил в поместье своём в Синобу.
На это Таданобу, склонившись, ответил:
- Ваше суждение почтительно выслушал. Но когда осенью третьего года Дзисё мы с
братом покидали край Осю, правитель Хидэхира сказал нам: "Отныне, вверив жизни
ваши господину, возвышайте имя своё в веках. Коли придёт весть, что вы пали,
пронзённые стрелами, я буду всем сердцем истово молиться о вашем блаженстве в
грядущем рождении. Награды же в этой жизни за подвиги ваши - а вы их свершите! -
на усмотрение господина". Так он говорил. Он не сказал: "Возвращайтесь живыми".
И хотя матушка наша осталась одна в Синобу, мы сказали ей на прощанье только,
что видим её в последний раз. Воин привык думать: сегодня его, завтра меня, и
так будет со всеми. Вы слишком принимаете это к сердцу, господин, так пусть же
кто-нибудь убедит вас!
Выслушав это, Бэнкэй сказал:
- Слово воина - что указ государя: однажды сказано и неотменно. Благоволите
проститься с ним со спокойной душой.
Некоторое время Судья Ёсицунэ молчал, затем произнёс:
- Я скорблю, но я бессилен. Поступай, как велит сердце.
И Таданобу, поклонившись, возликовал, что остаётся один в глубине гор Ёсино.
Но сколь же грустным оказалось это благое дело! В последний раз прощаться с
господином, с которым рядом озарял тебя ночами звёздный свет и по утрам окутывал
туман, с которым рядом терпел невзгоды под зимним снегопадом и в летнюю палящую
жару и от кого на шаг не отставал ни днём, ни ночью, ни вечером и ни на
рассвете, кого он почитал ничуть не ниже, чем Саканоуэ-но Тамура иль Фудзивару
Тосихито! Конечно, тоска ему сдавила сердце. А когда шестнадцать его товарищей
один за другим стали подходить к нему по снегу со словами прощания, мысли его и
вовсе смешались.
Тут Ёсицунэ подозвал Таданобу к себе и сказал ему так:
- Длинный меч у тебя, как я погляжу, и, когда ты устанешь, будет биться им
несподручно. Ослабевшему воину хуже нет большого меча. Возьми же вот этот для
последнего боя.
И он вручил Таданобу изукрашенный золотом меч в два сяку и семь сунов длиной с
жёлобом по всей длине великолепного лезвия.
- Обращайся с ним достойно. Короток он, но редкостной выделки. Мне этот меч едва
ли не дороже жизни. И знаешь почему? Он хранился в сокровищнице Кумано, и
настоятель Тандзо переслал его мне, вымолив у Кумано-Гонгэна, своего
божественного покровителя, когда я в Ватанабэ снаряжал боевые суда, чтобы
переправиться на Кюсю для сокрушения Тайра. И не крепкая ли вера в богов Кумано
дала мне за три года умиротворить врагов династии и смыть позор поражения с
имени Ёситомо? Дороже жизни мне этот меч, и всё же отдаю его тебе. Думай, что я
плечом к плечу с тобою.
Таданобу благоговейно принял меч, обнажил его и провёл по лезвию рукавом.
- Благородное оружие! - произнёс он, обращаясь к товарищам. - Когда брат мой
Цугинобу в битве у Ясимы отдал жизнь за нашего господина, он умчался в Страну
Тьмы на знаменитом коне Тайфугуро, которого пожаловал ему из своих конюшен
Хидэхира, правитель Страны Двух Провинций. Теперь же настал мой черёд послужить
господину, и мне пожалован этот благородный меч, сокровище Кумано. Только не
думайте, будто господин наш пристрастен ко мне, ибо каждый из вас дождётся
такого же часа.
И, слушая его, все пролили слёзы.
Судья Ёсицунэ спросил:
- Что ещё ты хочешь сказать?
- Вы попрощались со мной, - ответил Таданобу, - и больше мне ничего не надо.
Правда, есть одно дело, но может оно уронить честь воина до скончания веков, и я
боюсь о нём говорить.
- Мы видимся в последний раз. Какое дело? Говори.
Получив разрешение, Таданобу пал на колени и сказал так:
- Сейчас вы уйдёте со всеми, и я здесь останусь один. Подступит сюда настоятель
Ёсино и осведомится: "Да где же здесь Судья Ёсицунэ?" И братия его, народ всё
тщеславный, скажет: "Полководца-то нету, этот хочет сражаться за себя, но не
биться же нам с кем попало!" И с тем они повёрнут назад, честь мою опозорив
навеки. Так вот, хотелось бы мне только лишь на сегодня принять на себя
высочайшее имя государя Сэйвы, что положил начало доблестному роду Минамото!
