Жанр: История
Ходжа Насреддин 1-2. Возмутитель спокойствия. Очарованный принц.
...ирокая тахта, над нею в полутьме
тускло светилось серебряное зеркало.
Вор догадался: комната Арзи-биби. Начал шарить по
ларчикам. О радость! — в глаза ему блеснуло золото, вспыхнули
камни. С первого взгляда он узнал драгоценности бедной вдовы.
Он возликовал: какая добыча могла быть праведнее?
На этом бы ему и покончить, и уйти,-- но заманчивое
видение сумки неотступно стояло перед его мысленным взором. Он
заглянул под тахту, посмотрел за подушками. В углу напротив
стоял большой глубины сундук. Может быть, в сундуке? Он даже не
заперт... Вор откинул крышку. Ничего, только на дне — рваная
перина. Проклятье! — где же искать еще? В дымоходах?.. И он,
конечно, облазил бы дымоходы, остукал стены и все-таки нашел бы
заветную сумку,-- ведь не превращал же ее меняла, уходя из
дому, в бесплотность? Он бы нашел сумку и овладел ею...
Со двора донесся лязг замка, скрип калитки... Арзи-биби
вернулась! Опять лязгнул замок — совсем близко... Входная
дверь!
Бежать? Но куда? При всей своей ловкости вор не умел
уходить сквозь глухие стены. А приготовленное на всякий случай
к побегу окно было далеко, на другой половине дома.
Сундук — вот спасение!
Вор нырнул в сундук, бесшумно опустил над собою тяжелую
крышку и затаился.
Много раз приходилось ему отсиживаться в сундуках, он
привык относиться к ним с полным доверием. Он устроился
поудобнее, вытянул ноги. Ощупал карман,-- драгоценности были с
ним.
Вздохнув, он приготовился к длительному сундучному
сидению.
Шаги в соседней комнате. Голоса. Дверь открылась. Вошла
хозяйка, прекрасная Арзи-биби, с нею — мужчина. Вор в сундуке
скорбно и презрительно усмехнулся: вот они, женщины!
Но что за странный звон, сопровождающий шаги мужчины?..
Все объяснилось, когда вор узнал негромкий, но внятный голос
вошедшего: это был сиятельный вельможа, прекрасный Камильбек,
начальник городской стражи. А звон исходил от его медалей и
сабли. ,
— Как безжалостно вы терзаете своими несправедливыми
упреками мое сердце! — говорил Камильбек, продолжая ранее
начатый разговор.-- Еще и еще раз повторяю: только вам одной
принадлежит вся моя любовь, весь огонь души!
— Не надо лгать,-- прервала Арзи-биби; ее грудной,
бархатистый голос задрожал.-- Будьте правдивы хотя бы раз в
жизни, на этом нашем последнем свидании.
— Последнем? Но почему, о прекрасная султанша моего
сердца?
— Вы сами знаете, почему.
— Тише, о несравненная Арзи-биби! Могут услышать.
— В доме, кроме нас, нет никого.
— Вы уверены?
— Как вы боитесь! — засмеялась она оскорбительным
смехом.-- Ну посмотрите сами! — По комнате зашуршали ее
быстрые шаги. Визгнули медные кольца занавески над тахтой.--
Видите-- никого. Можете заглянуть в сундук.
Вор похолодел.
— Загляните еще и в этот кувшинчик,-- выручила его своей
насмешкой Арзи-биби.-- Право, я предполагала в сиятельном
Камильбеке большую смелость. А вы — как трусливый заяц...
Уязвленный вельможа прошелся гневными шагами из угла в
угол по комнате, наполнив ее звоном своих медалей.
— Я не труслив, а предусмотрителен. Вы сами знаете, какое
ужасное наказание ожидало бы нас обоих...
— Когда я люблю, я не думаю о наказаниях! — надменно
ответила Арзи-биби.-- Фархад не страшился опасностей, добиваясь
любви Ширин, а Меджнун не думал о наказаниях, стремясь к своей
Лейле. Впрочем, я далека от мысли сравнивать высокочтимого, но
слишком уж осторожного Камильбека с Фархадом или Меджнуном. Я
пригласила вас для других разговоров:
мне нужна правда!
— Вот я и хочу открыть вам правду. Хочу предупредить об
опасности, грозящей нам обоим...
Пылкая Арзи-биби не слушала вельможу. Слова горьких
упреков неудержимо лились из ее уст, и каждое было раскалено в
пламени жгучей ревности:
— Я хочу знать, почему раньше вы не думали о наказаниях и
смело приходили ко мне, повинуясь велениям сердца? Почему
теперь вы стали вдруг так боязливы, что целых две недели --
целых две недели! — ни разу не навестили меня? Сегодня мне
пришлось, позабыв и стыд, и приличия, самой идти за вами на
базар и вызывать вас через какую-то нищую старуху из
караульного помещения. Скажите — почему вы стали вдруг
избегать меня и уклоняться от встреч, которые раньше — если
только память не обманывает меня — были вам как будто бы
приятны? Или, может быть, я в этом ошибаюсь, может быть, вы и
раньше только снисходили до меня?.. Вы молчите;
хорошо, я сама отвечу за вас. Вы разлюбили меня, и мое
место в изменчивом и жестоком вашем сердце ныне принадлежит
другой! Вот в чем причина! Нет, не оправдывайтесь, не пытайтесь
лгать: ваши поступки говорят яснее всяких слов!
