Жанр: История
Жизнь и мнения Тристрама Шенди, джентельмена
...ло ли? Будет ли? Было ли бы? Может ли
быть? Могло ли быть? И они же, выраженные отрицательно: - Нет ли? Не было
ли? Не должно ли было? - или утвердительно: - Если, было, должно быть, - или
хронологически: - Всегда ли было? Недавно? Как давно? - или гипотетически: -
Если бы было? Если бы не было? Что бы тогда последовало? - Если бы французы
побили англичан? Если бы солнце вышло из зодиака?
- И вот, если вышколить память ребенка, - продолжал отец, - правильным
употреблением и применением _вспомогательных_ глаголов, ни одно
представление, даже самое бесплодное, не может войти в его мозг без того,
чтобы из него нельзя было извлечь целого арсенала понятий и выводов. - Видел
ты когда-нибудь белого медведя? - спросил вдруг отец, обратившись к Триму,
стоявшему за спинкой его кресла. - Никак нет, с позволения вашей милости, -
отвечал капрал. - А мог бы ты о нем поговорить, Трим, - сказал отец, - в
случае надобности? - Да как же это возможно, братец, - сказал дядя Тоби, -
если капрал никогда его не видел? - Вот это-то мне и надо, - возразил отец,
- и сейчас я покажу, как это возможно.
- Белый медведь? Превосходно. Видел ли я когда-нибудь белого медведя?
Мог ли я когда-нибудь его видеть? Предстоит ли мне когда-нибудь его увидеть?
Должен ли я когда-нибудь его увидеть? Или могу ли я когда-нибудь его
увидеть?
- Хотел бы я увидеть белого медведя! (Иначе как я могу себе его
представить?)
- Если бы мне пришлось увидеть белого медведя, что бы я сказал? Если бы
мне никогда не пришлось увидеть белого медведя, что тогда?
- Если я никогда не видел, не могу увидеть, не должен увидеть и не
увижу живого белого медведя, то видел ли я когда-нибудь его шкуру? Видел ли
я когда-нибудь его изображение? - Или описание? Не видел ли я когда-нибудь
белого медведя во сне?
- Видели ли когда-нибудь белого медведя мой отец, мать, дядя, братья
или сестры? Что бы они за это дали? Как бы они себя вели? Как бы вел себя
белый медведь? Дикий ли он? Ручной? Страшный? Косматый? Гладкий?
- Стоит ли белый медведь того, чтобы его увидеть? -
- Нет ли в этом греха? -
Лучше ли он, чем _черный медведь?_
ТОМ ШЕСТОЙ
Dixero si quid forte jocosius, hoc mihi
juris Cum venia dabis.
Hor.
Si quis calumnietur levius esse quam
decet theologum, aut mordacius quam
deceat Christianum - non Ego, sed
Democritus dixit.
Erasmus
Мы остановимся всего на две минуты, милостивый государь. - Одолев с
вами эти пять томов (присядьте, пожалуйста, сэр, на их комплект - это лучше,
чем ничего), мы только оглянемся на страну, которую мы прошли. -
- Какие это были дебри! И какое счастье, что мы с вами не заблудились и
не были растерзаны дикими зверями.
Думали ли вы, сэр, что целый мир может вместить такое множество ослов?
- Как они рассматривали и обозревали нас, когда мы переходили ручей в
глубине этой долины! - Когда же мы взобрались вон на тот холм и скрылись из
виду, - боже ты мой, что за рев подняли они все разом!
- Послушай, пастух, кто хозяин всех этих ослов?
- Да поможет им небо! - Как, их никогда не чистят? - Никогда не
загоняют на зиму? - Так ревите - ревите - ревите! Ревите на здоровье, - свет
перед вами в большом долгу; - еще громче - это ничего; - правда же, с вами
плохо обращаются. - Будь я ослом, торжественно объявляю, я бы с утра до
вечера ревел соль-ре-до в ключе соль.