Сказал Судья Ёсицунэ:
- Всё бы хорошо, но вот что мне подумалось. Сумитомо и Масакадо, восстав против
воли небес, нашли себе погибель. А обо мне ещё скажут вдобавок: "Выступил против
воли государя, прежние друзья от него отвернулись, и держаться ему уже не по
силам. Живёт он от утра до заката, лишь бы прожить лишний день, а когда наконец
бежать стало некуда, высочайшее имя Сэйва навязал своему вассалу". Что отвечу я
на такое злословье?
- А я поступлю, как уместно, - возразил Таданобу. - Когда монахи надвинутся, я
буду стрелять до последней стрелы в колчане, а когда колчан опустеет, я меч
обнажу, чтобы вспороть себе живот. И скажу я им: "Вы полагали, что я и есть
Судья Ёсицунэ? Я ведь всего лишь его верный вассал и зовусь Сато Сиробёэ
Таданобу. Я принял на себя имя моего господина и в схватке с вами выказал ему
свою преданность. А теперь отрежьте мою голову и представьте Камакурскому
Правителю". Сказавши так, я взрежу себе живот и умру, а уж после этого никакая
клевета не коснётся вашего имени.
- Что ж, господа, - произнёс Ёсицунэ. - Коль он умрёт, всё разъяснив с последним
своим вздохом, препятствовать я не могу.
И Таданобу принял на себя имя государя Сэйва. "В этом мире это меня прославит, а
в мире ином князь Эмма, судья всех умерших, услышит хвалу в мою честь", -
думалось ему.
- Что за доспехи на тебе? - спросил Ёсицунэ.
- Это доспехи, в которые был облачён мой брат Цугинобу в последнем своём бою, -
ответил Таданобу.
- Стрела правителя Ното пронзила их насквозь, так что нельзя на них полагаться.
Даже среди монахов могут случиться отменные лучники. Прими вот эти.
И Ёсицунэ вручил Таданобу свой алый панцирь и белозвездный шлем. Таданобу снял с
себя доспехи, положил их на снег и попросил:
- Отдайте кому-нибудь из "разноцветных".
Однако Судья Ёсицунэ подобрал их и тут же в них облачился, сказавши:
- Других доспехов не имею!
Поистине беспримерный поступок!
- Нет ли у тебя каких-либо забот о доме? - спросил Ёсицунэ.
И Таданобу сказал:
- Как и все люди, я появился на свет в "мире живых существ", и как же мне не
помнить о моих близких? Когда мы покидали наш край, там остался мой сын трех лет
от роду. Ныне, войдя в возраст, спрашивает он: "Где мой отец?", и хотелось бы
мне услышать его голос! Мы покинули Хираидзуми уже после того, как вы выступили
оттуда, мой господин, и поэтому мы пролетели через Синобу, подобно шумной стае
перелётных птиц, но нам удалось заехать к матушке нашей и попрощаться. Я помню,
словно это было сегодня, как престарелая мать прижималась в слезах к рукавам
своих сыновей. В голос рыдала она и говорила нам так: "Выпадает мне в преклонных
годах одиноко печалиться от разлуки с родными детьми! Смерть разлучила меня с
супругом моим, как разлучила с той барышней из соседнего уезда Дата, что
заботилась обо мне столь сердечно. Невыносима была моя скорбь, но всё же
взрастила я вас, родные мои, и, хоть жили мы не под единой крышей, утешением
служило мне то, что живём мы в одном краю. А теперь вдруг Хидэхире пало на ум
отправить вас обоих под начало Ёсицунэ, и, конечно же, поначалу это повергло
меня в печаль, но потом я возрадовалась, сколь достойными выросли вы у меня. И
пусть предстоит вам сражаться хоть целую жизнь, бейтесь храбро, не опозорьте
трусостью прах отца. И пусть вы со славой пройдёте до пределов Сикоку и Кюсю,
всё равно, коли только будете живы, раз в год или раз в два года возвращайтесь
ко мне повидаться. Один бы остался со мной - об одном бы только печалилась, а
когда уходят оба, и столь далеко, - каково-то мне будет?" Так плакала наша
матушка, надрывая голос. Оторвавши её от себя, мы сказали ей лишь:
"Постараемся!" - и ускакали, и целых три года не давали ей знать о себе. Весною
прошлого года я послал к ней нарочного с вестью, что Цугинобу убит. Беспримерно
было горе её, но она сказала: "Что ж, больше нет Цугинобу, тут ничего не
поделать. Зато будущим годом весною обещает быть ко мне Таданобу, и это мне в
радость. Поскорей бы прошёл этот год!" Ныне ждёт она в нетерпении, и, когда вы,
господин мой, прибудете в наши края, она поспешит в Хираидзуми и спросит: "Где
Таданобу?" Безутешна будет она, коль кто-нибудь скажет ей мимоходом, что-де
Цугинобу убит у Ясимы, а Таданобу сгинул в горах Ёсино. Это мучит меня, как
тяжкая вина пред нею. Господин мой, если вы благополучно достигнете нашего края,
прошу вас: не творите заупокойных молитв ни по мне, ни по Цугинобу, а явите лишь
заботу о матери нашей.