— О несравненная Арзи-биби, как вы ошибаетесь! О цветущая
роза моих самых сокровенных помыслов, неужели я слеп и не вижу
ваших совершенств, неужели я мог бы сменить вас на какую-то
другую женщину?
— Однако сменили!
— Клянусь честью, клянусь прахом всех моих знатных
предков!..
— Почему же вы ни разу не пришли? Какая тому причина?
— Ваш уважаемый супруг.
— Мой супруг?.. Но ведь он был и раньше, однако это нам
нисколько не мешало.
— Произошли весьма важные перемены. Помните мою с ним
ссору из-за пропавших коней?
— Он что-то мне говорил, но я хотела спать и не слушала.
Так неужели, поссорившись с моим мужем, вы обратили свой гнев
на меня?
— Дослушайте до конца. Он подозревает...
— Подозревает? Он?..
— Да! Он пронюхал о нашей любви. Он следит. Вот почему я
ни разу не пришел после этих скачек, хотя мое сердце и рвалось
к вам, как сокол — в небо!
— Не понимаю, при чем здесь кони, скачки и прочие глупые
забавы моего мужа? Какое имеет к ним касательство наша любовь?
В кратких словах вельможа рассказал о своей беседе с
гадальщиком в подвале сторожевой башни.
— Вы помните, пленительная Арзи-биби, он открыл передо
мною ваше лицо? Вы думаете — спроста? Нет, он испытывал нас.
Мы смотрели друг на друга, охваченные пламенем страсти, а он
следил за каждым нашим движением, считал удары наших сердец!..
— Не может быть! — сказала Арзи-биби.-- Этот ваш
гадальщик просто-напросто лжец. Я знаю своего мужа, знаю все
его хитрости, уловки и помыслы. Чтобы он вздумал тайно следить
за мною? Да если бы он только осмелился!..
— Он задумал и осмелился.
— Нет и нет! — Арзи-биби тихонько засмеялась.-- Нет! Вы
испугались призрака, испугались тени, о Ка-мильбек! — Голос ее
звучал нежно, воркующе: ревность отхлынула от ее сердца.-- И
ради этого лживого гадальщика вы заставили меня так страдать?
— Арзи-биби, но если мы стоим над гибельной пропастью?
— Ах нет, мы возлежим в цветущем саду любви! Садитесь
рядом, Камильбек, и сейчас я вам докажу всю нелепость ваших
опасений. Садитесь ближе. Ах, да снимите же наконец вашу саблю
и ваш колючий халат!
— Но если вдруг придут?
— Никто не придет. Мы — одни.
— А ваш супруг?
— Он пошел играть в кости к ростовщику Вахиду. Это — до
поздней ночи.
Вор услышал звяканье пряжек, жесткое шуршание парчи:
вельможа снял халат и саблю. После этого пленительная Арзи-биби
принялась доказывать ему всю неосновательность его страхов.
Воздержимся от описания этих доказательств,-- скажем лишь, что
они были разнообразны и длительны.
Между тем жаркая духота в сундуке сгустилась до
невозможности. Вор сидел весь в поту; пух и перья липли к его
лицу, лезли в нос, щекотали в гортани. Пользуясь пылкостью
Арзи-биби, он трижды поднимал крышку и жадно пил свежий воздух.
Но случая поднять крышку в четвертый раз ему пришлось
ждать долго. Он задыхался. При всем своем отвращении к женщинам
он готов был выскочить из сундука на помощь вельможе. Не ради
прелестей Арзи-биби, но ради воздуха!
Наконец!.. Он приоткрыл сундук. Воздух, воздух, минуты
блаженства! Он дышал полной грудью, глубоко и свободно,
нисколько не боясь, что его дыхание будет услышано. Какой-то
посторонний звук! Что это? Здесь, в комнате, или — со двора?
Да, этот звук шел со двора и нес в себе опустошительную
бурю, грозу!.. Когда вор, опустив крышку, опять погрузился в
темень и духоту и в комнате установилась тишина, полная
изнеможенных вздохов, снова брякнуло железное кольцо калитки и
послышался голос менялы:
— Откройте же наконец! Вы что — заснули там все? И с
этим голосом в комнату ворвался ветер смятения и пошел кружить
и вихрить, взметая и ставя
вверх дном все вокруг.
Вельможу он сбросил с мягкой тахты на пол и
пошел гонять по комнате кругами, как зайца.