Когда белый медведь отплясал взад и вперед с полдюжины страниц, отец
закрыл книгу всерьез - и с торжествующим видом снова вручил ее Триму, подав
знак отнести ее на прежнее место.
- Тристрам, - сказал он, - проспрягает у меня таким же манером, взад и
вперед, все глаголы, какие есть в словаре; - всякий глагол, вы видите,
Йорик, обращается этим способом в положение и предположение,
всякое-положение и предположение являются источником целого ряда предложений
- и всякое предложение имеет свои следствия и заключения, каждое из которых,
в свою очередь, выводит ум на новые пути изысканий и сомнений. - Невероятная
у этого механизма, - прибавил отец, - сила разворачивать голову ребенка. -
Вполне достаточная, брат Шенди, - воскликнул дядя Тоби, - чтобы разнести ее
на тысячу кусков.
- Я полагаю, - сказал с улыбкой Йорик, - что именно благодаря такому
методу - (пусть логики говорят что угодно, но это нельзя удовлетворительно
объяснить одним лишь применением десяти предикаментов) - знаменитый Винченцо
Квирино, наряду со многими другими изумительными достижениями своего
детского возраста, о которых так обстоятельно поведал миру кардинал Бембо,
способен был расклеить в общественных школах Рима, всего восьми лет от роду,
не менее четырех тысяч пятисот шестидесяти различных тезисов по самым
туманным вопросам самого туманного богословия - (а также защитить их и
отстоять, посрамив и приведя к молчанию своих противников). - Ну что это, -
воскликнул отец, - по сравнению с подвигами Альфонса Тостадо, который,
говорят, чуть ли пена руках у своей кормилицы постиг все науки и свободные
искусства, не быв обучен ни одному из них. - А что сказать нам о великом
Пейрескии? - Это тот самый, - воскликнул дядя Тоби, - о котором я однажды
говорил вам, брат Шенди, - тот, что прошел пешком пятьсот миль, считая от
Парижа до Шевенинга и от Шевенинга до Парижа, только для того, чтобы увидеть
парусную повозку Стевина. - Истинно великий был человек, - заключил дядя
Тоби (подразумевая Стевина). - Да, - истинно великий, брат Тоби, - сказал
отец (подразумевая Пейреския), он так быстро умножил свои мысли и приобрел
такое потрясающее количество познаний, что если верить одному анекдоту о
нем, который мы не можем отвергнуть, не поколебав свидетельства всех
анекдотов вообще, - его отец уже в семилетнем возрасте поручил всецело его
заботам воспитание своего младшего сына, мальчика пяти лет, - вместе с
единоличным ведением всех его собственных дел. - А скажите, этот отец был
таким же умницей, как и его сын? - спросил дядя Тоби. - Я склонен думать,
что нет, - сказал Йорик. - Но что все это, - продолжал отец - (в каком-то
восторженном порыве), - что все это по сравнению с поразительными вещами,
исполненными в детском возрасте Гроцием, Скиоппием, Гейнзием, Полицианом,
Паскалем, Иосифом Скалигером, Фердинандом Кордовским и другими. - Одни из
них превзошли свои субстанциональные формы уже в девятилетнем возрасте, и
даже раньше, и продолжали вести рассуждения без них, - другие покончили в
семь лот со своими классиками - и писали трагедии в восемь; - Фердинанд
Кордовский в девять лет был таким мудрецом, - что считался одержимым
диаволом; - он представил в Венеции столько доказательств своих обширных
познаний и способностей, что монахи вообразили его не более и не менее как
антихристом. - Иные овладели в десять лет четырнадцатью языками, - в
одиннадцать кончили курс реторики, поэзии, логики и этики, - в двенадцать
выпустили в свет свои комментарии к Сервию и Марциану Капелле, - а в
тринадцать получили степень докторов философии, права и богословия. - Но вы
