Жанр: История
Жизнь и мнения Тристрама Шенди, джентельмена
...сякое другое правило, которым я стал бы руководствоваться в
этом деле, - если бы оно у меня было - то, так как я делаю все без всяких
правил, - я бы его измял и изорвал в клочки, а потом бросил бы в огонь. - Вы
скажете, я разгорячился? Да, и есть из-за него - хорошенькое дело! Как
по-вашему: человек должен подчиняться правилам - или правила человеку?
А так как, да будет вам известно, это моя глава о главах, которую я
обещал написать перед тем, как пойду спать, то я почел долгом успокоить
перед сном свою совесть, немедленно поведав свету все, что я об этом знаю.
Ведь это же в десять раз лучше, чем наставительным тоном, щеголяя
велеречивой мудростью, начать рассказывать историю жареной лошади, -
главы-де дают уму передышку - приходят на помощь воображению - действуют на
него - и в произведении такой драматической складки столь же необходимы, как
перемена картин на сцене, - и еще пять десятков таких же холодных доводов,
способных совершенно затушить огонь, на котором упомянутая лошадь жарится. -
О, чтобы это постичь, то есть раздуть огонь на жертвеннике Дианы, - вам надо
прочитать Лонгина - прочитать до конца. - Если вы ни на йоту не поумнеете,
прочитав его первый раз, - не робейте - перечитайте снова. - Авиценна н
Лицетус сорок раз прочитали метафизику Аристотеля от доски до доски, и
все-таки не поняли в ней ни одного слова. - Но заметьте, какие это имело
последствия. - Авиценна сделался бесшабашным писателем во всех родах писания
- и писал книги de omni re scribili {О всех предметах (лат.).}, а что
касается Лицетуса (Фортунио), то он хотя и родился, как всем известно,
недоноском {Ce Foetus n'etoit pas plus grand que la paume de la main; mais
son pere l'ayant examine en qualite de Medecin, et ayant trouve que c'etoit
quelque chose de plus qu'un Embryon, le fit transporter tout vivant a
Rapallo, ou il le fit voir a Jerome Bardi et a d'autres Medecins du lieu. On
trouv:i qu'il ne lui manquoit rien d'essentiel a la vie; et son pere pour
faire voir un essai de son experience, entreprit, d'achever l'ouvrage de la
Nature, et de travailler a la formation de l'Enfant avec le meme artifice
que celui dont on se sert pour faire eclore les Poulets en Egypte. Il
instruisit une Nourisse de tout ce qu'elle ayoit a faire, et ayant fait
mettre son fils dans un four proprement accomode, il reussit a l'elever et a
lui faire prendre ses accroissemens necessaires, par l'uniformite d'une
chaleur etrangere mesuree exactement sur les degres d'un Thermometre, ou
d'un autre instrument equivalent. (Vide Mich. Giustinian, ne gli Scrit.
Liguri a Cart. 223, 488).
On auroit toujours ete tres satisfait de l'industrie d'un pere si
experimente dans l'Art de la Generation, quand il n'auroit pu prolonger la
vie a son fils que pour quelques mois, ou pour peu d'annees.
Mais quand on se represente que l'Enfant a vecu pres de quatre-vingts
ans, et qu'il a compose quatre-vingts Ouvrages differents tous fruits d'une
longue lecture - il faut convenir que tout ce qui est incroyable n'est рая
toujours faux, et que la Vraisemblance n'est pas toujours du cote de la
Verite.
Il n'avoit que dix-neuf ans lorsqu'il composa Gonopsychanthropologia de
Origine Animae Humanae.
