Жанр: История
Сказание о ёсицунэ (перевод А. Стругацкого)
...а
льда от дождя и снега, нанесённого бурей с горы Муко, покрывала её, словно бы
листовым серебром. Казалось, по ней ни за что не взобраться.
Судья Ёсицунэ, видя это, ободряюще крикнул:
- Молодцом, Катаока!
Катаока крякнул, полез и соскользнул, снова полез и снова соскользнул, и так
несколько раз, и всё-таки, собравши все силы, начал подниматься. Когда взобрался
он на высоту двух дзё, послышался гул, как при землетрясении, эхом отозвавшийся
на корабле. "Что такое? Что это?" - закричали все, и тут стало видно: откуда-то,
то ли с берега, то ли с моря, на корабль стремительно несётся гонимая воющим
ветром пелена дождя.
- Эй, рулевой, ты слышишь? - заорал Катаока. - Сзади идёт шквал! Берегись волны!
Поворачивай под ветер!
Не успел он докричать последние слова, как что-то свирепо ударило в парус, и
корабль со скрипом и плеском помчался по волнам, и тут где-то грохнуло дважды, и
на корабле отозвались криком ужаса люди.
Громко запричитал Бэнкэй:
- Смилуйся, Будда Амида! Смилуйся, Будда Амида!
В тот же миг мачта треснула и переломилась в двух дзё ниже "цикады". Обломок
свалился в волны, а облегчённый корабль понёсся ещё быстрее. Катаока соскользнул
на палубу, забрался на бортовой настил и, перерезав серпом "наигама" все восемь
крепёжных канатов, вышвырнул их в море, после чего обломок мачты отнесло ветром.
Остаток ночи корабль носило по волнам.
И вот наступил рассвет. Ночная буря совершенно утихла, но тут снова подул ветер.
- С какой стороны этот ветер? - осведомился Бэнкэй.
Выступил вперёд кормчий лет под пятьдесят и сказал:
- Это ветер вчерашний.
- Что ты, приятель, ты посмотри хорошенько, - возразил Катаока, - Вчерашний
ветер валил с севера, а этот несёт то ли с юго-востока, то ли с юга. На
подветренной стороне наверняка земля Сэтцу!
Судья Ёсицунэ вмешался:
- Вы, друзья мои, ничего в этих делах не понимаете. Моряки разбираются лучше
вас. Ставьте парус, нужно захватить этот ветер.
Приладили мачту для малого носового паруса, натянули парус, и корабль побежал, а
как взошло солнце, оказались они перед невесть откуда взявшейся полосой суши.
- Сейчас прилив или отлив?
- Отлив.
- Тогда дождёмся прилива.
Волны стучали в борта корабля, и тут, пока они дожидались светлого дня, донёсся
звон колокола.
Судья Ёсицунэ сказал:
- Раз мы слышим колокол, значит, берег этот совсем близко. Кому-то придётся
отправиться на лодке и узнать, как и что.
Воины затаили дыхание, ожидая, на кого падёт выбор.
- Положимся на того, чьё уменье мы сегодня уже испытали, - произнёс Ёсицунэ. -
Ступай, Катаока!
Катаока повиновался. Он облачился в доспехи, украшенные узором в виде
перевёрнутых листьев остролиста, взял меч и сел в лодку. Был он отменным
мореходом, и добраться до берега не составило ему большого труда. Там обнаружил
он несколько тростниковых шалашей, в которых рыбаки обычно выпаривают соль.
Катаока хотел было зайти и расспросить, но из осторожности прошёл мимо. Отойдя
от берега вверх по дороге примерно на один те, видит: величественные тории -
священные ворота. За тории возвышалась ветхая молельня. Катаока приблизился и
склонился в благоговейном поклоне, и тут оказался перед ним старец, проживший не
менее восьми десятков лет.
- Как называется эта провинция? - осведомился у него Катаока.
- Обычное дело, когда человек не знает, где он на море, - ответствовал старец. -
Но ты спрашиваешь название местности на суше, и это удивительно. Уже несколько
дней мы все здесь в тревоге. Ведь только вчера Судья Ёсицунэ отплыл из этих мест
в Западные земли, а ночью разразилась такая буря! Все считают: "Он пристанет к
нашему берегу", и жители нашей провинции Тэсима Курандо, Кодзукэ Ханган и
Комидзо Таро уже получили приказ.
