Жанр: История
Сказание о ёсицунэ (перевод А. Стругацкого)
...й. А кто виноват, что её отвергли? Как ни поверни, а выходит,
что Таданобу теперь её враг! И она решила сама сделать донос в Рокухару. Явилась
туда в ночь пятого числа, вызвала Ходзё Ёситоки и долго его упрашивала, пока не
впустили её к самому Токимасе, и она ему всё выложила.
- Не теряя времени идите и возьмите его! - раздался приказ, и отряд в двести
всадников помчался к перекрёстку Четвёртого проспекта и улицы Муромати.
Накануне вечером Кая понудила Таданобу упиться прощальным вином, и он спал как
убитый. А женщина, предавшая его, скрылась неведомо куда.
Конец Таданобу
Была в доме служанка, которая каждый день причёсывала Таданобу. И вот она
вбежала в комнату, где он спал, и принялась неистово его тормошить с криком:
"Враги наехали!" Он вскочил, схватился за меч и, пригнувшись, выглянул. Со всех
четырех сторон кишмя кишели враги, бежать было некуда. Тогда Таданобу сказал
себе так:
- Что имеет начало, то имеет конец. Всё живое неизбежно гибнет. Приходят сроки,
и их не избежать. Я был готов к смерти у Ясимы, на земле Сэтцу, в бухте Данноура
у берегов Нагато, в горах Ёсино, но ещё не исполнились тогда мои сроки, потому я
и дожил до этого дня. Пусть так, но глупо было бы мне пугаться, что последний
час наконец пришёл. Умру же я не собачьей смертью!
Он надел две белых нижних безрукавки и широкие жёлтые шаровары, затем бледножёлтый
кафтан, завернул вокруг ног штанины и подтянул к плечам рукава,
растрёпанные с ночи волосы не расчесал, а собрал в пучок и завязал на темени,
поверх нахлобучил и сдвинул на затылок шапку эбоси, шнурки же от неё плотно
повязал на лбу. Затем он взял меч и снова, нагнувшись, выглянул наружу. В
предутреннем сумраке ещё не различить было цвета доспехов.
Враги, сбившись в кучки, выжидали удобный миг. Он подумал, нельзя ли под
покровом темноты проскользнуть между ними? Но враги явились в панцирях, с луками
наготове и на конях. Они помчатся в погоню, осыпая его тучами стрел. А если его
ранят легко и он умереть не успеет? Его доставят живым в Рокухару и спросят:
"Где Судья Ёсицунэ?" Он ответит: "Не знаю". Тогда скажут: "Раз так, церемониться
с тобой не будем", - и станут его пытать. Пока хватит сил, он будет твердить:
"Не знаю!", но как только дух его от мук ослабеет, он расскажет обо всём, как
было. Печально обернётся его решение отдать жизнь за господина в горах Ёсино! "И
всё же надобно во что бы то ни стало бежать отсюда", - подумал он.
Он вышел на веранду срединного входа и увидел, что над нею имеется ветхая
гостиная. Он мигом поднялся туда и огляделся: как во всех старых домах столицы,
крыша была из хилых досок и местами дырявая, так что сочился сквозь дыры лунный
свет и виднелись звёзды. Таданобу, человек крепкого сложения, упёрся обеими
руками и её проломил, выскочил наверх и помчался стремглав, словно птица,
вспорхнувшая с ветки. Увидев это, Ходзё Ёситоки вскричал:
- Глядите, он убегает! Стреляйте в него!
Отборных лучников он окликнул и приказал им стрелять, но слишком лёгок на ногу
был для них Таданобу и успел уйти далеко за пределы полёта стрелы. Ещё только
светало, улицы и переулки были забиты всевозможными телегами, оставленными на
ночь, шаг коней то и дело сбивался, скакать было совсем невозможно, и враги
потеряли Таданобу.
Казалось бы, что, бежавши таким манером, он мог скрыться куда угодно, однако он
понимал: старший и младший Ходзё не махнут на него рукой, отдадут камакурским
дружинникам приказ плотно оцепить окраины, а сами со своим отрядом обыщут каждый
дом в столице. И будет весьма печально, если его загонят в угол и расстреляют
какие-нибудь стражники из простолюдинов. "Пойду-ка я во дворец Хорикава, где два
года обитал Судья Ёсицунэ, - решил он. - Пойду словно бы с тем, чтобы лицезреть
своего господина, а там пусть случится то, что случится". И он направил стопы на
Шестой проспект ко дворцу Хорикава.
