Жанр: История
Сказание о ёсицунэ (перевод А. Стругацкого)
...лагая, что главные ворота заперты на засов, он вошёл через боковую
калитку и там, очутившись позади конюшни, услыхал со стороны переднего двора
грохот конских копыт, как будто разразились все Шесть Землетрясений разом. "Экая
досада, они уже напали!" - подумал он, вошёл в конюшню, огляделся и увидел, что
Огуро там нет. "Не иначе как уже в бою", - подумал Бэнкэй. Он вскарабкался на
восточные ворота и взглянул: Судья Ёсицунэ одиноким всадником стоял против
врагов, и только лишь Кисанда был у его стремени.
- Смотреть противно, - проворчал Бэнкэй. - Никогда не слушает, что ему говорят,
никакой осторожности не признаёт, вот ему нынче и зададут страху!
Он ступил на веранду и, грохоча башмаками по доскам, двинулся к западной
стороне.
"Это ещё что такое?" - подумал Судья Ёсицунэ. Присмотревшись, он различил фигуру
огромного монаха в доспехах. "Тосабо зашёл с тыла", - решил он, наложил стрелу
на тетиву и послал коня вперёд.
- Эй, там, монах! - крикнул он. - Кто таков? Назовись! Назовись или положу на
месте!
Однако Бэнкэй не отозвался, посчитавши, что пластины его панциря прочные и
стрелой их, пожалуй, не пронять. Судья же Ёсицунэ решил, что может промахнуться,
вбросил стрелу обратно в колчан и с лязгом выхватил меч из отделанных золотом
ножен.
- Назовись, кто ты? - снова крикнул он. - Назовись или зарублю!
Он подъехал к Бэнкэю, и тот подумал: "Мой господин не уступил бы на мечах ни
Фань Куаю, ни Чжан Ляну", а затем заорал во всю глотку:
- Эй, кто далеко, слушай ушами, а кто близко, гляди глазами! Я - Сайто Мусасибо
Бэнкэй, старший сын куманоского настоятеля Бэнсё, чей род восходит к Амацукоянэ!
Я служу Судье Ёсицунэ, и таких, как я, один на тысячу!
- Выходка пьяного монаха, - сказал Ёсицунэ. - Нашёл, право же, время!
- Что правда, то правда, господин, - по-прежнему дурачась, отозвался Бэнкэй. -
Однако же вы ведь сами изволили приказать мне назваться, вот я и назвался с
перепугу, а то пришёл бы мой смертный час от вашей руки.
- Подлец Тосабо напал-таки на меня, - сказал Судья Ёсицунэ.
- А зачем вы не слушали, что вам говорилось? Зачем были столь беспечны? Как это
ни прискорбно, вы сами привели коней этих негодяев прямёхонько к своим воротам.
- Ты увидишь, я возьму этого подлеца живьём! - произнёс Ёсицунэ, и тогда Бэнкэй
сказал:
- Извольте предоставить это мне. Я сам свяжу его и поставлю перед вами.
- Сколько я видел людей, - произнёс Ёсицунэ, - но таких, как ты, Бэнкэй, больше
нет на свете. Впрочем, вот и наш приятель Кисанда, хоть и впервые воюет, а в бою
никому не уступит. Принимай же командование и веди Кисанду в бой!
Но Кисанда уже взобрался на наблюдательную вышку и закричал что было силы:
- На дворец наместника напали! Где вы, его кэраи и слуги? Кто не явится на
помощь нынче ночью, тот завтра будет объявлен пособником мятежа!
Призыв этот был услышан вблизи и вдали, так что вся столица и предместье
Сиракава разом всполошились. Воины Судьи Ёсицунэ и прочий люд набежали со всех
сторон, взяли отряд Тосабо в кольцо и свирепо на него набросились. Катаока
Хатиро ворвался в самую гущу воинов Тосабо и повергнул к ногам Ёсицунэ три
отрубленных головы и трех человек, взятых живыми. Исэ Сабуро взял двух пленных и
принёс пять голов. Камэи Рокуро взял в плен двоих. Сато Сиро Таданобу взял двух
пленных и отрубил шесть голов. Бидзэн Хэйсиро убил двоих врагов и сам был ранен.
И все остальные тоже хватали пленных и разживались всяким добром, кто сколько
хотел.
