Жанр: История
Жизнь и мнения Тристрама Шенди, джентельмена
... перед взводом солдат? - воскликнул Трим, держа наизготовку свою палку,
как ружье. - Или когда он взбирается на гласис? - воскликнул дядя Тоби,
разгорячившись и ставя ногу да табурет. - -
ГЛАВА XIX
Отец вернулся с прогулки к рыбному пруду - и отворил дверь в гостиную в
самый разгар атаки, как раз в ту минуту, когда дядя Тоби взбирался на
гласис. - Трим опустил свое оружие - никогда еще дядя Тоби не бывал
застигнут во время такого бешеного галопа на своем коньке! Ах, дядя Тоби не
будь всегда готовое красноречие моего отца всецело поглощено более серьезной
темой - каким бы ты подвергся издевательствам вместе с несчастным твоим
коньком!
Отец повесил шляпу таким же спокойным и ровным движением, как он ее
снял; бросив беглый взгляд на беспорядок в комнате, он взял один, из
стульев, служивших составной частью бреши капрала, поставил его против дяди
Тоби, сел и, как только было убрано со стола и двери в гостиную были
затворены, разразился следующей жалобой.
Жалоба моего отца
- Бесполезно долее, - сказал отец, обращаясь столько же к проклятию
Эрнудьфа, лежавшему в углу на полке камина, - сколько и к дяде Тоби, который
под камином сидел, - бесполезно долее, - сказал отец стонущим, до жути
монотонным голосом, - бесполезно долее бороться, как делал я, с этим
безотраднейшим из человеческих убеждений, - я теперь ясно вижу, что, за мои
ли грехи, брат Тоби, или же за грехи и безрассудства семейства Шенди, небу
угодно было пустить в ход против меня самую тяжелую свою артиллерию и что
точкой, на которую направлена вся сила ее огня, является благополучие моего
сына. - Такая канонада, брат Шенди, разнесла бы в прах вселенную, - сказал
дядя Тоби, - если бы ее открыть. - Несчастный Тристрам! дитя гнева! дитя
немощности! помехи! ошибки! и неудовольствия! Есть ли какое-нибудь несчастье
или бедствие в книге зародышевых зол, способное расшатать твой скелет или
спутать волокна твоего тела, которое не свалилось бы тебе на голову еще
прежде, чем ты появился на свет? - А сколько бед по дороге туда! - сколько
бед потом! - зачатый на склоне дней твоего отца - когда силы его
воображения, а также силы телесные шли на убыль - - - когда первичная
теплота и первичная влага, элементы, которым надлежало упорядочить твой
телесный состав, остывали и высыхали, так что для закладки основ твоего
бытия не оставалось ничего, кроме величин отрицательных, - - - плачевно это,
брат Тоби, когда так требовались все виды маленькой помощи, которую могли
подать забота и внимание с той и другой стороны! Потерпеть такое поражение!
Вы знаете, как было дело, брат Тоби, - слишком грустная это история, чтобы
ее повторять сейчас - когда немногочисленные жизненные духи, которыми я еще
располагал и с которыми должна была быть переправлена память, фантазия и
живость ума, - были все рассеяны, приведены в замешательство, расстроены,
разогнаны и посланы к черту. -
- Тут, казалось бы, пора положить конец этому преследованию несчастного
- и хотя бы в виде опыта испробовать - не может ли поправить дело спокойное
и ровное расположение духа вашей невестки в течение девятимесячной
беременности вместе с должным вниманием, брат Тоби, к опорожнениям и
наполнениям и прочим ее non naturalia. - Но и этого лишен был мой ребенок!
Сколько хлопот и неприятностей причинила она себе, а стало быть, и своему
плоду, нелепым желанием: рожать непременно в Лондоне! - А мне казалось, что
моя невестка с величайшим терпением подчинилась, - возразил дядя Тоби, - - -
я не слышал от нее ни одного гневного слова по этому поводу. - Зато все у
нее кипело внутри, - воскликнул отец, - а это, позвольте вам сказать,
братец, было еще в десять раз хуже для ребенка, - и кроме того, сколько мне
пришлось выдержать схваток с ней, сколько было бурь из-за повивальной бабки!