Уже в ближних и дальних селениях кладут изукрашенные перламутром сёдла на спины
пятисот лучших коней, уже стоят у берега три тысячи лодок со щитами по бортам, и
все ждут Судью Ёсицунэ. Ежели ты его человек, торопись и спасайся.
Катаока с невинным видом произнёс:
- Дело в том, что я с острова Авадзи, два дня назад вышел я на рыбную ловлю,
попал в бурю и вот сейчас высадился здесь. Прошу вас, скажите, куда я попал?
И старец ответил старинным стихотворением:
Огни рыбаков.
Их стародавний свет
Брезжит в ночи.
И мерцают над Асия
На лету светляки.
И затем он удалился. Позже Ёсицунэ узнал, что храм этот посвящён богу Сумиёси -
покровителю мореходов, и понял, что милость божества его осенила.
Катаока вернулся на корабль и рассказал обо всём.
- Хорошо, - сказал Ёсицунэ. - Отойдём в море.
Но начался прилив, и корабль остался на том месте, где стоял. И так прошла ночь.
О схватке в бухте Даймоцу
"Небу уста не даны, и глаголет оно устами людей". Великое волнение охватило
берега бухты Даймоцу.
Ведомо сделалось: нынче ночью прибыл корабль, коего в ночь накануне не видели в
бухте, и навес не убран на нём. Подозрительный это корабль. Вышло решение его
досмотреть, и вот пять сотен всадников спешились, погрузились в тридцать лодок и
отчалили от берега. Хотя начался отлив, лёгкие лодки сидели мелко, гребцы
подобрались ловкие, выгребали они искусно и в согласии с замыслом, так что взяли
корабль в кольцо. "Чтоб ни один не ушёл!" - прогремел приказ. Судья же Ёсицунэ,
видя это, произнёс:
- Пусть нападение врагов здесь никого не тревожит. Может статься, они вообще не
посмеют напасть, как только узнают, что на борту сам Ёсицунэ. Но ежели буйная
схватка всё же начнётся, смотрите тогда не обращайте внимания на мелкую сволочь.
Беритесь за "медвежьи лапы" на длинных древках и хватайте живьём крупную дичь,
тех, в ком опознаете начальников.
И сказал Бэнкэй:
- Повеление ваше таково, что иного и быть не может. Однако же битва на море -
дело серьёзное. Здесь начало боя - обмен стрелами - вы не доверите кому ни
попало. Так что позвольте уж мне!
Услышав это, сказал Катаока:
- Монаху надлежит молиться о душах тех, кто почил одиноким, да ещё наставлять
заблудших на правильный путь. Для чего же ты ещё и в бою вылезаешь вперёд? Не
путайся под ногами! Первую стрелу пущу я!
Выслушав, Бэнкэй возразил:
- Это что же, будто у нашего господина нет других воинов, кроме тебя?
Тут Таданобу, почтительно склонившись перед Ёсицунэ, произнёс:
- Всё это пустая болтовня. Они спорят, кому быть первым, а враги уже совсем
близко. Аварэ, благоволите только отдать приказ, и первым буду я.
- Превосходно, - сказал Судья Ёсицунэ. - Иного от тебя не ждал.
И он тут же разрешил Таданобу начинать.
Таданобу был облачён в светло-зелёные доспехи поверх кафтана из пятнистого шёлка
и в шлем с трехрядным нашейником; у пояса имелся у него внушительный меч с
серебряной отделкой, а из-за спины над головой торчали двадцать четыре стрелы с
бело-чёрным ястребиным оперением, причём выше остальных выступали две гудящие
стрелы. Сжимая в руке лук "фусимаки", он вышел на нос корабля и обратился лицом
к врагам.
Между тем враги на лодках, загородившись щитами, подплыли на расстояние полёта
стрелы, и их предводители Тэсима Курандо и Кодзукэ Ханган закричали:
- Послушайте нас! Нам ведомо, что это корабль господина Судьи Ёсицунэ! С вами
говорят Тэсима Курандо и Кодзукэ Ханган! Мы выполняем приказ Камакурского
Правителя, и знайте, что под страхом потери воинской чести мы нипочём не
позволим вам, изгоям, вступить на эту землю!
- А с вами говорит Сато Сиробёэ Таданобу! - гордо выпрямившись, прокричал в
ответ Таданобу.