И, ещё не договорив, Таданобу прижал рукав к лицу и разрыдался. Пролил слёзы и
Судья Ёсицунэ, и все шестнадцать вассалов оросили слезами нарукавники своих
доспехов.
- Ты намерен стоять здесь один? - спросил Ёсицунэ.
- Из десятка молодых воинов, что я привёл из Осю, кое-кто погиб, а иных я вернул
в родные края. Но трое-четверо останутся здесь со мною стоять насмерть.
- Не вызвался ли остаться кто-нибудь из моих людей? - спросил Ёсицунэ.
- Вызывались Бидзэн и Васиноо, но я убедил их не покидать вас. Впрочем, долю мою
пожелали разделить двое из ваших "разноцветных".
Услышав это, Судья Ёсицунэ произнёс:
- Эти двое - замечательные духом люди.
О том, как Таданобу сражался в горах Ёсино
Таданобу тут же снарядился перед лицом господина. Поверх кафтана из пятнистого
шёлка облачился он в алые доспехи с пунцовыми шнурами, подвязал под подбородком
тесьму белозвездного шлема и опоясался мечом "Цурараи" длиной в три сяку пять
сунов, унаследованным от предка своего, самого Фудзивары Фухито. Изукрашенный
золотом меч, что даровал ему Судья Ёсицунэ, он засунул за пояс. За спину повесил
колчан на двадцать четыре стрелы, и заполняли этот колчан боевые стрелы,
оперённые чёрно-белым ястребиным пером, а также длинноперые гудящие стрелы в
шесть сунов с огромными раздвоенными наконечниками, и на сун выдавалась над его
шлемом стрела с оперением сокола-перепелятника - фамильная драгоценность дома
Сато. Лук же был у него короткий, из узловатого дерева и отменно крепкий.
Между тем солнце было уже высоко. Шестнадцать вассалов и Ёсицунэ удалились своею
дорогой. Было так, что за жизнь супруга отдала свою жизнь жена Дун Фэна и за
жизнь наставника предложил свою жизнь Сёку-адзяри, ученик преподобного Тико. Но
всех превзошли вассалы рода Минамото - те, кто забывал себя, отдавая жизнь, те,
кто жертвовал жизнью за господина. Не ведаю, как было в старину, а в наше
смутное время Конца Закона таких примеров немного.
Было двадцатое число двенадцатого месяца, зимнее небо заволокло беспросветными
снеговыми тучами, и свирепый ветер чуть не ломал деревья. То и дело приходилось
стряхивать снег, валивший на стрелковый нарукавник, и сугробы, покрывшие
наспинные пластины, походили на белое хоро. Таданобу и шестеро его воинов встали
в Восточной долине Срединной обители. Укрывшись, как за щитами, позади пятишести
больших деревьев, они возвели из снега высокий вал и, нарубив ветвей
юдзуриха и сасаки, разбросали их перед собой. Затем они стали ждать, когда же
нападут на них три сотни врагов из храма Дзао-Гонгэна. "Вот-вот они появятся", -
так думали они, но время шло, и вот уже наступил час Обезьяны, а никто не
появлялся.
- День клонится к закату, - сказал тут кто-то. - Не стоит медлить здесь,
пойдёмте вслед за Судьёй Ёсицунэ.
Оставив свой лагерь, пошли они в отступ, но не прошли ещё шагов двухсот, как
увидели, что яростные ветры уже покрыли снежными заносами следы ушедшег
...Закладка в соц.сетях