Возвратившись на место, где он жил ещё в прошлом году, он увидел, что всё теперь
там изменилось. Нет больше привратника. На верандах толстым слоем лежит пыль.
Все раздвижные и подъёмные двери сломаны. Шторы изодраны ветрами. Раздвинув
сёдзи, он заглянул в одну из комнат. Видны лишь спутанные клочья паутины.
"Аварэ, в те дни было совсем не так, как ныне", - подумалось Таданобу. Даже его
неустрашимая душа затуманилась печалью воспоминаний. Оглядев всё, что ему
хотелось увидеть, он вошёл в приёмную залу, срезал бамбуковые шторы и распахнул
дверь на веранду. Затем он уселся на пороге, обнажил и вытер рукавом меч. "Будь
что будет", - сказал он себе и стал в одиночестве ждать, когда появятся две
сотни всадников младшего Ходзё.
"Что мне младший Ходзё! - подумал он. - Вот если бы сам Ходзё Токимаса! Какой
превосходный был бы у меня противник! В Восточных землях он тесть Камакурского
Правителя, здесь в столице он наместник, глава Рокухары! Да я его просто
недостоин! Прискорбно, что при встрече с таким почётным врагом мне придётся
погибнуть зря, как собаке. Ах, будь у меня добрые доспехи и полный колчан! Уж я
бы всласть сразился с ним напоследок, прежде чем вспороть себе живот!" И тут он
вспомнил, что доспехи есть в этом доме, в этом самом дворце Хорикава!
В прошлом году тринадцатого дня месяца симоцуки они покинули столицу, чтобы
отплыть на Сикоку. Ёсицунэ горестна была разлука со столицей. Он остановился на
ночь в Путевом дворце Тоба у Южных Ворот и, призвавши к себе Хитатибо, спросил:
- Как ты полагаешь, кто теперь будет жить в моём дворце Хорикава?
Хитатибо ответил:
- Никто не будет там жить. Станет он обиталищем гневных духов тэмма.
- Нельзя допустить, - сказал тогда Ёсицунэ, - чтобы место, где я прожил не один
год, сделалось обиталищем демонов. Говорят, что тяжёлые доспехи, если хозяин
оставляет их в доме, служат охранительным талисманом и злые духи такого дома
сторонятся.
Так-то и были оставлены во дворце Хорикава доспехи с узором в виде цветов вишни,
белозвездный шлем, шестнадцать стрел с фазаньим оперением и грубый лук из
неотделанного дерева.
"Здесь ли ещё всё это?" - подумал Таданобу, поспешно взобрался на чердак и
заглянул. Шёл час Змеи, солнце сияло над горами на востоке, лучи пробивались
сквозь щели, и "белые звёзды" шлема ярко сверкали под ними. Таданобу перенёс всё
вниз, облачился в доспехи с набедренниками ниже колен, закинул за спину колчан,
нацепил на лук тетиву и для пробы несколько раз натянул и отпустил, отчего она
загудела, словно колокол в храме. Теперь оставалось только затвориться и ждать
две сотни всадников Ходзё, и они тут как тут появились.
Передовой их отряд ворвался во двор, прочие остались за воротами. Ходзё Ёситоки,
встав за дерево на углу площадки для игры в ножной мяч, крикнул:
- Стыдно, Таданобу! Выходи, не скрывайся! Тебе всё равно не убежать! Мой
начальник - наместник Ходзё Токимаса, и говорю тебе это я - Ходзё Ёситоки!
Выходи!
Услышав это, Таданобу пинком отшвырнул дверь на веранду, наложил на лук стрелу и
закричал в ответ:
- Я должен кое-что тебе сказать, Ёситоки! Жаль, что все вы такие невежды в
законах войны! Сражения времён Хогэн и Хэйдзи были делом между высокородными
господами, такие люди могли вести себя как им вздумается, без оглядки на самого
государя и государя-монаха. А ныне совсем иное. У нас с тобой будет личная
схватка. Камакурский Правитель есть отпрыск императорского конюшего Ёситомо. Мой
господин - тоже сын императорского конюшего. Положим, что из-за клеветы вышла
между братьями размолвка, но Камакурский Правитель будет думать совсем подругому,
когда правда окажет себя. И горе тогда роду твоему!