- Берегись, ибо я представляю здесь моего господина! - рявкнул Тэсима Курандо.
Он наложил на тетиву огромную гудящую стрелу, с силой натянул и выстрелил.
Стрела пронеслась по воздуху и ударилась в борт корабля. Увидев это, Таданобу
сказал:
- Вот в чём отрада для воина: в том, чтобы попадать во врага своего насущного,
как в мишень на ученье. В толк не возьму, может, ты решил своими гудящими
стрелами подшутить над скромным слугой Минамото? А я вот честно покажу тебе своё
умение!
С этими словами он положил на тетиву своего лука для троих стрелу в тринадцать
ладоней и три пальца, с силой натянул и, немного выждав, выстрелил. С воем
понеслась стрела, и её тяжёлый раздвоенный наконечник врубился в наличник шлема
Тэсимы, перерезал поперёк голову и застрял в заклёпках нашейника. Чаша шлема
вместе с верхней частью черепа с плеском упала в море.
Увидев это, Кодзукэ Ханган вскричал:
- Ну, у меня ты много не поговоришь!
Он выхватил из колчана наугад первую попавшуюся стрелу, хорошенько натянул
тетиву и выстрелил. Стрела прошла вскользь по левой стороне шлема Таданобу.
Таданобу как раз поднимал лук, и вторая его стрела ушла в море. Видя это, он
произнёс:
- Сдаётся мне, жители этой провинции никогда не умели попадать в противника. Нука,
гляди, как надо!
Он наложил на тетиву стрелу с наконечником "игла", слегка натянул и остановился.
Кодзукэ Ханган, раздосадованный своим промахом, выхватил вторую стрелу. Едва он
поднял лук, как Таданобу, натянув тетиву в полную силу, выстрелил. Его стрела
ударила Кодзукэ в левую подмышку и на пять сунов вышла из правого бока. И
Кодзукэ Ханган с плеском свалился в море.
А Таданобу, наложив на тетиву новую стрелу, предстал перед Ёсицунэ. Тут и
спорить было не о чем, совершил он воинский подвиг, и господин повелел
запечатлеть его имя первым в книге доблести.
С гибелью Тэсимы Курандо и Кодзукэ Хангана враги отгребли далеко за пределы
полёта стрелы.
И спросил Катаока:
- Скажи-ка, почтеннейший Таданобу, каким манером вёл ты ныне бой?
- Да по своему разумению, - ответствовал Таданобу.
- Тогда благоволи отойти в сторонку, - сказал Катаока. - Метну-ка и я стрелудругую.
- Ну-ну, попробуй, - сказал Таданобу и отошёл.
Был Катаока облачён поверх белого кафтана в кожаный панцирь с жёлтым узором по
белому полю; шлем он нарочно не надел, а покрывала его голову самурайская шапка
ориэбоси, прихваченная тесьмой на подбородке. Держа под мышкой лук
нелакированного дерева, он вынес и поставил со стуком на банку ящик со стрелами
и снял крышку; нет, там не были обычные стрелы с наконечниками "щиторуб" и
"птичий язык", а были там стрелы из выпрямленного бамбука с обструганными
утолщениями и с оперением, притороченным по обеим сторонам корой бересклета;
стволы их были усилены насадками из тиса и чёрного дуба окружностью в четыре и
длиною в шесть сунов, и такой же длины достигал дубовый или тисовый наконечник
"древобой".
- Следует знать, - объявил Катаока, - что стрелять такой вот стрелой по живому
врагу не стоит, она может и не пробить панцирь. Но борта этих лодок делают на
Сикоку из криптомерии тонкими, а лодка набита людьми до отказа и сидит
достаточно низко. Если я буду бить, целясь примерно на пять сунов ниже уровня
воды, мои стрелы проломят борта, как долотом. В лодки хлынет вода, люди в панике
замечутся и сами их потопят, и тут уж им всем, несомненно, будет конец. Если к
ним поплывут на помощь, не выбирайте целей, бейте стрелами бегло, в кого ни
попадёт.
- Мы готовы! - откликнулись воины.