(Les Enfans celebres, revus et corriges par M. de la Monnoye de
l'Academie Francoise.)- Л. Стерн. - Недоносок этот был не больше ладони; но
его отец, подвергнув его медицинскому исследованию и найдя, что он является
чем-то большим, нежели зародыш, велел его перевезти живым в Рапалло, где
показал Джероламо Барди и другим местным врачам. Врачи нашли, что у него нет
недостатка ни в чем необходимом для жизни; тогда отец недоноска, желая
показать образец своего искусства, взялся завершить работу природы и
заняться выращиванием ребенка тем самым способом, какой применяется в Египте
для выведения цыплят. Он научил приставленную к нему няньку, что ей надо
делать, и, приказав поместить своего сына в соответственно приспособленную
печь, добился нормального развития и роста зародыша при помощи ровного
нагревания, точно измеряя температуру градусами термометра или другого
равнозначного ему прибора. (См. об этом Мик. Джустиниани. "Лигурийские
писатели", 225, 488.) Даже если бы ему удалось продлить жизнь своего сына
всего на несколько месяцев или на несколько лет, и тогда нельзя было бы
надивиться мастерству отца, столь опытного в искусстве выращивания.
Но когда мы узнаем, что ребенок этот прожил около восьмидесяти лет и
написал восемьдесят разнообразных произведений, которые все были плодами
продолжительного чтения, - мы должны признать, что невероятное не всегда
ложно и что правдоподобие не всегда на стороне истины.
Ему было всего девятнадцать лет, когда он написал
"Gonopsyehanthropologia, или О происхождении души человека". ("Замечательные
дети", пересмотрено и исправлено г-ном де ла Монне, членом Французской
академии.)}, ростом не более пяти с половиной дюймов, достиг тем не менее в
литературе столь поразительной высоты, что написал книгу такой же длины, как
он сам, - - ученые знают, что я имею в виду его Гонопсихантропологию, о
происхождении человеческой души.
Этим я и заканчиваю свою главу о главах, которую считаю Лучшей во всей
моей книге; и поверьте моему слову, всякий, кто ее прочтет, столь же
плодотворно употребит свое время, как на толчение воды в ступе.
ГЛАВА XI
- Этим мы все поправим, - сказал отец, спуская с площадки ногу на
первую ступеньку. - - Ведь Трисмегист, - продолжал отец, ставя ногу на
прежнее место и обращаясь к дяде Тоби, - был величайшим (Тоби) из смертных -
он был величайшим царем - величайшим законодателем - величайшим философом -
величайшим первосвященником. - - И инженером, - сказал дядя Тоби.
- Разумеется, - сказал отец.
- Ну как себя чувствует ваша госпожа? - крикнул отец, снова спуская с
площадки ногу на ту же ступеньку и обращаясь к Сузанне, проходившей внизу, у
лестницы, с огромной подушкой для булавок в руке. - Как себя чувствует ваша
госпожа? - Хорошо, - проговорила Сузанна, не взглянув наверх и не
останавливаясь, - лучше и ожидать нельзя. - Вот дурень! - воскликнул отец,
снова поставив ногу на прежнее место, - ведь как бы ни обстояли дела, всегда
получишь этот самый ответ. - А как ребенок, скажите? - - Никакого ответа. -
А где доктор Слоп? - продолжал отец, возвысив голос и перегнувшись через
перила. - Сузанна уже его не слышала.
- Из всех загадок супружеской жизни, - сказал отец, переходя на другую
сторону площадки, чтобы прислониться к стене при изложении своей мысли дяде
Тоби, - из всех головоломных загадок супружества, - а поверьте, брат Тоби,
оно завалено такой кучей ослиной клади, что всему ослиному стаду Иова нести
ее было бы не под силу, - нет более запутанной, чем та - что едва только у
хозяйки дома начинаются роды, как вся женская прислуга, от барыниной
камеристки до выгребальщицы золы, вырастает на целый дюйм и напускает
важности на этот единственный дюйм больше, нежели на все остальные свои
дюймы, вместе взятые.