забываете великого Липсия, - сказал Йорик, - сочинившего одну вещь в самый
день своего рождения {Nous aurions quelque interet, - говорит Байе, - de
montrer qu'il n'a rien de ridicule, s'il etoit veritable, au moins dans le
sens enigmatique que Nicius Erythraeus a tache de lui donner. Cet auteur dit
que pour comprendre comme Lipse, il a pu composer un ouvrage le premier jour
de sa vie, il faut s'imaginer que ce premier jour n'est pas celui de sa
naissance charnelle, mais celui au quel il a commence d'user de la raison;
il veut que c'ait ete a l'age de neuf ans; et il nous veut persuader que ce
fut en cet age, que Lipse fit un poeme. - Le tour est ingenieux, otc, etc. -
Л. Стерн. - Представляло бы некоторый интерес, - говорит Байе, - показать,
что нет ничего смешного, если бы это было верно, по крайней мере, в
загадочном смысле, который постарался ему придать Никий Эритрей. Этот автор
говорит, что для того, чтобы понять, каким образом Липсий мог сочинить
литературное произведение в первый день своей жизни, надо предположить, что
этот первый день был не днем его плотского рождения, а тем днем, когда он
начал пользоваться разумом; Эритрей полагает, что это произошло в возрасте
девяти лет, и желает нас убедить, что именно в этом возрасте Липсий сочинил
поэму. - Прием остроумный, и т. д. и т. д.}. - Ее бы надо было уничтожить, -
сказал дядя Тоби, не прибавив больше ни слова.
Когда припарка была готова, в душе Сузанны некстати поднялось сомнение,
прилично ли ей держать свечу в то время, как Слоп будет ставить эту
припарку; Слоп не расположен был лечить Сузаннину щепетильность
успокоительными средствами, - вследствие чего между ними произошла ссора.
- О-го-го, - сказал Слоп, бесцеремонно разглядывая лицо Сузанны, когда
она отказала ему в этой услуге, - да я, никак, вас знаю, мадам. - Вы меня
знаете, сэр? - брезгливо воскликнула Сузанна, вскинув голову - жест, которым
она явно метила не в профессию доктора, а в него самого. - Вы меня знаете? -
повторила свое восклицание Сузанна. - Доктор Слоп в ту же минуту схватил
себя за нос большим и указательным пальцами; - Сузанна едва в силах была
сдержать свое негодование. - Неправда, - сказала она. - Полно, полно,
госпожа скромница, - сказал Слоп, чрезвычайно довольный успехом своего
последнего выпада, - если вы не желаете держать свечу с открытыми глазами, -
так можете держать ее зажмурившись. - Это одна из ваших папистских штучек, -
воскликнула Сузанна. - Лучше хоть такая рубашка, - сказал, подмигнув, Слоп,
- чем совсем без рубашки, красавица. - Я вас презираю, - сказала Сузанна,
спуская рукав своей рубашки ниже локтя.
Едва ли можно представить, чтобы два человека помогали друг другу в
хирургической операции с более желчной любезностью.
Слоп схватил припарку, - Сузанна схватила свечу. - Немножко ближе сюда,
- сказал Слоп. Сузанна, смотря в одну сторону и светя в другую, в один миг
подожгла Слопов парик; взлохмаченный, да еще и засаленный, он сгорел еще
раньше, чем как следует воспламенился. - Бесстыжая шлюха, - воскликнул Слоп,
- (ибо что такое гнев, как не дикий зверь) - бесстыжая шлюха, - вскричал
Слоп, выпрямившись с припаркой в руке. - От меня ни у кого еще нос не
провалился, - сказала Сузанна, - вы не имеете права так говорить. - Не имею
права, - воскликнул Слоп, швырнув ей в лицо припарку. - Да, не имеете, -
воскликнула Сузанна, отплатив за комплимент тем, что оставалось в тазу.
Изложив встречные обвинения друг против друга в гостиной, доктор Слоп и
Сузанна удалились в кухню готовить для меня, вместо неудавшейся припарки,
теплую ванну; - пока они этим занимались, отец решил дело так, как вы сейчас
прочитаете.