С этими словами спрыгнул он с веранды, встал на камень под водостоком и принялся
со страшной быстротой выпускать одну стрелу за другой.
Трое воинов, во главе которых гарцевал Ёситоки, рухнули замертво на месте. Двое
были ранены. Остальные вместе с Ёситоки, словно листья, сорванные бурей,
заметались и, толкая друг друга, устремились по восточному берегу пруда к
воротам. Увидев это, стоявшие за воротами вскричали:
- Срам, господин Ёситоки! Против вас не пять и не десять всадников, а всего один
человек! Поворачивайте назад!
И беглецы, развернув коней, взяли Таданобу в кольцо и двинулись на него.
Таданобу в мгновение ока расстрелял все шестнадцать стрел до единой, отбросил
пустой колчан и выхватил меч. Яростно ринулся он в самую гущу врагов и принялся
без остановки разить направо, налево и на все стороны. Он не разбирал, где люди,
а где кони, и немало врагов порубил он тогда. Затем он встряхнул на себе панцирь
и подставил себя под тучи стрел. Стрелы отборных лучников застревали в панцире,
стрелы рядовых воинов отскакивали от него, но вот уже множество стрел вонзилось
между пластинами, и Таданобу почувствовал себя словно в бреду.
Бежать уже было никак невозможно, и он не хотел, чтобы ему отрезали голову,
когда он впадёт в беспамятство. "Время вспороть живот", - подумал он и, потрясая
мечом, вскочил на веранду. Там он уселся лицом к западу, скрестивши ноги и
сложив ладони, выпрямил спину и произнёс такие слова:
- Вот что я должен сказать тебе, господин Ёситоки. Жалкими дурачками показала
сейчас себя вся эта твоя молодёжь из Идзу и Суруги, не ожидал я такого; но ты на
время забудь о них и посмотри, как вспорет себе живот настоящий храбрец. Воин из
Восточного края убивает себя в знак верности господину, из-за нежданной беды или
чтобы не дать врагу отрезать голову, и пусть это будет примером для всех.
Расскажешь Камакурскому Правителю, как я себя убил, передашь ему последние мои
слова.
- Пусть будет так. Дайте ему вспороть живот с миром и затем возьмите голову, -
сказал Ёситоки и, бросив поводья, стал смотреть.
С умиротворённой душою Таданобу громким голосом прочёл тридцать молений АмидеНёрай,
владыке Западного Рая.
- Благие деяния мои да послужат на пользу людям, и да будет ниспослано всем нам
прозренье Пути, и да увидим мы по смерти нашей Счастливую Землю!
Так закончил молитву Таданобу, а затем обнажил большой меч, единым движением
взрезал завязки панциря, встал на колено, выпрямился и, взявшись за меч
поудобнее, с размаху вонзил его себе под левый бок. Легко прорезал живот слева
направо, извлёк меч из-под пупка, обтёр лезвие и произнёс:
- Вот славное оружие! Мофуса не солгал, когда обещал мне выковать добрый меч.
Ничего не чувствуешь, когда вспарываешь им живот. Один лишь он останется после
меня, и тот отошлют как боевую добычу на восток вместе с трупом моим. А ведь
молодым дуракам что хороший меч, что плохой - всё едино. Лучше возьму его с
собой в Страну Мрака!
Он вновь обтёр лезвие, вложил в ножны и засунул под колено. Затем разодрал края
раны, просунул в живот руку и вывалил внутренности на доски веранды.
- Так с мечом поступаю, который унесу в Страну Мрака! - проговорил он и погрузил
меч с ножнами рукоятью вперёд в своё тело до самой тазовой кости.
Сложивши руки, не показывая вида, что умирает, он вновь принялся бодрым голосом
читать молитвы.
Но смерть всё не шла к нему, и он стал рассуждать о тщете человеческой жизни:
- Аварэ, горестна жизнь земная! Ни старому, ни молодому не дано знать, где
положен ему предел. Кому-то смерть суждена от единой лишь стрелы, и нет утешения
детям его и жене, пока они живы, а вот мне по грехам моим выпала карма такая,
что я не могу умереть, хоть и убил себя. Может быть, тянется так моя жизнь
потому, что я слишком любил Судью Ёсицунэ? Что ж, в Страну Мрака я вступлю со
спокойной душою, вот только ещё раз взгляну на меч, дарованный мне господином.