И был среди них лишь один, кому не повезло в бою: Эда Гэндзо. Навлекши на себя
немилость господина, пребывал он в ту ночь на проспекте Токёгоку, но прибежал
сразу, едва услыша о нападении на дворец. Он зарубил двух врагов, попросил
Бэнкэя: "Завтра передай эти головы господину" - и снова ринулся в схватку, и тут
стрела, выпущенная Тосабо, вошла до середины древка ему в горло. Он схватил свой
лук, наложил стрелу и попытался натянуть тетиву, но уже слабость одолела его. Он
вытащил меч и, опираясь на него, кое-как добрёл до дома, попробовал подняться на
веранду, да так и не смог. Тогда он сел и сказал:
- Есть здесь кто-нибудь?
Вышла служанка, спросила:
- Что случилось?
- Меня зовут Эда Гэндзо, - ответил он, - и я смертельно ранен. Сейчас я умру.
Доложите господину.
Узнав об этом, Судья Ёсицунэ был потрясён. Потребовав факел, он подошёл и
взглянул: перед ним лежал Эда Гэндзо, пронзённый громадной стрелой с чёрным
орлиным оперением.
- Как же это? Как же это? - воскликнул Судья Ёсицунэ.
- Я навлёк на себя вашу немилость, - задыхаясь, отозвался Гэндзо, - но вот
пришёл мой конец. Даруйте мне прощение, дабы ушёл я в мир тьмы со спокойной
душой.
- Да разве навсегда прогнал я тебя? Нет-нет, это было так, до поры до времени! -
произнёс Ёсицунэ, заливаясь слезами, и Гэндзо с тихой радостью ему кивнул.
Случившийся рядом Васиноо Дзюро сказал:
- Это великое невезенье для воина, господин Эда, - погибнуть от однойединственной
стрелы. Не желаете ли передать что-нибудь в родные места? - Гэндзо
не ответил. - Голова ваша покоится на коленях вашего господина и повелителя. Вы
узнаете меня? Это я, Васиноо Дзюро!
Мучительно переводя дыхание, Гэндзо сказал так:
- Ничего иного не могу я желать, как умереть на коленях у господина и
повелителя. Но когда прошедшей весной родительница моя отбывала из столицы в
Синано, она мне наказывала: "Непременно отпросись и зимой меня навести". И я ей
обещал. И ежели теперь какой-нибудь простолюдин представит ей на обозрение мои
бренные останки, она впадёт в отчаяние, и это ляжет на меня непрощаемой виной.
Хотелось бы мне, чтобы господин мой и повелитель, пока он пребывает в столице,
время от времени удостаивал её словами утешения.
- Я стану непременно навещать её, будь спокоен! - сказал Ёсицунэ, и Гэндзо
заплакал от радости.
Видно было, что конец его близок. Васиноо, склонившись к нему, велел читать
"Наму Амида Будда", чтобы умереть со святым именем на устах, и сам стал громким
голосом читать нараспев. Так умер Эда Гэндзо на коленях у своего господина. Было
ему двадцать пять лет.
Судья Ёсицунэ подозвал Бэнкэя и Кисанду.
- Как идёт бой? - спросил он.
- У стервеца Тосабо осталось от силы два-три десятка людей, - ответили ему.
- Тяжко мне, что погиб Эда. Из шайки Тосабо больше никого не убивать. Берите
живыми и доставьте сюда.
Кисанда сказал:
- Ничего бы не стоило перебить врагов издали стрелами, а вы отдаёте приказ брать
их живыми, не убивать. Это будет нелёгкое дело. Но раз такое повеление...
Перехватив поудобнее свою огромную алебарду, он побежал прочь.
- Ну, уж я-то от этого парня не отстану! - взревел Бэнкэй и тоже умчался, сжимая
в руке боевой топор.
Кисанда миновал край живой изгороди из цветущей унохана, пробежал вдоль веранды
водяного павильона и устремился к западным воротам. Там увидел он всадника,
облачённого в доспехи, переливающиеся оранжевым, жёлтым и белым цветом; давая
отдых своему буланому коню, всадник опирался на лук. Кисанда, приблизившись,
окликнул его:
- Кто это здесь прячется от боя?
Всадник развернул на него коня и отозвался:
- Старший сын Тосабо, зовут меня Тосабо Таро, и мне девятнадцать лет!
- А меня зовут Кисанда!