- Вы видите, что уже давно пора, - сказал отец, - обращаясь одинаково к
дяде Тоби и к Йорику, - взять этого юнца из рук женщин и поручить гувернеру.
Марк Аврелий пригласил сразу четырнадцать гувернеров для надзора за
воспитанием своего сына Коммода, - а через шесть недель пятерых рассчитал. -
Я прекрасно знаю, - продолжал отец, - что мать Коммода была влюблена в
гладиатора, когда забеременела, чем и объясняются многочисленные злодеяния
Коммода, когда он стал императором; - а все-таки я того мнения, что те
пятеро, отпущенные Марком, причинили характеру Коммода за короткое время,
когда они при нем состояли, больше вреда, нежели остальные девять в
состоянии были исправить за всю свою жизнь.
- Я рассматриваю человека, приставленного к моему сыну, как зеркало, в
котором ему предстоит видеть себя с утра до вечера и с которым ему придется
сообразовать выражения своего лица, свои манеры и, может быть, даже
сокровеннейшие чувства своего сердца, - я бы хотел поэтому, Йорик, чтобы оно
было как можно лучше отшлифовано и подходило для того, чтобы в него гляделся
мой сын. - "Это вполне разумно", - мысленно заметил дядя Тоби.
- Существуют, - продолжал отец, - такие выражения лица и телодвижения,
что бы человек ни делал и что бы он ни говорил, по которым можно легко
заключить о его внутренних качествах; и я нисколько не удивляюсь тому, что
Григорий Назианзин, наблюдая порывистые и угловатые движения Юлиана,
предсказал, что он однажды станет отступником, - или тому, что святой
Амвросий спровадил своего писца по причине непристойного движения его
головы, качавшейся взад и вперед, словно цеп, - или тому, что Демокрит сразу
узнал в Протагоре ученого, когда увидел, как тот, связывая охапку хвороста,
засовывает мелкие сучья внутрь. - Есть тысяча незаметных отверстий, -
продолжал отец, - позволяющих зоркому глазу сразу проникнуть в человеческую
душу; и я утверждаю, - прибавил он, - что стоит только умному человеку
положить шляпу, войдя в комнату, - или взять ее, уходя, - и он непременно
проявит себя чем-нибудь таким, что его выдаст.
- По этим причинам, - продолжал отец, - гувернер, на котором я
остановлю свой выбор, не должен ни шепелявить {См. Пеллегрини. - Л. Стерн.},
ни косить, ни моргать глазами, ни слишком громко говорить, он не должен
смотреть зверем или дураком; - он не должен кусать себе губы, или скрипеть
зубами, или гнусавить, или ковырять в носу, или сморкаться пальцами. -
- Он не Должен ходить быстро - или медленно, не должен сидеть, скрестя
руки, - потому что это леность, - не должен их опускать, - потому что это
глупость, - не должен засовывать их в карманы, - потому что это нелепо. -
- Он не должен ни бить, ни щипать, ни щекотать, - не должен грызть или
стричь себе ногти, не должен харкать, плевать, сопеть, не должен барабанить
ногами или пальцами в обществе, - не должен также (согласно Эразму) ни с кем
разговаривать, когда мочится, - или показывать пальцем на падаль и на
испражнения. - "Ну, это все чепуха", - мысленно заметил дядя Тоби.