- А я думаю, - возразил дядя Тоби, - что скорее мы становимся на дюйм
ниже. - - Когда я встречаю женщину, ожидающую ребенка, - со мной всегда так
бывает. - Тяжелое бремя приходится нести этой половине рода человеческого,
брат Шенди, - сказал дядя Тоби. - Да, ужасное бремя возложено на женщин, -
продолжал он, качая головой. - О, да, да, неприятная это вещь, - сказал
отец, тоже качая головой, - но, верно, никогда еще, с тех пор как
покачивание головой вошло в обычай, две головы не качались в одно время,
сообща, в силу столь различных побуждений.
Боже благослови | их всех, - проговорили, каждый про
Черт побери | себя, дядя Тоби и мой отец.
- Эй - ты, носильщик! - вот тебе шесть пенсов - сходи-ка в эту книжную
лавку и вызови ко мае критика, который нынче в силе. Я охотно дам любому из
них крону, если он поможет мне своим искусством свести отца и дядю Тоби с
лестницы и уложить их в постель.
- Пора, давно пора; ведь если не считать короткой дремоты, которая ими
овладела в то время, как Трим протыкал кочергой ботфорты, - и которая, к
слову сказать, не принесла отцу никакой пользы из-за скрипучих дверных
петель, - они ни разу не сомкнули глаз в течение девяти часов, с тех пор как
Обадия ввел в заднюю гостиную забрызганного грязью доктора Слопа.
Если бы каждый день моей жизни оказался таким же хлопотливым, как этот,
- и потребовал... - Постойте.
Прежде чем кончить эту фразу, я хочу сделать замечание по поводу
странности моих взаимоотношений с читателем в сложившейся сейчас обстановке
- замечание, которое совершенно неприменимо ни к одному биографу с
сотворения мира, кроме меня, - и, я думаю, так и останется ни к кому
неприменимым до скончания века, - - вот почему, хотя бы только ради своей
новизны, оно заслуживает внимания ваших милостей.
В текущем месяце я стал на целый год старше, чем был в это же время
двенадцать месяцев тому назад; а так как, вы видите, я добрался уже почти до
середины моего четвертого тома - и все еще не могу выбраться из первого дня
моей жизни- то отсюда очевидно, что сейчас мне предстоит описать на триста
шестьдесят четыре дня жизни больше, чем в то время, когда я впервые взял
перо в руки; стало быть, вместо того чтобы, подобно обыкновенным писателям,
двигаться вперед со своей работой по мере ее выполнения, - я, наоборот,
отброшен на указанное число томов назад. - Итак, если бы каждый день моей
жизни оказался таким же хлопотливым, как этот... - А почему бы ему не
оказаться таким? - и происшествия вместе с мнениями потребовали бы такого же
обстоятельного описания... - А с какой стати мне их урезывать? - то,
поскольку при таком расчете я бы жил в триста шестьдесят четыре раза скорее,
чем успевал бы записывать мою жизнь... - Отсюда неизбежно следует, с
позволения ваших милостей, что чем больше я пишу, тем больше мне предстоит
писать - и, стало быть, чем больше ваши милости изволят читать, тем больше
вашим милостям предстоит читать.
Не повредит ли это глазам ваших милостей?
Моим - нисколько; и если только мои Мнения меня не погубят, т о думаю,
что буду вести весьма приятную жизнь за счет моей Жизни; иными словами, буду
наслаждаться двумя приятными жизнями одновременно.
Что же касается плана выпускать по двенадцати томов в год, или по тому
в месяц, он ни в чем не меняет моих видов на будущее: - как бы усердно я ни
писал, как бы ни кидался в самую гущу вещей, как советует Гораций, - никогда
мне за собой не угнаться, хотя бы я хлестал и погонял себя изо всей мочи; в
самом худшем случае я буду на день опережать мое перо - а одного дня
довольно для двух томов - и двух томов довольно будет для одного года. -
Дай бог успеха в делах бумажным фабрикантам в нынешнее царствование,
так счастливо для нас начинающееся, - как я надеюсь, промысл божий пошлет
успех всему вообще, что будет в ото царствование предпринято.