Кисанда бросился к всаднику, и тот, наверное, сразу понял, что с таким
противником ему не совладать. Он повернул коня и ударился было в бегство. "Нет,
не уйдёшь!" - подумал Кисанда и помчался следом. Конь молодого Тосабо,
истомлённый вчерашним переходом, совсем выдохся за время ночной битвы. Сколько
ни нахлёстывал его всадник, он только взвивался на дыбы и топтался на одном
месте. Кисанда подбежал и во всю мочь взмахнул алебардой. Удар перебил задние
ноги коня. Конь завалился назад и упал, придавив всадника. Кисанда мигом
завладел всадником, содрал с него пояс и связал, не причинив ни единой раны, а
затем представил перед лицом Судьи Ёсицунэ. Сказали слугам, и они привязали
младшего Тосабо стоймя к столбу в конюшне.
Бэнкэй, раздражённый тем, что Кисанда опередил его, забегал по двору и вдруг
увидел у южных ворот всадника, облачённого в доспехи с узором "узлы и удавки".
Бэнкэй подбежал.
- Кто таков?
- Двоюродный брат Тосабо, и зовут меня Ихо-но Горо Моринага, - был ответ.
- А я - Бэнкэй!
И Бэнкэй ринулся на двоюродного брата Тосабо, а тот сразу понял, что с таким
противником ему не совладать, хлестнул коня и ударился было в бегство.
- Жалкая тварь! Не уйдёшь! - вскричал Бэнкэй и устремился за ним. Удар боевого
топора пришёлся по крупу, так что лезвие вошло в конскую плоть до самого обуха.
Конь рухнул. Бэнкэй навалился на всадника, связал его собственным его же поясом
и поволок к Судье Ёсицунэ. Там Ихо-но Горо привязали рядом с младшим Тосабо.
Между тем сам Тосабо увидел, что воины его большей частью либо перебиты, либо
разбежались. То, что схваченному Ихо-но Горо сохранили жизнь, его, как видно, не
обнадёживало, у него осталось ещё семнадцать всадников, и он решил спасаться
бегством. Разбрасывая пеших противников, он пробился к реке Камо в конце Шестого
проспекта. Тут десять из его семнадцати разбежались кто куда, осталось семеро. И
он помчался вверх по течению Камо, направляясь к храму Курама.
А надобно помнить, что настоятель храма Курама был некогда наставником Судьи
Ёсицунэ, и братия тоже по старой памяти питала к нему глубокие чувства, а потому
все они, числом в сотню, и думать не желая о последствиях, порешили взять
сторону Судьи и встали заодно с преследователями Тосабо.
У себя во дворце Судья Ёсицунэ ругательски изругал своих вассалов.
- Бездельники! - кричал он. - Как же вы дали ускользнуть от вас такой птице, как
Тосабо? Догнать стервеца!
И все самураи Ёсицунэ до единого человека пустились в погоню, оставив дворец
Хорикава на попечении столичной стражи.
Между тем Тосабо, изгнанный из храма Курама, укрылся в долине Епископа. За ним
гнались по пятам, и он, пожертвовав свои доспехи храму великого и пресветлого
божества Кибунэ, спрятался в дупле огромного дерева неподалёку. Бэнкэй и
Катаока, потерявши Тосабо, сказали себе: "Господин нас за это не похвалит" - и
принялись за поиски с новым усердием. Тут Кисанда, взобравшись на поваленное
дерево, вдруг вскричал:
- Вон там, за спиной господина Васиноо, в дупле дерева что-то шевелится!
Васиноо повернулся и, потрясая мечом, кинулся к убежищу Тосабо.
Увидев это, Тосабо понял, что с врагами ему не совладать, выскочил из дупла и
стремглав помчался вниз по склону холма. Бэнкэй обрадованно взревел: "Куда,
мерзавец!" - и, распахнув во всю ширь свои длани, пустился за ним в погоню.
Тосабо был прославленным бегуном, он оставил между собой и Бэнкэем не менее
сотни шагов, когда снизу ему навстречу раздался голос: "Здесь жду его я, Катаока
Цунэхару! Гоните его на меня!" Услыхав этот голос, Тосабо понял, что ему не
пробиться, шарахнулся в сторону и побежал наискось вверх по крутому склону, но
уже стоял там и целился в него сверху вниз из лука громадной стрелой с
раздвоенным наконечником Сато Сиро Таданобу, словно бы говоря ему: "Не уйдёшь",
и уже легонько натягивал тетиву. И ведь не вспорол себе живот Тосабо, а покорно
отдался в руки Бэнкэю. Тут же доставили его в храм Курама. Оттуда в столицу
отрядил с ним настоятель Тобоко пять десятков монахов.