- Я хочу, - продолжал отец, - чтобы он был человек веселый, любящий
пошутить, жизнерадостный, но в то же время благоразумный, внимательный к
своему делу, бдительный, дальновидный, проницательный, находчивый, быстрый в
решении сомнений и умозрительных вопросов, - он должен быть мудрым,
здравомыслящим и образованным. - А почему же не скромным и умеренным,
кротким и добрым? - сказал Йорик. - А почему же, - воскликнул дядя Тоби, -
не прямым и великодушным, щедрым и храбрым? - Совершенно с тобой согласен,
дорогой Тоби, - отвечал отец, вставая и пожимая дяде руку. - В таком случае,
брат Шенди, - сказал дядя Тоби, тоже вставая и откладывая трубку, чтобы
пожать отцу другую руку, - покорно прошу позволения рекомендовать вам сына
бедного Лефевра. - При этом предложении слеза радости самой чистой воды
заискрилась в глазу дяди Тоби - и другая, совершенно такая же, в глазу
капрала; - вы увидите почему, когда прочтете историю Лефевра. - - - Какую же
я сделал глупость! Не могу вспомнить (как, вероятно, и вы), не справившись в
нужном месте, что именно мне помешало позволить капралу рассказать ее на
свой лад; - однако случай упущен, - теперь мне приходится изложить ее
по-своему.
История Лефевра
Однажды, летом того года, когда союзники взяли Дендермонд, то есть лет
за семь до переезда отца в деревню, - и спустя почти столько же лет после
того, как дядя Тоби с Тримом тайком убежали из городского дома моего отца в
Лондоне, чтобы начать одну из превосходнейших осад одного из превосходнейших
укрепленных городов Европы, - дядя Тоби однажды вечером ужинал, а Трим сидел
за ним у небольшого буфета, - говорю: сидел, - ибо во внимание к
изувеченному колену капрала (которое по временам у него сильно болело) -
дядя Тоби, когда обедал или ужинал один, ни за что не позволял Триму стоять;
- однако уважение бедного капрала к своему господину было так велико, что, с
помощью хорошей артиллерии, дяде Тоби стоило бы меньше труда взять
Дендермонд, чем добиться от своего слуги повиновения в этом пункте; сплошь и
рядом, когда дядя Тоби оглядывался, предполагая, что нога капрала отдыхает,
он обнаруживал беднягу стоящим позади в самой почтительной позе; это
породило между ними за двадцать пять лет больше маленьких стычек, чем все
другие поводы, вместе взятые. - Но речь ведь не об этом, - зачем я уклонился
в сторону? - Спросите перо мое, - оно мной управляет, - а не я им.
Однажды вечером дядя Тоби сидел таким образом за ужином, как вдруг в
комнату вошел с пустой фляжкой в руке хозяин деревенской гостиницы попросить
стакан-другой канарского вина. - Для одного бедного джентльмена - офицера,
так я думаю, - сказал хозяин, - он у меня занемог четыре дня назад и с тех
пор ни разу не приподнимал головы и не выражал желания отведать чего-нибудь,
до самой этой минуты, когда ему захотелось стакан Канарского и ломтик
поджаренного хлеба. - Я думаю, сказал он, отняв руку от лба, - это меня
подкрепит. -
- Если бы мне негде было выпросить, занять или купить вина, - прибавил
хозяин, - я бы, кажется, украл его для бедного джентльмена, так ему худо. -
Но, бог даст, он еще поправится, - продолжал он, - все мы беспокоимся о его
здоровье.
- Ты добрая душа, ручаюсь в этом, - вскричал дядя Тоби. - Выпей-ка сам
за здоровье бедного джентльмена стаканчик Канарского, - да отнеси ему
парочку бутылок с поклоном от меня и передай, пусть пьет на здоровье, а я
пришлю еще дюжину, если это вино пойдет ему впрок.
- Хоть я искренне считаю его, Трим, человеком весьма сострадательным, -
сказал дядя Тоби, когда хозяин гостиницы затворил за собой дверь, - однако я
не могу не быть высокого мнения также и о его госте; в нем наверно есть
что-то незаурядное, если в такой короткий срок он завоевал расположение
своего хозяина. - И всех его домочадцев, - прибавил капрал, - потому что все
они беспокоятся о его здоровье. - Ступай, догони его, Трим, - сказал дядя
Тоби, - и спроси, не знает ли он, как зовут этого джентльмена.