- Она таким образом давала выход своим чувствам, - заметил дядя Тоби. -
Выход! - воскликнул отец, возведя глаза к небу. - -
- Но что все это, дорогой Тоби, по сравнению с огорчением, которое нам
причинило появление ребенка на свет головой вперед, когда я так горячо желал
спасти из этого страшного кораблекрушения хотя бы его головную коробку в
неповрежденном и сохранном виде. -
- Несмотря на все мои предосторожности, теория моя самым жалким образом
была опрокинута вверх дном вместе с ребенком в утробе матери! Голова его
попала во власть грубой руки и подверглась давлению четырехсот семидесяти
коммерческих фунтов, а когда такая тяжесть действует отвесно на темя - мы
только на девяносто процентов можем быть уверены, что нежная мозговая ткань
не лопнет и не разорвется в клочки.
- Все-таки мы могли еще выпутаться. - - Дурак, хлыщ, ветрогон - дайте
ему только нос - калека, карлик, сопляк, простофиля - (наделяйте его какими
угодно недостатками) двери Фортуны перед ним отворены. - О Лицетус! Лицетус!
пошли мне небо недоноска в пять с половиной дюймов длины, вроде тебя, - я
мог бы бросить вызов судьбе.
- Но даже и в этом случае для нашего ребенка оставался еще один
счастливый выход. - О Тристрам! Тристрам! Тристрам!
Надо будет послать за мистером Йориком, - сказал дядя Тоби.
- Можете посылать за кем угодно, - отвечал отец.
Каким, однако, аллюром, с какими курбетами и прыжками - два шага туда,
два шага сюда - двигался я на протяжении четырех томов подряд, не
оглядываясь ни назад, ни даже по сторонам - посмотреть, на кого я наступил!
- Не буду ни на кого наступать, - сказал я себе, когда садился верхом, -
буду ехать хорошим бойким галопом, но не задену даже самого захудалого осла
по дороге. - Так пустился я в путь - по одной тропинке вверх - по другой
вниз - минуя одну рогатку - перескакивая через другую - как если б сам
сатана гнался за мной по пятам.
Но поезжайте вы этим аллюром даже с самыми лучшими намерениями и
решениями - все-таки, миллион против одного, вы кого-нибудь да ушибете, если
сами не ушибетесь. - Он свалился - он выбит из седла - он потерял шляпу - он
лежит растянувшись - он сломает себе шею - глядите-ка! - да ведь он врезался
на полном скаку в трибуны присяжных критиков! - он расшибет себе лоб об один
из их столбов - опять он растянулся! - глядите - глядите - вот он теперь
несется как угорелый, с копьем наперевес, в густой толпе живописцев,
скрипачей, поэтов, биографов, врачей, законоведов, логиков, актеров,
богословов, церковников, государственных людей, военных, казуистов,
знатоков, прелатов, пап и инженеров. - Не бойтесь, - сказал я, - я не задену
даже самого захудалого осла на королевской большой дороге. - Но ваш конь
обдает грязью; смотрите, как вы разукрасили епископа. - Надеюсь, видит бог,
то был только Эрнульф, - сказал я. - Но вы брызнули прямо в лицо господам ле
Муану, де Роминьи и де Марсильи, докторам Сорбонны. - То было в прошлом
году, - возразил я. - Но вы наступили сию минуту на короля. - - Худые,
значит, пришли времена для королей, - сказал я, - коли их топчут такие
маленькие люди, как я.
- А все-таки вы наступили, - возразил мой обвинитель.
- Я это отрицаю, - сказал я, спасаясь от него, и вот стою перед вами с
уздечкой в одной руке и с колпаком в другой, готовый рассказать одну
историю. - - Какую историю? - Вы ее услышите в следующей главе.
Однажды зимним вечером французский король Франциск I, греясь возле
угольков догоравшего камина, беседовал со своим первым министром о различных
государственных делах {См. Menagiana, vol. I. - Л. Стерн.}. - Не худо было
бы, - сказал король, помешивая палочкой тлеющие угольки, - немножко упрочить
добрые отношения между нами и Швейцарией. - Не имеет смысла, сир, - возразил
министр, - давать деньги этому народу - он способен проглотить всю
французскую казну. - Фу! фу! - отвечал король, - - есть и другие способы,
господин премьер, подкупать государства, помимо денежных подачек. - - - Я
хочу оказать Швейцарии честь, пригласив ее в крестные отцы ребенка, которого
я ожидаю. - - Поступив таким образом, ваше величество, - сказал министр, -
вы наживете себе врагов в лице всех грамматиков Европы: - ведь Швейцария,
будучи в качестве республики особой женского пола, ни в коем случае не может
быть крестным отцом. - Так пусть тогда будет крестной матерью, - запальчиво
возразил Франциск, - извольте послать туда завтра утром гонца с объявлением
моих намерений.