Катаока упёрся коленом в банку и стал с бешеной быстротой выпускать стрелы одну
за другой. Полтора десятка, из них десять с тисовыми "древобоями", поразили
днища лодок, и лодки начали наполняться водой. Люди в них заметались, запрыгали,
затопали, лодки стали переворачиваться, и вот уже три из них у всех на глазах
затонули. Тэсимы Курандо не было больше в живых, и остальные поспешили обратно к
берегу. Печально разбрелись бойцы по домам от бухты Даймоцу, с плачем унося
бренные останки своего предводителя.
Тем временем Бэнкэй окликнул Хитатибо и пожаловался:
- Нет потехи душе! Сейчас бы нам с тобой повоевать, а день идёт к концу. Ведь
это всё равно что побывать на горе сокровищ и уйти с пустыми руками...
И тут оказалось, что Комидзо-но Таре, прослышав о битве в бухте Даймоцу,
примчался к берегу с сотней воинов и уже столкнул в воду пять лодок из
вытащенных на берег.
Увидя это, Бэнкэй и Хитатибо натянули чёрно-синие кафтаны. Поверх Бэнкэй
облачился в панцирь из чёрной кожи, Хитатибо же надел светлый панцирь с чёрными
шнурами. Лук Бэнкэй нарочно оставил, а взял с собой к поясу большой меч длиной в
четыре сяку два суна с узорчатой рукоятью да малый меч, именуемый "Иватоси" -
"Пронзатель скал", бросил на дно лодки боевой топор с вырезом "око вепря", серп
"наигама" и "медвежью лапу", после чего, подхватив под мышку неразлучную свою
боевую палицу (с железным стержнем, со спиральной обмоткой из железной проволоки
и с головкой, усаженной железными бляхами), спрыгнул в лодку сам и встал на
носу. Хитатибо как искусный мореход встал на корму с веслом.
- Дело-то пустячное, - проворчал Бэнкэй. - Сейчас мы вгоним нашу лодку в самую
гущу неприятеля. Я хватаю "медвежью лапу", зацепляю за борт ближайшей вражеской
лодки и подтягиваю её к себе, лихо в неё перескакиваю и принимаюсь гвоздить их
почём зря по макушкам, по наплечникам, по коленным чашечкам. И славно было бы
взглянуть на башку ихнего главаря, когда я расколю на ней шлем! А вы все
оставайтесь здесь в любуйтесь!
С этими словами он оттолкнулся от борта корабля и отплыл, словно сам Бог Чума,
выступающий на обречённых. А его соратники только молча глядели ему вслед,
тараща глаза.
И сказал Комидзо-но Таро:
- Сколь странно, что против всей нашей силы идут всего двое! Кто бы это мог
быть?
- Один из них Бэнкэй, а другой - Хитатибо, - ответили ему.
Услышав это, Комидзо воскликнул:
- Ну, если это так, то нам с ними не справиться!
И все лодки повернули обратно к берегу. Увидев это, Бэнкэй заорал:
- Трусы! Эй, Комидзо-но Таро! Я вижу тебя! Остановись и выходи на бой!
Но Комидзо, словно бы не слыша, продолжал уходить. Тогда Бэнкэй сказал:
- В погоню, Хитатибо!
Хитатибо упёрся ногой в борт и принялся яростно ворочать веслом. Они врезались
между лодками Комидзо. Бэнкэй мигом зачалил одну из них "медвежьей лапой",
подтянул к себе и перепрыгнул в неё. С кормы к носу двинулся он, нещадно побивая
всех, кто попадался под руку. Люди, на которых обрушивался удар, не успевали и
пикнуть. Но и те, по кому он промахивался, кидались без памяти в море и тут же
тонули.
Видя всё это, Судья Ёсицунэ произнёс:
- Катаока, его надо остановить. Крикни ему, что нельзя брать на душу столь
великий грех.
И Катаока крикнул Бэнкэю:
- Эй, слушай приказ господина! Не бери на душу свою столь великий грех!
Бэнкэй же, услышав его, крикнул в ответ:
- Я так до конца и останусь недозрелым монашком, ты понял меня, Катаока? Так что
оставь приказ господина при себе! Вперёд, Хитатибо! На бой!
И они вновь свирепо набросились на врагов. Всего было разгромлено две лодки,
трём же удалось ускользнуть и добраться до берега бухты Даймоцу.
Так в тот день Судья Ёсицунэ одержал победу. Потери воинов на корабле составили
шестнадцать человек ранеными и восемь убитыми. Убитых схоронили в волнах бухты
Даймоцу, дабы врагам не достались их головы.