Что же касается разведения гусей - я об этом не беспокоюсь - природа
так щедра - никогда не будет у меня недостатка в орудиях моей работы.
- Так, стало быть, дружище, вы помогли моему отцу и дяде Тоби
спуститься с лестницы и уложили их в постель? - Как же вы с этим справились?
- Вы опустили занавес внизу лестницы - я так и знал, что другого средства у
вас нет. - Вот вам крона за ваши хлопоты.
- Так подайте мне штаны, вон они на том стуле, - сказал отец Сузанне. -
Некогда ждать, пока вы оденетесь, сэр, - вскричала Сузанна, - лицо у ребенка
все почернело, как мой... - Как ваше что? - спросил отец, который, подобно
всем ораторам, был жадным искателем сравнений. - Помилосердствуйте, сэр, -
сказала Сузанна, - ребенок лежит в судорогах. - А где же мистер Йорик? -
Никогда его нет там, где ему надо быть, - отвечала Сузанна, - но младший
священник, в упорной комнате с ребенком на руках, ждет меня - - и госпожа
моя велела мне бежать со всех ног и спросить, не прикажете ли назвать его по
крестному отцу, капитану Шенди.
"Кабы знать наверно, - сказал отец про себя, почесывая бровь, - что
ребенок помрет, можно было бы доставить это удовольствие брату Тоби - да и
жалко было бы тогда бросать зря такое великолепное имя, как Трисмегист. -
Ну, а если он выздоровеет?"
- Нет, нет, - сказал отец Сузанне; - погодите, я встану. - - Некогда
ждать, - вскричала Сузанна, - ребенок весь черный, как мой башмак. -
Трисмегист, - сказал отец. - Но постой - у тебя дырявая голова, Сузанна, -
прибавил отец; - сможешь ли ты донести Трисмегиста через весь коридор, не
рассыпав его? - Донесу ли я? - обидчиво воскликнула Сузанна, захлопывая
дверь. - Голову даю на отсечение, что не донесет, - сказал отец, соскакивая
в темноте с кровати и ощупью отыскивая свои штаны.
Сузанна во всю мочь бежала по коридору.
Отец старался как можно скорее найти свои штаны.
У Сузанны было преимущество в этом состязании, и она удержала его. -
Узнала: Трис - и что-то еще, - проговорила она. - - Ни одно христианское имя
на свете, - сказал священник, - не начинается с Трис - кроме Тристрама. -
Тогда Тристрам-гист, - сказала Сузанна.
- Без всякого гиста, дуреха! - ведь это мое имя, - оборвал ее
священник, погружая руку в таз: - Тристрам! -сказал он, - и т. д. и т. д. и
т. д. - Так был я назван Тристрамом - и Тристрамом пребуду до последнего дня
моей жизни.
Отец последовал за Сузанной со шлафроком на руке, в одних штанах,
застегнутых в спешке на единственную пуговицу, да и та в спешке только
наполовину вошла в петлю.
- Она не забыла имени? - крикнул отец, приотворив дверь. - Нет, нет, -
понимающим тоном отвечал священник. - И ребенку лучше, - крикнула Сузанна. -
А как себя чувствует твоя госпожа? - Хорошо, - отвечала Сузанна, - лучше и
ожидать нельзя. - Тьфу! - воскликнул отец, и в то же время пуговица на его
штанах выскользнула из петли. - Таким образом, было ли его восклицание
направлено против Сузанны или против пуговицы - было ли его _тьфу!_
восклицанием презрения или восклицанием стыдливости - остается неясным; так
это и останется, пока я не найду времени написать следующие три любимые мои
главы, а именно: главу о горничных, главу о _тьфу!_ и главу о пуговичных
петлях.