- Привести Тосабо ко мне! - приказал Ёсицунэ, и Тосабо приволокли на главный
двор.
Судья Ёсицунэ во всех доспехах, кроме панциря, и при мече вышел на веранду.
- Ты видишь, Тосабо, - произнёс он, - что клятвенные письма сразу себя
оказывают. Зачем ты писал их? Положим, ты пожелал бы уйти от меня живым и я
отпустил бы тебя, что с тобой будет?
Тосабо поклонился, коснувшись головой земли, и сказал:
- Сёдзё дорожит своей кровью, зверь сай дорожит своим рогом, а японский воин
дорожит своей честью. Если вы отпустите меня живым, как покажу своё лицо
сотоварищам? Одна милость от вас мне потребна: отрубите мне без промедления
голову.
Выслушав его, Судья Ёсицунэ сказал:
- Видно, Тосабо - человек твёрдый. Потому-то и положился на него Камакурский
Правитель. Надлежит ли нам убить столь важного пленника? Или оставим его живым в
тюрьме? Решай и действуй, Бэнкэй!
И Бэнкэй произнёс:
- Когда столь сильного врага заключают в темницу, он темницу разрушает, а это
нам ни к чему. Надо его незамедлительно зарезать.
Он велел Кисанде взять конец верёвки, которой был связан Тосабо. Они свели
Тосабо на берег Камо в конце Шестого проспекта, и там назначенный палачом Суруга
Дзиро его зарезал. Было Тосабо сорок три года. Также были зарезаны Тосабо Таро
девятнадцати лет и Ихо-но Горо тридцати трех.
Те, кому удалось избежать плена и гибели, воротились в Камакуру и доложили
Правителю:
- Тосабо не справился. Судья Ёсицунэ казнил его.
И Ёритомо в ярости вскричал:
- Как посмел он схватить и казнить моего посланца? Он жестоко за это поплатится!
Но воины говорили между собой:
- Тосабо был казнён справедливо. Ведь он был послан убить Судью Ёсицунэ!
О том, как Ёсицунэ покинул столицу
Так ли, иначе ли, но Камакурский Правитель объявил карательный поход. Первым с
большой силой двинулся на столицу Ходзё Токимаса. Что касается Хатакэямы, то
поначалу он отказался, однако, получив повторное повеление, встал во главе Семи
родовых союзов Мусаси и вышел к храму Ацута в провинции Овари. И ещё прошёл
слух, что вскорости из Восточных земель выступит арьергардом Ояма Сиро Томомаса
с отрядом в тысячу с лишним всадников.
В первый день одиннадцатого месяца столичный Судья Ёсицунэ отправил с
превосходительным Нисиномия-но самми в резиденцию государя-монаха такое
послание:
"Когда я, не щадя своей жизни, громил врагов династии, я не только смывал позор
с имени предков своих, но и стремился утишить высочайший гнев. И вот, в то время
как ожидал я особых милостей в знак монаршей благодарности, поражает меня
нежданное известие: Камакурский Правитель, словно неблагодарный волк, ищущий
загрызть человека, который его вскормил, отрядил против меня свои войска.
Надеялся я получить во владение земли к западу от заставы Встреч, однако теперь
прошу, чтобы отдали мне хотя бы только Сикоку и Кюсю, куда бы я и удалился
незамедлительно".
Тут надлежало определить высочайшее решение, и потому собрался Придворный Совет.
Каждый высказал своё мнение, и приговорено было так: "То, что говорит в своём
послании Ёсицунэ, вызывает сочувствие. Однако, ежели даровать ему
соответствующий рескрипт, гнев Камакурского Правителя будет ужасен. Напротив,
ежели такой рескрипт не будет ему пожалован, Ёсицунэ, несомненно, поведёт себя в
столице по примеру своего двоюродного брата Кисо Ёсинаки, и тогда здесь учинится
великое беспокойство. Поскольку войска Камакурского Правителя уже находятся на
пути к столице, надлежит сделать так: даровать Ёсицунэ просимый рескрипт и в то
же время указать войскам Минамото из ближайших провинций напасть на него близ
бухты Даймоцу".