Он обнажил короткий меч, засунул остриё в рот и поднялся на ноги, держа руками
колени. Затем он отпустил руки и рухнул ничком. Гарда упёрлась в губы, а лезвие
сквозь волосы на затылке вышло наружу.
Какая печальная жизнь! Таданобу покончил с собой в час Дракона шестого дня
первого месяца второго года Бундзи, и было ему двадцать восемь лет.
Как голову Таданобу отвезли в Камакуру
Между вассалов господина Ходзё был уроженец провинции Идзу по имени Мисима-но
Таро. Он приблизился к трупу и отрезал голову. Голова была доставлена в
Рокухару, и объявили, что её на посмотрение народу пронесут по улицам столицы, а
затем отправят на восток. Однако знатные и простолюдины в Киото сказали так:
- Это просто своевольство господина Ходзё. Вывешивают перед тюрьмой и таскают по
улицам головы врагов государства, а это всего лишь враг Ёритомо, вассал Ёсицунэ.
Зачем же выставлять его голову?
И младший Ходзё в сопровождении пятидесяти всадников повёз голову прямо в
Восточный край. Он прибыл двадцатого дня первого месяца и в тот же день предстал
перед Камакурским Правителем.
- Взята голова мятежника, - доложил он.
- Кто таков? Как его имя? - последовал вопрос.
- Это вассал Судьи Ёсицунэ, и зовут его Сато Сиробёэ Таданобу.
- Кто его настиг?
- Наместник Ходзё.
Хотя случилось это не впервые, Камакурский Правитель пришёл в прекрасное
расположение духа.
Когда были подробно доложены обстоятельства самоубийства и последние слова
Таданобу, Камакурский Правитель сказал так:
- Это был храбрец. Такую силу духа надлежит иметь каждому. Среди молодцов моего
младшего братца нет ни одного недотёпы. И Хидэхира тоже знал, что делал: из
всего множества своих самураев он отобрал для Ёсицунэ как раз эту пару братьев!
Как же так получается, что подобных воинов нет у нас в Восточном крае? Одного
такого я предпочёл бы сотне иных. Если бы Таданобу напрочь забыл свою верность
Ёсицунэ и перешёл бы на службу ко мне, то не знаю уж, как там в Танском царстве
или в столице, а в нашей Стране Восьми Провинций я бы отдал ему любую!
Выслушав это, Таба и Касай проговорили:
- Да, Таданобу поторопился. Кабы дал себя взять живым, был бы у господина в
вассалах.
Лишь Хатакэяма сказал без утайки:
- Умер он прекрасною смертью. И лишь потому, что он умер, вы столь восхищаетесь
им. Если бы дал он себя взять живым и был доставлен сюда, вы бы стали его
допрашивать, где Судья Ёсицунэ, и пытать страшными пытками. Так был ли для него
смысл оставаться в живых? Невыносимо было бы ему, всё равно обречённому смерти,
когда бы стали на него таращить глаза другие самураи. И такой человек, как
Таданобу, не забыл бы свою верность Ёсицунэ и нипочём не перешёл бы к вам на
службу, посули вы ему хоть всю Японию.
Уцуномия и Ои потянули за рукав друг друга, толкнули друг друга коленом и
прошептали:
- Хорошо сказано! Хотя для Хатакэямы и не впервые...
Камакурский Правитель повелел:
- Пусть так, но голову выставите в назидание потомству!
Хори Ятаро поклонился, приказал одному из "разноцветных" нести голову следом и
выставил её на морском прибрежье Юигахама у священных ворот храма Хатимана. Три
дня спустя Камакурский Правитель осведомился, и ему ответили: "Всё ещё там".
Тогда он сказал:
- Сожалею. Его родина далеко, родные ничего не знают и не придут за прахом.
Когда голову храбреца долго не хоронят, он может сделаться мстительным духом
этого места. Снимите голову.