Остаток дня был проведён на борту, а с наступлением ночи дамы были высажены на
берег. Они искренне любили господина, но оставлять их дальше было немыслимо, и
всех их отправили восвояси. Провожать дочь Хэй-дайнагона указали Суруге Дзиро.
Провожать высокородную дочь министра Коги поручили Кисанде. Остальных дам
провожали их родичи и земляки.
Оставив при себе лишь Сидзуку, к которой он питал, как видно, особенную любовь,
Ёсицунэ вышел из бухты Даймоцу и проплыл к пристани Ватанабэ; когда же день
начался, достиг он жилища Нагамори, главного жреца храма Сумиёси. Там он провёл
ночь, далее прибыл в Киси-но Ока, что в уезде Уда провинции Ямато, к родичу по
матери своей. Под кровом близкого человека прожил он некое время, но вот
получилось известие, что Ходзё Сиро Токимаса с войсками провинций Ига и Исэ
надвигается на уезд Уда. Дабы не навлечь на родича беду, Ёсицунэ на рассвете
четырнадцатого дня двенадцатого месяца первого года Бундзи оставил Киси-но Ока,
вечером пятнадцатого дня бросил коня у подножья холмов и скрылся в горах Ёсино,
славных весенним цветением вишен.
Часть пятая
О том, как Ёсицунэ вступил в горы Ёсино
Когда в столицу весна приходит, в горах Ёсино ещё стоит зима. А уж на исходе
года и подавно ручьи в долинах скованы льдом и непроходимы горные тропы. Вот
куда, не в силах расстаться, увлёк за собой Сидзуку Судья Ёсицунэ. Миновав
опасные спуски и подъёмы, преодолев и Первое, и Второе, и Третье ущелья, пройдя
Третий и Четвёртый перевалы, вступил он в местность, именуемую Суги-но Дан -
Алтарь Криптомерии. И сказал Бэнкэй:
- Эх, Катаока, до чего же беспокойно служить господину в этих его скитаньях!
Когда мы отплывали на Сикоку, он насажал на корабль десяток разных барышень, и
уже с ними хлопот был полон рот, но вот зачем он взял с собой женщину и в эту
горную глушь - это уже выше моего разумения. Мы здесь плутаем, и если об этом
узнают внизу в селеньях, то мы попадём в руки мужичья, и нас всех перебьют, и
прискорбно будет, что слух пойдёт, будто всё это из-за любовной связи. Как
полагаешь ты, Катаока? Пора и о себе подумать, самое время бежать нам отсюда!
- По мне, пусть будет что будет, - отвечал Катаока. - А тебе советую делать вид,
будто её и нет вовсе.
Услышал это Ёсицунэ, и сделалось ему тяжело на сердце. Он понял, что если не
расстанется с Сидзукой, то потеряет своих верных слуг. И чтобы не потерять своих
верных слуг, должен он расстаться с Сидзукой, хоть это ему и трудно. Мысль об
этом разрывала ему душу, и он залился слезами.
Он призвал к себе Бэнкэя и сказал так:
- Не потому, что не ведал я о недовольстве моих людей, а просто не под силу мне
было порвать эту злосчастную любовную связь, вот и взял я с собою женщину, и
этого я сам, я сам понять не могу. А теперь решил я всё-таки отослать Сидзуку в
столицу, но не знаю, как это сделать.
Бэнкэй, почтительно поклонившись, произнёс:
- Прекрасное намерение. Я и сам хотел предложить вам это, но не осмелился. И
ежели вы изволили решить, то надлежит не мешкать, пока ещё не стемнело.
- Для чего мне её отсылать? - проговорил Ёсицунэ, и хотелось добавить ему: "Не
желаю её отсылать!", но подумал он, как посмотрят на это его воины, и смирился
вконец. Так решился он отослать от себя Сидзуку.
- Есть кто-нибудь, кто согласен доставить Сидзуку в столицу? - спросил он.
Вызвались двое воинов и трое "разноцветных".
- Вы словно бы отдаёте мне свои жизни, - сказал им Ёсицунэ. - Служите же в пути
хорошенько, а когда доставите госпожу в столицу, каждый из вас волен идти на все
четыре стороны.