На том порешили, и рескрипт был дарован. Получив его, Судья Ёсицунэ стал
готовиться к отбытию на Сикоку.
Как раз в то время в столице собралось множество воинов из Сикоку, и был среди
них некий Огата Сабуро Корэёси. Ёсицунэ призвал его к себе и сказал:
- Я пожалован землями Кюсю и направляюсь туда. Могу я положиться на тебя?
И Корэёси ответил:
- Как раз сейчас прибыл в столицу некто Кикути Дзиро. Призовите к себе и его, и,
ежели благоугодно будет вам его казнить, я сделаю всё, что вы прикажете.
Судья Ёсицунэ призвал к себе Бэнкэя и Исэ Сабуро и спросил:
- Кто из них лучше - Кикути или Огата Сабуро?
Они ответили:
- Оба равноценны. Правда, Кикути будет понадёжней, но зато у Огаты больше
воинов.
Тогда Ёсицунэ вызвал Кикути и сказал:
- Беру тебя в сторонники.
- Я бы с радостью пошёл под вашу руку, - ответил Кикути, - да вот беда: сына
моего взяли на службу в Восточных землях, а разве это дело, чтобы родитель и сын
состояли во враждующих лагерях?
И Ёсицунэ объявил:
- Раз так, надлежит Кикути убить.
К жилищу Кикути был послан отряд под командой Бэнкэя и Исэ Сабуро. Кикути
отбивался до последней стрелы, затем поджёг свой дом и зарезался. И Огата
Сабуро, взяв голову самоубийцы, представил её Ёсицунэ.
Третьего числа одиннадцатого месяца Судья Ёсицунэ в сопровождении своего дяди,
правителя провинции Бидзэн, покинул столицу. Он повелел:
- Поскольку мы вступим в пределы наших владений впервые, надлежит всем одеться
понаряднее.
И все нарядились прилично своему достоинству.
В ту пору Ёсицунэ сопровождала прославленная в мире танцовщица-сирабёси Сидзука,
дочь Преподобной Исо, одетая, по желанию господина, в охотничий костюм. Сам же
Ёсицунэ был в лёгких доспехах поверх красной парчовой одежды и сидел в окованном
серебром седле на дородном вороном коне с пышной гривой и густым хвостом. За ним
двумя отрядами по конским мастям следовали пятьдесят всадников в панцирях с
чёрными шнурами и на вороных конях под окованными серебром сёдлами и ещё
пятьдесят всадников в красных кожаных доспехах и на гнедых конях, а за ними
скакали вперемежку отряды по сто и по двести всадников, а всего их было более
пятнадцати тысяч человек.
Во всех Западных землях известен огромный корабль "Цукимацу". Пятьсот воинов
посадил Ёсицунэ на этот корабль, погрузил сокровища, поставил двадцать пять
отменных коней и отплыл к Сикоку.
Сколь тосклива жизнь на корабле среди волн! Словно влажное платье рыбачек Исэ,
ни на миг не сохли рукава от слёз. В заливе, в заливе, в листьях тростников
причалили лодки сборщиц морской травы; когда они правят к каменистому берегу, на
отмелях, на отмелях плачут кулики, будто они знают, что настали сроки. Когда же
выплывают из туманной дымки, в море раздаётся вопль сизых чаек, и от ужаса
сжимается сердце: "Может, это боевой клич врагов слышен?" Покорный ветрам,
влекомый течением, плывёт корабль, и пали они ниц в молитве, обратившись влево -
там храм Сумиёси, покровителя мореходов, и направо они склонились благоговейно -
там храм Нисиномия, защитника от бурь, и вот плывут они к бухте Асия, взором
мимолётным ловят рощи Икута, минуют мыс Вада у великой гавани, и вот уже близко
пролив Авадзи!
Когда они плыли, оставляя справа отмели Эдзимы, за пеленой осенней мороси вдруг
возникли очертания высокой горы. Стоявший на палубе Ёсицунэ вопросил:
- Эта гора - какая гора, в какой земле?
- Это, верно, гора такая-то, нет, такая-то, - наперебой отвечали ему, но точно
сказать никто не мог.