- Меня крайне удивляет, - сказал Франциск I (две недели спустя) своему
министру, когда тот входил в его кабинет, - что мы до сих пор не получили от
Швейцарии никакого ответа. - Сир, - сказал господин премьер, - я как раз
являюсь к вам с донесениями по этому делу. - Она, понятно, принимает мое
предложение, - сказал король. - Принимает, сир, - отвечал министр, - и
высоко ценит честь, оказанную ей вашим величеством, - но только республика,
в качестве крестной матери, требует, чтобы ей предоставлено было право
выбрать имя для ребенка.
- Само собой разумеется, - сказал король, - она его назовет Франциском,
или Генрихом, или Людовиком, или каким-нибудь другим именем, которое нам
будет приятно. - Ваше величество ошибается, - отвечал министр, - я сейчас
получил бумагу от нашего резидента, в которой он сообщает о принятом
республикой решении также и по этому вопросу. - На каком же имени для дофина
остановилась республика? - Седрах, Мисах и Авденаго, - отвечал министр. -
Клянусь поясом апостола Петра, не желаю иметь никакого дела с швейцарцами, -
воскликнул Франциск I, подтянув штаны и быстро зашагав по комнате.
- Ваше величество, - спокойно сказал министр, - не может взять назад
свое предложение.
- Мы им дадим денег, - - сказал король.
- Сир, у нас в казне не наберется и шестидесяти тысяч крон, - отвечал
министр. - - - Я заложу лучший камень моей короны, - сказал Франциск I.
- В этом деле уже заложена ваша честь, - отвечал господин премьер.
- В таком случае, господин премьер, - сказал король, - клянусь - - - мы
начнем с ними войну.
Как ни страстно желал я и как ни прилежно старался (по мере скудного
дарования, отпущенного мне богом, и поскольку позволял мне потребный для
этого досуг от других, более прибыльных дел и здоровых развлечений)
достигнуть, любезный читатель, того, чтобы тоненькие книжки, которые я даю
тебе в руки, заменили множество более объемистых книг, - однако мое
обращение с тобой было так своенравно и непринужденно-шутливо, что мне
теперь прямо-таки стыдно просить тебя всерьез о снисходительности. - Поверь
же мне, молю тебя, что, излагая точку зрения моего отца на христианские
имена, - я и в мыслях не имел задеть Франциска I, - а рассказывая историю о
носе, - Франциска IX, - точно так же как, рисуя характер дяди Тоби, -
характеризовать воинственные наклонности моих соотечественников - ведь одна
его рана в паху исключает всякие сравнения в этом роде, - и выводя Трима, я
не имел в виду герцога Ормондского, - поверь, что книга моя не направлена ни
против предопределения, ни против свободы воли, ни против налогов. - Если
она против чего-нибудь направлена, - так, с позволения ваших милостей,
только против сплина - и имеет целью, посредством более частых и более
судорожных поднятий и понижений диафрагмы, а также посредством сотрясения
междуреберных и брюшных мускулов при смехе, погнать желчь и другие горькие
соки из желчного пузыря, печени и поджелудочной железы подданных его
величества в их двенадцатиперстную кишку.
- Но можно ли уничтожить сделанное, Йорик? - спросил отец. - -
По-моему, это невозможно. - Я плохой знаток церковного права, - отвечал
Йорик, - но так как самым мучительным из всех зол является пребывание в
неизвестности, мы, по крайней мере, узнаем, как нам быть в этом деле. -
Ненавижу большие обеды, - сказал отец. - Дело не в размерах обеда, - отвечал
Йорик, - нам надо, мистер Шенди, разобраться до конца в нашем недоумении,
может ли имя быть изменено или не может. - А так как там должны будут
встретиться посередине стола бороды стольких епископских делегатов,
официалов, адвокатов, поверенных, регистраторов и наиболее видных наших
богословов и Дидий так усиленно вас приглашал, - кто в вашем бедственном
положении пропустил бы такой исключительный случай? Все, что от нас
требуется, - продолжал Йорик, - это посвятить Дидия в подробности нашего
дела, чтобы он мог после обеда направить разговор на эту тему. - В таком
случае, - воскликнул отец, хлопая в ладоши, - с нами должен будет поехать
мой брат Тоби.