А сейчас я могу сказать в пояснение читателю только то, что, воскликнув
_тьфу!_ отец поспешно повернулся - и, поддерживая одной рукой штаны, а на
другой неся шлафрок, вернулся по коридору в постель, немного медленнее, чем
следовал за Сузанной.
Эх, кабы я умел написать главу о сне!
Лучшего случая ведь не придумаешь, чем тот, что сейчас подвернулся,
когда все занавески в доме задернуты - свечи потушены - и глаза всякого
живого существа в нем закрыты, кроме единственного глаза - сиделки моей
матери, потому что другой ее глаз закрыт вот уже двадцать лет.
Какая прекрасная тема!
И все-таки, хоть она и прекрасная, я взялся бы скорее и с большим
успехом написать десяток глав о пуговичных петлях, нежели одну-единственную
главу о сне.
Пуговичные петли! - - есть что-то бодрящее в одной лишь мысли о них - и
поверьте мне, когда я среди них окажусь...
- - Вы, господа с окладистыми бородами, - - - напускайте на себя
сколько угодно важности - - уж я потешусь моими петлями - я их всех приберу
к рукам - это нетронутая тема - я не наткнусь здесь ни на чью мудрость и ни
на чьи красивые фразы.
А что касается сна - - то, еще не приступив к нему, я знаю, что ничего
у меня не выйдет, - я не мастер на красивые фразы, во-первых, - а во-вторых,
хоть убей, не могу придать важный вид такой негодной теме, поведав миру -
сон-де прибежище несчастных - освобождение томящихся в тюрьмах - пуховая
подушка отчаявшихся, выбившихся из сил и убитых горем; не мог бы я также
начать с лживого утверждения, будто из всех приятных отправлений нашего
естества, которыми создателю, по великой его благости, угодно было
вознаградить нас за страдания, коими нас карает его правосудие и его
произволение, - сон есть главнейшее (я знаю удовольствия в десять раз его
превосходящие); или какое для человека счастье в том, что когда он ложится
на спину после тревог и волнений трудового дня, душа его так в нем
располагается, что, куда бы она ни взглянула, везде над ней простерто
спокойное и ясное небо - никакие желания - никакие страхи - никакие сомнения
не помрачают воздух - и нет такой неприятности ни в прошлом, ни в настоящем,
ни в будущем, которую воображение не могло бы без труда обойти в этом
сладостном убежище.
- "Бог да благословит, - сказал Санчо Панса, - человека, который первый
придумал вещь, называемую сном, - - она вас закутывает как плащом с головы
до ног". В этих словах для меня заключено больше и они говорят моему сердцу
и чувствам красноречивее, нежели все диссертации на эту тему, выжатые из
голов ученых, взятые вместе.
Отсюда, впрочем, не следует, чтобы я всецело отвергал суждения о сне
Монтеня - в своем роде они превосходны - - - (цитирую на память).
Мы наслаждаемся сном, как и другими удовольствиями, - говорит он, - не
смакуя его и не чувствуя, как он протекает, и улетучивается. - Нам бы надо
было изучать его и размышлять над ним, чтобы воздать должную благодарность
тому, кто нам его дарует. - С этой целью я приказываю беспокоить себя во
время сна, чтобы получить от него более полное и глубокое удовольствие. - И
все-таки, - говорит он далее, - мало я вижу людей, которые умели бы, когда
нужно, так без него обходиться, как я; тело мое способно к продолжительному
и сильному напряжению, лишь бы оно не было резким и внезапным, - в последнее
время я избегаю всяких резких физических упражнений - ходьба пешком никогда
меня не утомляет - но с ранней молодости я не люблю ездить в карете по
булыжной мостовой. Я люблю спать на жесткой постели и один, даже без жены. -
Последние слова могут возбудить недоверие у читателя - но вспомните: "La
Vraisemblance (как говорит Бейль, по поводу Лицетуса) n'est pas toujours du
cote de la Verite" {Правдоподобие не всегда не стороне истины (франц.).}. На
этом и покончим о сне.