Тут Бэнкэй, который дремал, прислонившись головой к деревянному борту, вскочил
на ноги, вспрыгнул на скамью рулевого и, высясь над всеми, произнёс:
- Все вы попали пальцем в небо! До горы этой совсем не так далеко, как вы
думаете. Это только так кажется, что далеко, а на самом деле это гора Священных
Списков в землях Харима!
- Гора это Священных Списков или нет, - возразил Ёсицунэ, - не важно, меня
беспокоит другое. Вон с запада только что поднялась к её священной вершине
чёрная туча. Значит же это, что вечером с запада неминуемо налетит буря. И ежели
паче чаяния она нас настигнет, придётся нам, чтобы всем спастись, выбросить
корабль на первый попавшийся остров.
Но Бэнкэй сказал:
- Гляжу я на эту тучу, и кажется мне, что несёт она вовсе не бурю. Неужели вы
уже изволили забыть, господин? Когда вы избивали воинов Тайра, я, как сейчас,
помню, что твердили молодые вельможи их рода, спуская в волны трупы и хороня в
земле своих павших: "Сами боги Ицукусимы обрушили гнев на наши головы, и потому
мы погибнем. Бог Хатиман защищает Минамото, и потому род Минамото, что бы ни
случилось, пребудет вовеки в покое и безопасности. Но к вождю их, главному
полководцу, мы ещё явимся злыми духами, душами убиенных!" Как бы то ни было,
этот злой ветер, сдаётся мне, летит по вас. Если та туча, расколовшись, падёт на
корабль, вряд ли останетесь вы невредимы. И сомнительно, что мы все снова увидим
родные места.
Выслушав его, Судья Ёсицунэ воскликнул:
- Что говоришь ты? Да разве такое возможно?
Бэнкэй же сказал:
- Бывало уже и раньше, господин, когда вы сожалели, что не вняли словам Бэнкэя.
Так смотрите же!
С этими словами он натянул на голову мягкий подшлемник эбоси, отложил в сторону
меч и алебарду, схватил связку калёных стрел с белым лебединым оперением и
простой лук, а затем, вставши на нос корабля, заговорил убедительным голосом,
словно бы обращаясь к толпе людей:
- Семь поколений богов небесных и пять поколений земных богов составили эру
богов, после Дзимму Тэнно царствовал сорок один государь, и только при сорок
первом произошли битвы, по жестокости равные битвам годов Хогэн и Хэйдзи. И в
этих битвах прославился Минамото Тамэтомо по прозвищу Тиндзэй-но Хатиро, кто бил
стрелами длиной в пятьдесят ладоней из лука для пятерых. Много лет миновало с
тех пор, и вот ныне в рядах Минамото я, Бэнкэй, с такими же стрелами и с таким
же луком считаюсь самым заурядным воином. Так вот, сейчас я открою стрельбу по
этой злой туче, дабы остановить её. Ежели это всего лишь обычная туча, ей ничего
не сделается. Но если являет она собою души погибших воинов Тайра, то
невозможно, чтобы она устояла, ибо такова воля неба. Если же чуда не произойдёт,
значит, бесполезно молиться богам и поклоняться буддам. У Минамото я всего лишь
скромный слуга, но есть и у меня приличное воину имя. Я - сын куманоского
настоятеля Бэнсё, чей род восходит к Амацукоянэ, и зовут меня Сайто Мусасибо
Бэнкэй!
И, назвавши себя, он принялся пускать одну стрелу за другой с удивительной
быстротой. Волны морские ярко сверкали под ясным вечерним солнцем в зимнем небе,
и не видно было, куда падали стрелы в полёте, но это и вправду были души
убиенных воинов, потому что туча сразу исчезла, как будто бы её стёрли.
Увидев это, все на корабле заговорили:
- Страх-то какой! Плохо бы нам пришлось, если бы не Бэнкэй!
- А ну, навались! - скомандовали гребцам.
Гребцы налегли на вёсла, но, когда уже показалась в дымке восточная часть
Сиомицусимы, что на острове Авадзи, вновь у северного склона той же горы колесом
закрутилась чёрная туча.
- А это что? - осведомился Судья Ёсицунэ.
- А это уже доподлинная туча, - успел только ответить Бэнкэй, и тут же на них
обрушилась буря.
Шла к концу первая треть одиннадцатого месяца, и потому в горах пошёл дождь с
градом, и невозможно стало различить, где восточный берег, а где западный. У
подножья гор дули свирепые ветры, в море тоже лил дождь с градом, и ветер
срывался с горных склонов Муко. Меркнул день, и всё ужаснее становилась буря.