- Развесь на ночь у огня, Трим, - сказал дядя Тоби, - мой старый парик
с бантом и расшитый позументом полковой мундир.
- Несомненно, сэр, - здесь недостает целой главы - - из книги вырвано
десять страниц - но переплетчик не дурак, не плут и не ветрогон - и книга ни
капли не пострадала (от этого изъяна, по крайней мере) - а напротив, стала
совершеннее и полнее без пропущенной главы, чем была бы с ней, что я сейчас
докажу вашим преподобиям следующим образом. - Пользуясь этим случаем, я даже
ставлю сначала вопрос, не окажется ли этот эксперимент столь же удачным и в
отношении ряда других глав, - - но если мы займемся экспериментированием над
экспериментов. - Покончим же с этим делом.
Но прежде чем приступить к доказательству, позвольте доложить вам, что
вырванная мною глава, которую вы все читали бы в настоящее время вместо той,
что вы читаете, - содержала описание сборов и поездки моего отца, дяди Тоби,
Трима и Обадии с визитом в ***.
- Поедем в карете, - сказал отец. - А скажи, пожалуйста, Обадия, мой
герб переделан? - Впрочем, рассказ мой сильно выиграет, если я начну его
иначе. Когда к гербу рода Шенди присоединен был герб моей матери и наша
семейная карета перекрашивалась к свадьбе моего отца, случилось так, что
каретный живописец, - потому ли, что он выполнял все свои работы левой
рукой, подобно Турпилию Римлянину или Гансу Гольбейну из Базеля, - или же в
промахе этом повинна была скорее голова художника, чем его рука, - или,
наконец, все, так или иначе связанное с нашим семейством, расположено было
уклоняться влево, - словом, к позору нашему, вышло так, что вместо правого
пояса, который законно нам полагался с царствования Гарри VIII, - - в силу
одной из этих роковых случайностей выведен был наискось по полю герба Шенди
левый пояс. С трудом верится, чтобы такой умный и рассудительный человек,
как мой отец, мог быть настолько обеспокоен подобным пустяком. Когда бы он
ни услышал в нашем семействе слово _карета_ - все равно чья, - или _кучер_,
или _каретная_ лошадь, или наем _кареты_, как сейчас же начинал жаловаться
на унизительный знак незаконности, выведенный на дверцах его собственной
кареты; он не мог войти в карету или выйти из нее, не обернувшись, чтобы
взглянуть на герб, и не дав при этом обета, что нынче он последний раз
ставит туда ногу, пока не будет убран левый пояс. - Но, подобно дверным
петлям, герб принадлежал к тем многочисленным вещам, относительно которых в
книге судеб постановлено - чтобы люди вечно на них ворчали (даже в более
рассудительных семьях, чем наша) - но никогда их не исправляли.
- Вычищен ли левый пояс, я спрашиваю? - сказал отец. - Вычищено, сэр, -
отвечал Обадия, - только сукно на подушках... - Мы поедем верхом, - сказал
отец, обращаясь к Йорику. - За исключением разве политики, духовенство
меньше всего на свете смыслит в геральдике, - сказал Йорик. - Какое мне дело
до этого, - воскликнул отец, - мне просто будет неприятно явиться перед ними
с пятном на моем гербовом щите. - - Бог с ним, с левым поясом, - сказал дядя
Тоби, надевая парик с бантом. - Вам, конечно, все равно, - ну так и
поезжайте делать визиты с тетей Диной и с левым поясом, коли вам угодно. -
Бедный дядя Тоби покраснел. Отец уже досадовал на себя за свою
несдержанность. - Нет - милый брат Тоби, - сказал отец совсем другим тоном,
- но я боюсь за свою поясницу; от сырого сукна на подушках у меня опять
может разыграться ишиас, как в декабре, январе и феврале прошлой зимой, -
поэтому садитесь, пожалуйста, на лошадь моей жены, братец, - а вам, Йорик,
надо ведь готовить проповедь, и самое лучшее, стало быть, поехать вперед - а
я уж сам позабочусь о брате Тоби; мы с ним потихонечку тронемся за вами.