- Признаться, я позабыл, - сказал хозяин гостиницы, вернувшийся с
капралом, - но я могу еще раз спросить у его сына. - Так с ним еще и сын? -
сказал дядя Тоби. - Мальчик, лет одиннадцати - двенадцати, - сказал хозяин,
- но бедняжка почти так же не прикасался к еде, как и его отец; он только и
делает, что плачет и горюет день и ночь. - Уже двое суток он не отходит от
постели больного.
Дядя Тоби положил нож и вилку и отодвинул от себя тарелку, когда все
это услышал, а Трим, не дожидаясь приказания, молча вышел и через несколько
минут принес трубку и табак.
- Постой немного, не уходи, - сказал дядя Тоби. -
- Трим, - сказал дядя Тоби, когда закурил трубку и раз двенадцать из
нее затянулся. - Трим подошел ближе и с поклоном стал перед своим
господином; - дядя Тоби продолжал курить, не сказав больше ничего. - Капрал,
- сказал дядя Тоби, - капрал поклонился. - Дядя Тоби дальше не продолжал и
докурил свою трубку.
- Трим, - сказал дядя Тоби, - у меня в голове сложился план - вечер
сегодня ненастный, так я хочу закутаться потеплее в мой рокелор и навестить
этого бедного джентльмена. - Рокелор вашей милости, - возразил капрал, - ни
разу не был надеван с той ночи, когда ваша милость были ранены, неся со мной
караул в траншеях перед воротами Святого Николая, - а кроме того, сегодня
так холодно и такой дождь, что, с рокелором и с этой погодой, вашей милости
недолго насмерть простудиться и снова нажить себе боли в паху. - Боюсь, что
так, - отвечал дядя Тоби, - но я не могу успокоиться, Трим, после того, что
здесь рассказал хозяин гостиницы. - Если уж я столько узнал, - прибавил дядя
Тоби, - так хотел бы узнать все до конца. - Как нам это устроить? -
Предоставьте дело мне, ваша милость, - сказал капрал; - я возьму шляпу и
палку, разведан) все на месте и поступлю соответственно, а через час
подробно обо всем рапортую вашей милости. - Ну, иди, Трим, - сказал дядя
Тоби, - и вот тебе шиллинг, выпей с его слугой. - - Я все от него выведаю, -
сказал капрал, затворяя дверь.
Дядя Тоби набил себе вторую трубку и если бы мысли его не отвлекались
порой на обсуждение вопроса, надо ли вывести куртину перед _теналью_ по
прямой линии или лучше по изогнутой, - то можно было бы сказать, что во
время курения он ни о чем другом не думал, кроме как о бедном Лефевре и его
сыне.
Продолжение истории Лефевра
Только когда дядя Тоби вытряс пепел из третьей трубки, капрал Трим
вернулся домой и рапортовал ему следующее.
- Сначала я отчаялся, - сказал капрал, - доставить вашей милости
какие-нибудь сведения о бедном больном лейтенанте. - Так он действительно
служит в армии? - спросил дядя Тоби. - Да, - отвечал капрал. - А в каком
полку? - спросил дядя Тоби. - Я расскажу вашей милости все по порядку, -
отвечал капрал, - как сам узнал. - Тогда я, Трим, набью себе новую трубку, -
сказал дядя Тоби, - и уж не буду тебя перебивать, пока ты не кончишь;
усаживайся поудобнее, Трим, вон там у окошка, и рассказывай все сначала. -
Капрал отвесил свой привычный поклон, обыкновенно говоривший так ясно, как
только мог сказать поклон: "Ваша милость очень добры ко мне". - После этого
он сел, куда ему было велено, и снова начал свой рассказ дяде Тоби почти в
тех же самых словах.