Голову сняли и не бросили где попало, а погребли позади храма Незыблемого
Долголетия Сётёдзюин, некогда воздвигнутого Правителем ради умиротворения духа
императорского конюшего Ёситомо, незабвенного своего батюшки. Всё ещё сострадая,
Камакурский Правитель повелел настоятелю переписать и посвятить духу покойного
сто тридцать шесть сутр. А люди говорили о Таданобу:
- Ни в древности, ни в наши времена ещё не было такого воина!
О том, как Ёсицунэ скрывался в Наре
Итак, Судья Ёсицунэ отдался под покровительство настоятеля Кандзюбо в Наре.
Настоятель, увидев его, очень обрадовался, поместил в зале, где хранились
изображения чтимых им с детства бодхисатв Фугэна и Кокудзо, и старался всячески
ему услужить.
И при каждом удобном случае он увещевал Ёсицунэ:
- Три года преследовали вы дом Тайра и лишили жизни множество людей. Не избежать
вам кары за эту вину. Встаньте же от чистого сердца на истинный путь,
затворитесь в монастыре на горе Коясан или в храме Кокава, повторяйте непрерывно
великое имя Будды, и тогда, сколь ни мало осталось вам жить в этом мире,
обретёте вы спасение в грядущей жизни. Разве вы и сами не думаете так же?
Судья Ёсицунэ отвечал на это:
- Неизменно с почтением внимаю вам, но надлежит мне ещё год или два воздержаться
от пострига, ибо намерен я расчесться с негодяем Кадзиварой, ввергнувшим меня в
пучину бедствий.
И эти его слова звучали ужасно.
Впрочем, Кандзюбо не терял надежды уговорить его покинуть суетный мир и с тем
повседневно читал ему священные свитки, однако Ёсицунэ от пострига уклонялся.
По ночам, одолеваемый скукой, он стал выходить за ворота обители Кандзюбо и,
чтобы рассеяться, играл на флейте. А как раз в то время обретался между монахов
Южной Столицы некий головорез по прозвищу Пресветлый Тадзима. Однажды созвал он
своих монастырских товарищей Идзуми, Мимасаку, Бэн-но кими, Тайфубо и прочих, а
всего семерых, и им сказал:
- В Наре нас называют бесчинными и беспутными, а ведь мы ничем ещё такого
прозвания не заслужили. Давайте же выходить по ночам на улицы и грабить у
прохожих мечи. Это будет доход немалый.
- Правильно, дело стоящее, - сказали монахи, и они стали выходить еженощно и
отнимать у людей их мечи. И даже самураи, равные в гневе самому ханьскому Фань
Куаю, после встречи с ними возвращались домой налегке.
Однажды Пресветлый Тадзима сказал:
- Каждую ночь перед воротами Кандзюбо торчит некий молодчик, по всей видимости -
нездешний, лицом белый, роста небольшого, в отличном панцире и при замечательном
мече с золотой насечкой. Его ли это меч или его господина, но для этого
молодчика он слишком даже хорош. Надлежит пойти и отобрать.
Монах по имени Мимасака возразил:
- Аварэ, ты предлагаешь нам сделать глупость. Слышал я, что у Кандзюбо стоит
нынче Судья Ёсицунэ. Ещё с той поры, как ушёл он от ёсиноской братии. Если он и
есть этот твой молодчик, то такое дело нам не под силу.
- Экий же ты трус, - сказал Тадзима. - Да почему же нам не взять его меч?
- Как тебе угодно, - ответил Мимасака. - Только как быть, если всё обернётся
скверно?
- Что ж, тогда покопаемся в собственной шерсти и выставим напоказ свои язвы. Но
нам не впервой рвать бумагу поперёк. Так или иначе, дорога нам к Кандзюбо.
- Вы шестеро, - наставлял он приятелей, - встаньте в тени у ограды и ждите. Я
стукну набедренником о ножны его меча и крикну: "Здесь кто-то меня ударил!"
Тогда вы выбегайте и при этом вопите: "Что ещё там за невежа? Как смеет он
творить безобразия вблизи святого места, где проповедуется святое слово Будды?
Погоди, не убивай его! Если он самурай, пострижём его и загоним в храм! Если
простой горожанин, отрежем ему уши и нос и прогоним прочь!" И коль не возьмём мы
тогда его меч, то будем последними трусами.
С тем они и отправились.