кавалькады, возглавляемой капралом Тримом и Обадией, которые медленным
шагом, как патруль, ехали бок о бок на двух каретных лошадях, - - между тем
как дядя Тоби в расшитом позументом полковом мундире и в парике с бантом
держался рядом с отцом, погружаясь попеременно в ухабы и в рассуждения о
преимуществах учености и военного дела, смотря по тому, кто из них начинал
первым.
Но картинное изображение этой поездки, если его критически разобрать,
оказывается по стилю и манере настолько выше всего, что мне удалось
достигнуть в этой книге, что оно не могло бы в ней остаться, не причинив
ущерба всем прочим сценам и не разрушив также необходимого между двумя
проистекают правильные пропорции и гармония произведения в целом. Сам я,
правда, еще новичок в литературном деле и мало в нем понимаю - но, мне
кажется, написать книгу, по общему представлению, все равно что напеть
вполголоса песню, - вы только не сбивайтесь с тона, мадам, а возьмете ли вы
низко или высоко, это не важно. - -
- Этим и объясняется, с позволения ваших преподобий, почему некоторые
низменнейшие и пошлейшие сочинения расходятся очень хорошо - (как Йорик
сказал однажды вечером дяде Тоби) посредством осады. - Услышав слово
_осада_, дядя Тоби насторожился, но не мог взять в толк, зачем она здесь
понадобилась.
В следующее воскресенье мне предстоят проповедовать в суде, - сказал
Гоменас, - так просмотрите мои заметки. - Вот я и стал напевать заметки
доктора Гоменаса, - переливы отличные, - если и дальше в таком же роде,
Гоменас, мне нечего вам возразить, - и я продолжал напевать - под
впечатлением, что песенка в общем сносная; и до сего часа, с позволения
ваших, преподобий, я бы никогда не обнаружил, как она вульгарна, как пошла,
как безжизненна и бессодержательна, если бы не раздалась вдруг посреди нее
одна мелодия, такая чистая, такая прелестная, такая божественная - она
унесла мою душу в иной мир; между тем, если бы я (как жаловался Монтень в
схожем положении) - если бы я нашел скат пологим или подъем нетрудным - я бы
наверно попался впросак. - Ваши заметки, Гоменас, - сказал бы я, - хорошие
заметки; - но то была такая отвесная крутизна - настолько отрезанная от
остального произведения - что с первой же взятой нотой я улетел в иной мир,
откуда долина, из которой я поднялся, показалась мне такой глубокой, такой
унылой и безотрадной, что никогда не найду я в себе мужества снова в нее
спуститься.
Карлик, который сам же дает мерку для определения своего роста, - -
можете быть уверены, является карликом не в одном только отношении. - На
этом мы и покончим с вырванными главами.
- Глядите-ка, ведь он изрезал ее на полосы и предлагает их окружающим
на раскурку трубок! - Какая мерзость, - отвечал Дидий. - Этого нельзя так
оставить, - сказал доктор Кисарций (он был из нидерландских Кисарциев).
- Мне кажется, - сказал Дидий, привстав со стула, чтобы отодвинуть
бутылку и высокий графин, стоявшие как раз между ним и Йориком, - мне
кажется, вы могли бы воздержаться от этой саркастической выходки и выбрать
более подходящее место, мистер Йорик, - или, по крайней мере, более
подходящий случай, чтобы выказать свое презрение к тому, чем мы здесь
заняты. Если ваша проповедь годится только на раскурку трубок, - тогда,
понятно, сэр, она не годится для произнесения перед таким ученым собранием;
если же она была достаточно хороша, чтобы ее произнести перед таким ученым
собранием, - тогда, понятно, сэр, она была слишком хороша, чтобы пойти потом
на раскурку трубок господ слушателей.
- Вот я его и поймал, - сказал про себя Дидий, - теперь он непременно
будет подцеплен если не одним, то другим рогом моей дилеммы, - пусть
выпутывается как знает.