- Если только жена моя не запротестует, - брат Тоби, Трисмегиста оденут
и принесут к нам, пока мы здесь завтракаем.
- Обадия, ступай, скажи Сузанне, чтобы она пришла сюда.
- Только сию минуту, - отвечал Обадия, - она взбежала по лестнице с
плачем и рыданием, ломая руки, словно над ней стряслось большое несчастие. -
- Ну и месяц нам предстоит, - сказал отец, отворачиваясь от Обадии и
задумчиво глядя некоторое время в лицо дяде Тоби, - чертовский нам предстоит
месяц, брат Тоби, - сказал отец, подбоченясь и качая головой: - огонь, вода,
женщины, ветер, - братец Тоби! - Видно, какое-то несчастье, - проговорил
дядя Тоби. - Подлинное несчастье, - воскликнул отец, - столько враждующих
между собой стихий сорвалось с цепи и учиняет свистопляску в каждом уголке
нашего дома. - Мало пользы, брат Тоби, семейному спокойствию от нашего с
вами самообладания, от того, что мы сидим здесь молча и неподвижно, - -
между тем как такая буря бушует над нашей головой.
- В чем дело, Сузанна? - Окрестили дитя Тристрамом - - и с госпожой
моей только что была по этому случаю истерика. - - Нет! - я тут не виновата,
- оправдывалась Сузайна, - я ему сказала: Тристрам-гист.
- - Пейте чай один, братец Тоби, - сказал отец, снимав с крючка шляпу,
- но насколько звуки его голоса, насколько все его движения непохожи были на
то, что воображает рядовой читатель!
Ибо он произнес эти слова самым мелодичным тоном - и снял шляпу самым
грациозным движением тела и руки, какие когда-либо приводила в гармонию и
согласовала между собой глубокая скорбь.
- Ступай на мою лужайку и позови мне капрала Трима, - сказал дядя Тоби
Обадии, как только отец покинул комнату.
Когда несчастье с моим носом так тяжко обрушилось на голову моего отца,
- - он в ту же минуту, как уже знает читатель, поднялся наверх и бросился на
кровать; на этом основании читатель, если он не обладает глубоким знанием
человеческой природы, склонен будет ожидать от моего отца повторения таких
же восходящих и нисходящих движений и после несчастия с моим именем; - -
нет.
Разный вес, милостивый государь, - и даже разная упаковка двух
неприятностей одинакового веса - весьма существенно меняют нашу манеру
переносить их и из них выпутываться. - Всего полчаса тому назад я (благодаря
горячке и спешке, свойственным бедняку, который пишет ради куска хлеба)
бросил в огонь, вместо черновика, беловой лист, только что мной оконченный и
тщательно переписанный.
В тот же миг я сорвал с головы парик и швырнул его изо всей силы в
потолок - правда, я потом его поймал на лету - но дело таким образом было
сделано; не знаю, могло ли что-нибудь другое в природе принести мне сразу
такое облегчение. Это она, любезная богиня, во всех таких раздражающих
случаях вызывает у нас, при помощи внезапного импульса, то или иное
порывистое движение - или же толкает нас в то или другое место, кладет,
неизвестно почему, в то или другое положение. - Но заметьте, мадам, мы живем
среди загадок и тайн - самые простые вещи, попадающиеся нам по пути, имеют
темные стороны, в которые не в состоянии проникнуть самое острое зрение;
даже самые ясные и возвышенные умы среди нас теряются и приходят в тупик
почти перед каждой трещиной в произведениях природы; таким образом, здесь,
как и в тысяче других случаев, события принимают для нас оборот, который мы
хотя и не в состоянии осмыслить, - но из которого все же извлекаем пользу, с
позволения ваших милостей, - и этого с нас довольно.