- Сначала я было отчаялся, - сказал капрал, - доставить вашей милости
какие-нибудь сведения о лейтенанте и о его сыне, потому что когда я спросил,
где его слуга, от которого я бы, наверно, разузнал все, о чем удобно было
спросить... - Это справедливая оговорка, Трим, - заметил дядя Тоби. - Мне
ответили, с позволения вашей милости, что с ним нет слуги, - что он приехал
в гостиницу на наемных лошадях, которых на другое же утро отпустил,
почувствовав, что не в состоянии следовать дальше (чтобы присоединиться к
своему полку, я так думаю). - Если я поправлюсь, мой друг, - сказал он,
передавая сыну кошелек с поручением заплатить вознице, - мы наймем лошадей
отсюда. - - Но увы, бедный джентльмен никогда отсюда не уедет, - сказала мне
хозяйка, - потому что я всю ночь слышала часы смерти, - а когда он умрет,
мальчик, сын его, тоже умрет: так он убит горем.
- Я слушал этот рассказ, - продолжал капрал, - а в это время мальчик
пришел в кухню заказать ломтик хлеба, о котором говорил хозяин. - Только я
хочу сам его приготовить для отца, - сказал мальчик. - Позвольте мне
избавить вас от этого труда, молодой человек, - сказал я, взяв вилку и
предложив ему мой стул у огня на то время, что я буду поджаривать его
ломтик. - Я думаю, сэр, - с большой скромностью сказал он, - что я сумею ему
лучше угодить.
- Я уверен, - сказал я, - что его милости этот ломтик не покажется
хуже, если его поджарит старый солдат. - Мальчик схватил меня за руку и
разрыдался. - Бедняжка, - сказал дядя Тоби, - он вырос в армии, и имя
солдата, Трим, прозвучало в его ушах как имя друга. - Жаль, что его нет
здесь.
- Во время самых продолжительных переходов, - сказал капрал, - мне
никогда так сильно не хотелось обедать, как захотелось заплакать с ним
вместе. Что бы это могло со мной быть, с позволения вашей милости? - Ничего,
Трим, - сказал дядя Тоби, сморкаясь, - просто ты добрый малый.
- Отдавая ему поджаренный ломтик хлеба, - продолжал капрал, - я счел
нужным сказать, что я слуга капитана Шенди и что ваша милость (хоть вы ему и
чужой) очень беспокоится о здоровье его отца, - и что все, что есть в вашем
доме или в погребе, - (-Ты мог бы прибавить - и в кошельке моем, - сказал
дядя Тоби) - все это к его услугам от всего сердца. - Он низко поклонился
(вашей милости, конечно), ничего не ответил, - потому что сердце его было
переполнено, - и пошел наверх с поджаренным ломтиком хлеба. - Ручаюсь вам,
мой дорогой, - сказал я, когда он отворил дверь из кухни, - ваш батюшка
поправится. - Священник, помощник мистера Йорика, курил трубку у кухонного
очага, - но ни одним словом, ни добрым, ни худым, не утешил мальчика. -
По-моему, это нехорошо, - прибавил капрал. - Я тоже так думаю, - сказал дядя
Тоби.
- Откушав стакан Канарского и ломтик хлеба, лейтенант почувствовал себя
немного бодрее и послал в кухню сказать мне, что он рад будет, если минут
через десять я к нему поднимусь. - Я полагаю, - сказал хозяин, - он хочет
помолиться, - потому что на стуле возле его кровати лежала книга, и когда я
затворял двери, то видел, как его сын взял подушечку. -
- А я думал, - сказал священник, - что вы, господа военные, мистер
Трим, никогда не молитесь. - Прошедший вечер я слышала, как этот бедный
джентльмен молился, и очень горячо, - сказала хозяйка, - собственными ушами
слышала, а то бы не поверила. - Солдат, с позволения вашего преподобия, -
сказал я, - молится (по собственному почину) так же часто, как и священник,
- и когда он сражается за своего короля и за свою жизнь, а также за честь
свою, у него есть больше причин помолиться, чем у кого-нибудь на свете. - Ты
это хорошо сказал, Трим, - сказал дядя Тоби. - Но когда со
...Закладка в соц.сетях