Судья Ёсицунэ, по обыкновению, погружённый в свои думы, наигрывал на флейте,
когда к нему приблизился человек расхлябанной походкой. Поравнявшись, задел он
своим набедренником за ножны меча Ёсицунэ и заорал:
- Здесь кто-то меня ударил!
Тотчас же с трех сторон набежали монахи с криком:
- Держи его!
"Этого мне только не хватало", - подумал Ёсицунэ.
Обнаживши меч, он прижался спиной к ограде и приготовился. Выпад алебардой: он
отбил. Выпад секирой: он отбил. Отражая удары секир и мечей, он зарубил
четверых.
Так, рубя направо и налево, он уложил пятерых, а остальные, получив раны,
пустились наутёк. Ёсицунэ догнал Пресветлого Тадзиму, припёр его к ограде,
ударил мечом плашмя и схватил.
- Как тебя прозывают в Наре? - спросил он.
- Пресветлый Тадзима.
- Жить хочешь?
- Жить хочет каждый, кто рождён на свет.
- Вопреки слухам, ты оказался всего лишь трусливым мошенником, - произнёс
Ёсицунэ. - Меня так и подмывает отрезать твою голову и бросить собакам, но ведь
ты монах, а я мирянин. Не подобает мирянину резать монаха, это всё равно что
загубить свою душу, и я сохраню тебе жизнь. Но впредь ты уж бесчинствовать не
будешь. Завтра ты разгласишь по всей Наре: "Я-де схватился с самим Судьёй
Ёсицунэ", чтобы прослыть храбрецом. Ведь спросят тебя: "А где доказательства?" -
и, если ты ответишь: "Их нет", - тебе не поверят. Так вот, доказательства будут
такие!
С этими словами он повалил громадного монаха на спину, встал ему на грудь и
обнажил малый меч. Он отрезал монаху уши и нос и отпустил его.
- Лучше бы ты лишил меня жизни! - взвыл Пресветлый Тадзима, но проку от этого не
было уже никакого. В ту же ночь он покинул Нару и исчез бесследно.
Судья же Ёсицунэ после этого побоища вернулся в обитель, призвал Кандзюбо к себе
в залу и сказал ему так:
- Намерен я был прожить у вас до конца года, но вот нынче подумал и решил теперь
же отбыть в столицу. Нет слов у меня, чтобы выразить грусть предстоящей разлуки
с вами. Коли продлится жизнь моя в этом мире, то не прошу ни о чём. А коль
известят вас, что нет меня больше среди живых, помолитесь за упокой души моей в
мире ином. Говорят, будто связь между наставником и учеником сохраняется в трех
существованиях, и если это так, то мы непременно встретимся в грядущей жизни.
Кандзюбо в огорчении от разлуки пытался его удержать.
- Как же вы это, в толк не возьму! Я полагал, что вы пробудете у меня ещё долго,
а вы вдруг собрались меня покинуть! Должно быть, вы решили уйти из-за того, что
болтают люди. Но что бы люди ни говорили, для меня это безразлично. Оставайтесь
хотя бы до будущей весны, а там можете отправляться куда вам угодно. Не годится
вам сейчас уходить.
На это Судья Ёсицунэ возразил:
- Нынче ночью вы огорчаетесь из-за нашей разлуки, но завтра ваша ко мне любовь
исчезнет, едва увидите вы, что творится у вас за воротами.