- Я перенес такие невыразимые муки, разрешаясь нынче этой проповедью, -
сказал Йорик, - что, право, Дидий, я готов тысячу раз подвергнуться кадкой
угодно пытке - и подвергнуть ей, если это возможно, также и моего коня,
только бы меня больше не заставляли сочинять подобные вещи: я разрешился
моей проповедью не так, как надо, - она вышла у меня из головы, а не из
сердца - и я с ней так беспощадно разделался именно за те мучения, которых
она мне стоила, когда я писал ее и когда ее произносил. - Проповедовать,
чтобы показать нашу обширную начитанность или остроту нашего ума - чтобы
щегольнуть перед невежественными людьми жалкими крохами грошовой учености и
вправленными в нее кое-где словами, которые блестят, но дают мало света, а
еще меньше тепла, - какое это бесчестное употребление коротенького получаса,
предоставляемого нам раз в неделю! - Это вовсе не проповедь Евангелия - это
проповедь нашего маленького я. - Что до меня, - продолжал Йорик, - я
предпочел бы ей пять слов, пущенных прямо в сердце. -
При последних словах Йорика дядя Тоби поднялся с намерением что-то
сказать о метательных снарядах - - - как вдруг одно только слово, брошенное
с противоположной стороны стола, привлекло к себе общее внимание - слово,
которого меньше всего можно было ожидать в этом месте, - слово, которое мне
стыдно написать - а все-таки придется - и читателю придется его прочитать, -
нелегальное слово - неканоническое. - Стройте десять тысяч догадок,
перемноженных друг на друга, - напрягайте - изощряйте свое воображение до
бесконечности - ничего у вас не выйдет. - Короче говоря, я вам его скажу в
следующей главе.
- Чертовщина! . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . - Ч - а! - воскликнул Футаторий, отчасти про себя - и, однако,
достаточно громко, чтобы его можно было услышать, - странно было лишь, что
выражение лица и тон человека, его обронившего, передавали, казалось, нечто
среднее между изумлением и физическим страданием.
Два-три сотрапезника, обладавшие очень тонким слухом и способные
различить экспрессию и соединение двух этих тонов так же ясно, как терцию,
или квинту, или любой другой музыкальный аккорд, - были смущены и озадачены
больше всех. - Приемлемое само по себе - созвучие это было совсем другой
тональности, оно совсем не вязалось с предметом разговора, - так что при
всей тонкости своего восприятия они ровно ничего не могли понять.
Другие, ничего не смыслившие в музыкальной экспрессии и Сосредоточившие
все внимание на прямом смысле произнесенного слова, вообразили, будто
Футаторий, человек несколько холерического темперамента, намерен сейчас
выхватить дубинку из рук Дидия, чтобы по заслугам отколотить Йорика, - и
будто раздраженное восклицание _ч - а_ служит приступом к речи, которая,
если судить по этому началу, не предвещала ничего хорошего; так что доброе
сердце дяди Тоби болезненно сжалось в ожидании ударов, которым предстояло
посыпаться на Йорика. Но так как Футаторий остановился, не делая попытки и
не выражая желания идти дальше, - третья группа стала склоняться к мнению,
что то было не более чем рефлекторное движение, выдох, случайно принявший
форму двенадцатипенсового ругательства - но по существу совершенно невинный.
Четвертые, особенно два-три человека, сидевшие близко, сочли, напротив,
это ругательство самым настоящим и полновесным, сознательно направленным
против Йорика, которого Футаторий, как всем было известно, недолюбливал. -
Означенное ругательство, - философствовал мой отец, - в это самое время
бурлило и дымилось в верхней части потрохов Футатория и было естественно и
сообразно нормальному ходу вещей выпихнуто наружу внезапным потоком крови,
хлынувшей в правый желудочек Футаториева сердца по причине крайнего
изумления, в которое он повергнут был столь странной теорией проповеди.
Как тонко мы рассуждаем по поводу ошибочно понятых фактов!
Не было ни одной души, строившей все эти разнообразные умозаключения
относительно вырвавшегося у Футатория словечка, - которая не принимала бы за
истину, исходя из нее как из аксиомы, что внимание Футатория направлено было
на предмет спора, завязавшегося между Дидием и Йориком; и в самом деле,
увидя, как он посмотрел сначала на одного, а потом на другого, с видом
человека, прислушивающегося, что будет дальше, - кто бы не подумал того же?
Между тем Футаторий не слышал ни одного слова, ни одного звука из
происходившего - все его мысли и внимание поглощены были странным явлением,
разыгравшимся как раз в эту минуту в пределах сто штанов, и притом в той их
части, которую он больше всего желал бы уберечь от всяких случайностей. Вот
почему, хотя он с пристальнейшим вниманием смотрел прямо перед собой и
подвинтил каждый нерв и каждый мускул на своем лиц
...Закладка в соц.сетях