Затем он призвал Сидзуку и сказал ей так:
- Отсылаю тебя в столицу не оттого, что охладела моя любовь. Я повёл тебя сюда
за собою, потому что любовь моя не была пустым увлечением. Невзирая на толки
людские, увлёк я тебя под небеса горестных скитаний, но ведомо стало мне, что
вот эта гора именуется вершиной Бодай, горой Прозрения, и первым ступил на неё
Святой Эн-но Гёдзя, а потому тем, кто не очистил помыслы и плоть свою, дорога
сюда заказана. Я же, влекомый греховным своим побуждением, явился сюда с тобою и
тем самый навлекаю на нас гнев богов. Возвращайся в столицу под кров своей
матушки, Преподобной Исо, и жди до весны будущего года. Если и в будущем году
пойдёт у меня всё не так, как надеюсь, то я уйду в монахи, и, если ты всё ещё
будешь любить меня, мы пострижёмся вместе, будем вместе читать сутры и возносить
моленья и останемся неразлучны в этой и в будущей жизни.
Он говорил, а Сидзука только плакала, закрыв лицо рукавом.
- Пока не охладевала ко мне ваша любовь, - произнесла она, - вы разрешали мне
быть при вас даже в плаванье на Сикоку. Но теперь, когда прервались узы,
связующие нас, что же, теперь ничего не поделаешь, остаётся мне лишь смириться с
горькой судьбой своей и печалиться. Боюсь вам сказать, но с лета я, кажется, в
положении, и предстоят мне роды. То, что мы были вместе, не утаишь, это всем
известно, и обо всём донесут и в Рокухару, и в Камакуру. А я слыхала, сколь
безжалостны люди из Восточных земель, и какие же муки ожидают меня, когда меня
схватят и им предадут? Прошу вас, не отсылайте меня, придумайте что-нибудь! Ведь
и для вас и для меня будет лучше, если я умру здесь, чем жить и терзаться в
неведении.
Так умоляла она, но Ёсицунэ сказал:
- Сколь это ни тяжко, а всё же возвращайся в столицу.
Тогда она зарыдала в голос и упала, прижавшись лицом к его коленям. И все
самураи, увидев это, оросили рукава слезами.
Ёсицунэ извлёк малое зеркальце и подарил Сидзуке со словами:
- Я гляделся в него по утрам и по вечерам, когда убирал свои волосы. Каждый раз,
когда будешь глядеться в него, старайся думать, будто глядишь на меня.
Сидзука в любовной печали спрятала зеркальце у себя на груди, словно бы это была
память о покойном. И, глотая слёзы, сложила она такие стихи:
Сколько б в него ни смотрелась я,
Нерадостно на сердце.
О, ясное зеркало!
Больше в нём не покажется
Облик любимого.
Когда же она их прочла, Судья Ёсицунэ взял изголовье макура и вручил ей со
словами:
- Пусть оно всегда будет с тобой.
И он произнёс такие стихи:
Как бы я ни спешил,
Не в силах и шагу ступить.
Был спокоен я лишь тогда,
Когда, безмятежная, со мной
Сидзука делила ночлег.
Затем он подарил ей множество драгоценных вещей. Был среди них особенно любимый
им барабанчик цудзуми из сандалового дерева, обтянутый оленьей кожей и увитый
разноцветными шнурами, меняющими его звучанье.
- Я бережно хранил этот цудзуми, - сказал Ёсицунэ. - Во времена правления
государя-монаха Сиракавы некоему старцу, умудрённому на стезе Будды, из храма
Жилище Закона Ходзюдзи, когда он был в Танском царстве, вручили там два
сокровища: лютню-биву под названием "Мэйкёку" - "Дивная мелодия" - и вот этот
цудзуми, именуемый "Хацунэ" - "Изначальным Звуком". Бива "Мэйкёку" хранилась в
императорском дворце и сгорела вместе с дворцом государя-монаха Сутоку во время
мятежа Хогэн. Барабанчик же "Хацунэ" попал к Тайре Масамори, тогдашнему
правителю земель Сануки, который его бережно хранил. После смерти Масамори
барабанчик перешёл к его сыну Тадамори. Не знаю, кто завладел им после смерти
Киёмори, но только во время битвы у Ясимы его то ли бросили, то ли уронили в
морские волны. Исэ Сабуро выловил его "медвежьей лапой" и вручил мне, а я
отправил его в Камакуру. Оттуда его вернули в государев дворец. Когда после
разгрома дома Тайра я находился в столице, барабанчик был пожалован мне. Думал я
не расставаться с ним до самой смерти, но конец мой уже близок, поэтому отдаю
тебе.