И сказал тогда Кандзюбо:
- Полагаю, вы с кем-то схватились сегодня ночью. Помнится, меня извещали, будто
некие молодцы-монахи, обращая во зло снисхождение государя, по ночам грабят мечи
у прохожих. У вас же необыкновенно превосходный меч, его попытались отобрать, и
вы изрубили негодяев. Однако беспокоиться из-за этого нечего. Коль пойдут
праздные пересуды, найдутся и у нас люди, которые всё уладят. Конечно, будет
доложено в Камакуру, дойдёт и до наместника Ходзё в столице, но ведь сам он по
таким делам распоряжаться не может, а пошлёт подробное донесение опять же в
Камакуру. Но даже и Камакурский Правитель не направит военную силу в Нару без
высочайшего повеления или указа от государя-монаха. Ну а если уж дело дойдёт до
того, то кому, как не вам, ничего не стоит исходатайствовать повеление или указ
в свою пользу: разве не удостоились вы благоволения двора и благосклонности
государя-монаха, когда после разгрома Тайра пребывали и столице? Тогда,
оставаясь в Наре, вы призовёте войска с Кюсю и Сикоку, и они непременно
прибудут. Вы объедините их с войсками из Киная и Тюгоку и направите посланцев на
Кюсю за всеми этими Кикути, Харада, Мацура, Усуки и Эцуги, а если они не явятся,
вы, дабы их слегка покарать, отрядите к ним своих самых свирепых воинов, таких,
как Катаока и Бэнкэй. Увидев это, поостерегутся и воины прочих мест. Объединив
западную половину страны, надлежит вам поставить заграду меж горами Арати-но
Накаяма и Исэ-но Судзука и встать твёрдо на заставе Встреч, дабы ни один
посланец Ёритомо не смог проникнуть к западу от неё. А уж тогда мне будет
нетрудно собрать воедино силы храма Кобукудзи и Великого Восточного храма
Тодайдзи, монахов горы Хиэй и храма Священного Колодца, ёсиноское воинство и
дружинников с реки Тодзугава, а также монахов с горы Курама и из монастыря
Киёмидзу. Если же это нам не удастся, то есть у меня две-три сотни человек,
благодарных мне за мои благодеяния. Мы их призовём, и они сложат крепость и
возведут сторожевые башни. На этих башнях засядут они под началом непобедимых
ваших воинов, из коих любой стоит тысячи прочих, и они в бою выкажут своё
мастерство в стрельбе из луков и мужество духа, вам же останется наблюдать за
битвою издали. Ну а если мы потерпим поражение, тогда перед ликами Фугэна и
Кукудзо, почитаемых мною от детских лет, я прочту священные строки "Лотосовой
сутры", а вы вознесёте молитвы Амиде-Нёрай и вспорете себе живот. И я тут же
погружу лезвие в своё тело, дабы не расставаться с вами в предбудущей жизни. В
нынешней жизни я был вашим наставником, так и в грядущем рождении поведу вас по
праведному пути.
Увещевания Кандзюбо тронули Ёсицунэ, и ему захотелось было остаться, но он
рассудил, что чужая душа - потёмки. "Никто в нашей стране не сравнится со
мной, - подумал он. - Но ведь и нет никого в мире, кто превзошёл бы Кандзюбо!" И
в ту же ночь он покинул Нару. Кандзюбо нипочём не пожелал отпустить его одного и
для спокойствия души отрядил с ним шестерых учеников провожатыми до столицы. У
дворца Хорикава на Шестом проспекте Ёсицунэ сказал им: "Ждите меня здесь", после
чего скрылся. И эти шестеро, прождав напрасно, вернулись домой.
Отныне уже ни Кандзюбо, ни монахи не знали, где скрывается Ёсицунэ. Но в самой
Наре многие знали. Неизвестно, кто распустил эти слухи, но пошли разговоры,
будто Судья Ёсицунэ, обосновавшись у Кандзюбо, поднял мятеж и будто тех из
монахов, которые не пожелали идти за ним, Кандзюбо выдал Судье Ёсицунэ. Они-де и
были убиты.
О том, как Кандзюбо вызвали в Камакуру
Когда об этом проведали в Рокухаре, наместник Ходзё весьма удивился и с
чрезвычайным гонцом известил Камакурского Правителя. Господин Ёритомо призвал к
себе Кадзивару Кагэтоки и сказал:
- Сдаётся мне, что Кандзюбо из Южной Столицы, стакнувшись с Ёсицунэ, учинил
смуту и перебито множество монахов. Надлежит тебе принять меры, пока к Ёсицунэ
не вздумали присоединиться войска провинций Идзуми и Кавати.
Кадзивара сказал на это:
- Событие весьма серьёзное. И странно мне, что к такой постыдной затее примкнул
монах. Нам должно заручиться высочайшим повелением, а также рескриптом государямонаха,
дабы препроводить этого Кандзюбо сюда в Камакуру. Мы его допросим и,
согласно его показаниям, либо казним, либо отправим в ссылку.
Тут же отдали приказ Хори-но Тодзи Тикаиэ.
Во главе пяти десятков всадников он поскакал в столицу, явился в Рокухару и обо
всём рассказал. Господин Ходзё вместе с ним отправился во д
...Закладка в соц.сетях