Судья Ёсицунэ приказал матросам:
- Ветер усиливается, живо спускайте парус!
Они стали было спускать парус, но "цикаду" под дождём заело, и у них ничего не
вышло. Бэнкэй сказал Катаоке:
- Во время западного похода мы много раз попадали в ураган. Тащи сюда буксирный
канат. Обмотаем навес.
Притащили канат, обмотали навес, но толку от этого не было никакого.
Перед выходом из Кавадзири на корабль погрузили множество камней; теперь их
стали обматывать канатами и вышвыривать за борт, но камни с канатами не
достигали дна, а бились в бушующей воде на поверхности - такой был страшный
ветер. Дико ржали кони, напуганные грохотом воды на морском просторе, и жалко
было людей, которые ещё утром ничего подобного и представить себе не могли, а
теперь валялись вповалку на досках корабельного днища и блевали жёлчью.
Видя это, Судья Ёсицунэ приказал:
- Разрубите парус и пропустите ветер!
Серпами "наигама" вспороли парус посередине и пропустили ветер, но белогривые
волны всё били и били в нос корабля, подобно тысяче разящих копий.
Между тем стемнело. Не за кем было следовать вперёд: не горели во тьме кормовые
огни. Некому было следовать позади: не виднелись и там огни рыбаков. Тучами
затянуто было небо, не разглядеть Семи Звёзд Хокуто. И словно по морю страданий,
бесконечному морю рождений и смертей, носились они в долгой-долгой ночи.
Будь Ёсицунэ один, ему было бы всё равно, что случится. Однако за время
пребывания в столице он как человек с чувствительным сердцем тайно осчастливил
своим вниманием двадцать четыре особы женского пола. Среди них отменной его
благосклонностью пользовались такие дамы, как дочь Хэй-дайнагона, высокородная
дочь министра Коги и дочери дайнагона Карахаси и тюнагона Торикаи, все милые и
прелестные красавицы. И ещё были пять танцовщиц-сирабёси, начиная с несравненной
Сидзуки, а всего на корабле их плыло одиннадцать душ. В столице каждая питала
свои мечты и надежды, здесь же они, сгрудившись тесною кучкою, жалобно вопияли:
- Ах, сколь лучше что угодно в столице, нежели так страдать!
Судья Ёсицунэ, охваченный тревогой, вышел на палубу.
- Который сейчас может быть час? - спросил он.
- Конец часа Крысы, - ответили ему.
- Аварэ, скорей бы рассвело, - сказал он. - Увидеть бы лица друг друга, а там
пусть всё идёт своим чередом.
И тут он крикнул:
- Есть ли из воинов или слуг ловкий парень, кто бы с серпом "наигама" за поясом
вскарабкался на мачту и перерубил бы канат от "цикады"?
- На краю смерти человек впадает в пучину ужаса, - проворчал Бэнкэй.
- Вот уж кого-кого, а тебя я лезть наверх не пошлю, - произнёс Судья Ёсицунэ. -
Тебя воспитали на горе Хиэй, и ты не годишься для такого дела. Хитатибо привычен
к лодкам на озере Бива и к большим судам не годится тоже. Исэ Сабуро - человек
сухопутный, он из Кодзукэ, а Таданобу вышел из глубины края Осю. Но вот Катаока
- ты вырос в земле Хитати на берегу, где бьют огромные волны. Ещё когда Учитель
Сида Сабуро томился на острове Укисима, ты часто навещал его и хвалился: "Ежели
начнётся свара между Тайра и Минамото, я смогу сплавать куда угодно хоть на
лодочке с лист тростника!" Что ж, полезай, Катаока!
И Катаока, отойдя в сторону, стал послушно готовиться. Снявши одежду, он скрутил
жгутом нижний пояс и подвязал набедренную повязку, распустил мотодори и прижал
волосы к затылку, плотнее нахлобучил шапку эбоси и повязал её платком, а затем,
засунув древко отточенного серпа "наигама" за пояс поперёк туловища, протолкался
к мачте. Примериваясь, положил на неё руки. Мачта была огромная, толщиною больше
обхвата крупного человека, а высотой едва ли не в полтора десятка хиро. И корк
...Закладка в соц.сетях