И вот, с теперешним своим горем отец ни в коем случае не мог бы
броситься в постель - или унести его на верхний этаж, как давешнее, - он
чинно вышел с ним прогуляться к рыбному пруду.
Даже если бы отец подпер голову рукой и целый час размышлял, какой ему
избрать путь, - разум со всеми его мыслительными способностями и тогда не
мог бы указать ему лучший выход: в рыбных прудах, сэр, есть нечто - а что
именно, предоставляю открыть строителям систем и очистителям прудов сообща,
- во всяком случае, когда вы охвачены первым бурным порывом раздражения,
есть нечто столь неизъяснимо успокоительное в размеренной и чинной прогулке
к одному из таких прудов, что я часто дивился, почему ни Пифагор, ни Платон,
ни Солон, ни Ликург, ни Магомет и вообще никто из ваших прославленных
законодателей не оставил на этот счет никаких предписаний.
- Ваша милость, - сказал Трим, затворив сначала за собой двери в
гостиную, - слышали, я думаю, об этом несчастном случае. - - О да, Трим! -
сказал дядя Тоби, - и он меня очень огорчает. - Я тоже сильно огорчен, -
отвечал Трим, - но я надеюсь, вы мне поверите, ваша милость, что я в этом
совсем не виноват. - Ты - Трим? - воскликнул дядя Тоби, ласково смотря ему в
лицо, - нет, это наглупила Сузанна с младшим священником. - - Что же они
могли вместе делать, с позволения вашей милости, в саду? - В коридоре, ты
хочешь сказать, - возразил дядя Тоби.
Поняв, что он идет по ложному следу, Трим промолчал и только низко
поклонился. - Два несчастья, - сказал себе капрал, - это по меньшей мере
вдвое больше, чем следует говорить в один раз; - о беде, которую наделала
корова, забравшаяся в наши укрепления, можно будет доложить его милости
как-нибудь после. - Казуистика и ловкость Трима, прикрытые его низким
поклоном, предотвратили всякое подозрение у дяди Тоби и он следующим образом
выразил то, что хотел сказать Триму: - Что касается меня, Трим, то хотя я не
вижу почти никакой разницы, будет ли мой племянник называться Тристрамом или
Трисмегистом, - все-таки, поскольку брат мой принимает случившееся так
близко к сердцу, Трим, - я бы охотно дал сто фунтов, только бы этого не
случилось. - Сто фунтов, ваша милость! - воскликнул Трим, - а я бы не дал и
вишневой косточки. - Не дал бы и я, Трим, если бы это дело касалось меня, -
сказал дядя Тоби, - но мой брат, с которым тут спорить невозможно, -
утверждает, будто от имен, которые даются при крещении, зависит гораздо
больше, чем воображают люди невежественные, - - от самого сотворения мире, -
говорит он, - никогда не было совершено ничего великого или геройского
человеком, носящим имя Тристрам; он даже утверждает, Трим, что с таким
именем нельзя быть ни ученым, ни мудрым, ни храбрым. - Все это выдумки, с
позволения вашей милости, - возразил капрал, - когда полк называл меня
Тримом, я дрался ничуть не хуже, чем тогда, когда меня называли Джемсом
Батлером. - И про себя скажу, - проговорил дядя Тоби, - хоть мне и совестно
хвастаться, Трим, - а все-таки, называйся я даже Александром, я бы исполнил
под Намюром только свой долг. - Сущая правда, ваша милость! - воскликнул
Трим, выступая на три шага вперед, - разве человек думает о своем имени,
когда идет в атаку? - Или когда стоит в траншее, Трим? - воскликнул дядя
Тоби с решительным видом. - Или когда бросается в брешь? - сказал Трим,
продвигаясь между двух стульев. - Или врывается в неприятельские ряды? -
воскликнул дядя, вставая с места и выставляя вперед свой костыль, как пику.
- Или
...Закладка в соц.сетях