Так он сказал, и Сидзука со слезами приняла драгоценный подарок. Теперь, сколько
ни думай, оставаться дольше здесь было нельзя, и отряд их уже разделился. Но
когда решался уйти Ёсицунэ, не могла решиться Сидзука, а решалась расстаться она
- не мог решиться Ёсицунэ. Никак не могли они расстаться, расходились и вновь
возвращались, возвращались и вновь расходились. И вот наконец Ёсицунэ пошёл
вверх по горному склону, а Сидзука стала спускаться в долину, но, пока различимы
были луки в руках уходивших, она всё оглядывалась. Когда же удалились они
настолько, что уже не могли разглядеть друг друга, крикнула она что было силы, и
вопль её эхом отдался в горах.
Пятеро спутников, всячески утешая Сидзуку, спустились с нею к Третьему и
Четвёртому перевалам. А там двое самураев подозвали к себе троих "разноцветных"
и сказали им так:
- Что полагаете делать дальше? Судья Ёсицунэ, конечно, любит Сидзуку, да ныне
самому ему голову преклонить негде, некуда ему идти, и ждёт его гибель. Вот и мы
тоже: спустимся с горы, потащимся с этой беженкой, а беды нам не миновать. Тут
же, смотрите, до подножия недалеко, и, ежели мы её бросим, она и без нас какнибудь
доберётся. Самое время сейчас нам бежать и спасаться.
Если уж так говорили самураи, которым надлежало бы знать, что такое честь, и не
забывать о долге, то уж простым слугам и подавно пристало отозваться на это
словами:
- Как вы решите, так мы и сделаем.
Под большим старым деревом расстелили они звериную шкуру и сказали Сидзуке:
- Благоволите здесь немного отдохнуть. У подножия горы находится храм
Одиннадцатиликой Каннон, и настоятель этого храма доводится одному из нас
родственником. Мы посетим его, поведаем ему о вас, и, ежели его не затруднит, вы
там остановитесь на время, а затем мы по горным тропам выведем вас в столицу.
- Делайте как полагаете лучше, - ответила им Сидзука.
Покинутая Сидзука в горах Ёсино
Попрощавшись и прихватив с собой все без остатка драгоценные дары Судьи Ёсицунэ,
спутники скрылись, словно их и не было. День клонился к вечеру, Сидзука ждала в
беспокойстве - вот сейчас, вот сейчас! - но никто не вернулся, никто не пришёл,
чтобы сказать ей хоть слово. Наконец, отчаявшись, покинула она старое дерево и,
плача, плача, побрела, куда понесли её ноги. Слышен ей был лишь ветер, дувший
сквозь сухую листву криптомерии, видна ей была лишь луна, светившая сквозь
ветви, и всё вокруг наводило уныние.
Так, идя из последних сил, поднялась она на гребень высокой горы и громко
крикнула наудачу, и снизу из долины отозвалось ей эхо. "А может, это кто-то мне
отвечает?" - подумалось ей, и с плачем она спустилась в долину. Смотрит:
занесённая снегом дорога и ни единого следа людского в снегу. Снова послышалось
ей, будто горный ветер несёт по долине чей-то тоскливый голос, насторожилась,
она затаивши дыханье, но был то всего лишь чуть слышный ропот ручья под снежным
покровом, и горькая тоска овладела её душою. С плачем взобралась она на гору,
смотрит: кроме следов, оставленных ею, ни единого следа в снегу.
Так брела она, спускаясь в долины и поднимаясь по горным склонам, обувь её
осталась в снежных сугробах, шляпу её сорвало порывом ветра, ноги стёрлись,
кровь с них текла, словно алая краска. Так и казалось, что весь снег в горах
Ёсино окрашен кровью. Рукава её насквозь промокли от слёз, и на краях их повисли
сосульки. Обледенел подол кимоно, заблестел, словно зеркало, и от тяжести этого
льда стало ей ещё труднее идти. Так всю ночь до рассвета пробродила она по
горным тропинкам.
Она рассталась с Судьёй Ёсицунэ примерно в полдень шестнадцатого дня. До вечера
семнадцатого дня блуждал
...Закладка в соц.сетях