— Муж! Рахимбай! — сдавленным шепотом восклицал
вельможа, мягко топоча босыми пятками по каменному полу,
застланному коврами.-- Великий аллах, о прибежище верных! Он
подстерег! Я погиб! Я пропал!
В эту роковую, страшную минуту он думал и помнил только о
себе, заботился только о своем спасении, готовый выдать
Арзи-биби с головой, лишь бы самому как-нибудь уцелеть! Таковы,
за малым исключением, все сластолюбцы.
Совсем иначе встретила опасность Арзи-биби, проявив такую
силу духа, такую доблесть, которые могли бы украсить любого
закаленного в битвах воина. Впрочем, разве не была она самой
доблестной воительницей на бранном поле любви?
Только две-три секунды понадобилось ей, чтобы от
растерянности перейти к действию.
Мгновение — и все следы любовного беспорядка на тахте
были уничтожены.
— Подожди, не стучи так громко: у меня нестерпимо болит
голова,-- расслабленным стонущим голосом сказала она в окно,
обращая эти слова к меняле, бесновавшемуся за калиткой. А к
вельможе — другие слова, шепотом: — Не бегайте, не шлепайте
пятками — слышно. Ах, наденьте же шаровары, ведь это
неприлично — поймите! Что вы берете — это моя чадра... Вот
они, вот — надевайте! Ах, да не тем концом — переверните! --
Опять в окно, мужу: — Сейчас, сейчас;
куда-то задевались туфли, не могу найти.-- Шепотом,
вельможе: — Прячьтесь в сундук! Скорее! Через полчаса я
выпровожу его! — В окно, мужу: — Иду, иду! Великий аллах, ни
минуты покоя в этом доме!..
Вельможа с побелевшими от страха глазами, ничего не видя и
не соображая, полез в сундук:
— Здесь что-то мягкое.
— Это перина. Лезьте!
Он погрузился в жаркую, душную глубину. Крышка над ним
опустилась.
Арзи-биби вышла из комнаты.
Вельможа засопел, заворочался в сундуке. Он сидел
скрючившись, уткнув подбородок в колени, как младенец в
материнском чреве. Что-то мягкое мешало ему вытянуть ноги --
верно, сбившаяся в комок перина.
Он спиной уперся в стенку сундука, ногами — в это мягкое
и надавил.
И вдруг сундучная темнота ожила.
— Тише, почтенный! — услышал он близкий негодующий
шепот.-- Тише, вы продавите мне живот!
Какими словами передать ужас вельможи? Он отпрянул,
подпрыгнул, глухо стукнулся головою о крышку.
— А?.. Что?.. Это кто?.. А?..-- судорожно вскрикивал он,
вконец обезумев и тыча в темноту перед собой растопыренными
пальцами.
— Тише,-- повторил тот же таинственный шепот.-- Куда вы
суете свой палец — мне прямо в ухо!
Кто-то невидимый схватил вельможу за руки, цепко сжал их в
запястьях.
— А?..Что?..-- вскрикивал вельможа, лязгая зубами, дрожа
и вырываясь.-- Это кто?.. А?.. Это кто?..
— Ни слова! Ни звука! Уже идут. Не бойтесь, сиятельный
Камильбек,-- от меня вам не будет вреда.
Замутившийся разум вельможи не воспринимал ничего.
Последовал сильный удар невидимым кулаком в лоб.
— Молчи,-- иначе, клянусь аллахом, я пущу в дело нож!
Вельможа затаился, не шевелясь и даже не дыша.
В комнату вошли меняла и Арзи-биби:
— Как хорошо, что сегодня ты вернулся рано.
— Вахида не оказалось дома. Какие-то срочные дела.
Меняла уселся на сундук, придавив крышку своим толстым
задом.
Теперь к вельможе и вору не проходило ни одной струйки
воздуха.
— Я совсем больна,-- простонала Арзи-биби.-- Если бы ты
позвал ко мне лекаря Сайдуллу. Его дом совсем недалеко, в двух
минутах ходьбы.
— А где же все наши слуги?
— Я отпустила их. Они так надоели мне своей болтовней.
Хотела немного поспать. Одна, в тишине...
— А тут — я некстати,-- благодушно усмехнулся меняла.--
Ты крепко уснула: я никак не мог добудиться. Пойду позову
лекаря.
Он встал, направился уже к двери, но в эту самую секунду
злосчастный вельможа, не привыкший к сундучным сидениям,
пошевелился.
Вор изо всей силы яростно сжал его руки.
Поздно: купец услышал.
— Какой-то шум?
— Мыши,-- небрежно отозвалась Арзи-биби. Поистине, со
своим самообладанием она была рождена для дворцов, заговоров и
тайной борьбы, а вовсе
не для тесного дома менялы!
— Кстати, ты слышала новость! — продолжал меняла,
остановившись в дверях.-- Помнишь Нигма-туллу, торговца ножами?
Ну, толстый, рыжий, что торгует неподалеку от главной базарной
мечети. Так вот, вчера он застал у своей жены... кого бы ты
думала? Главного мираба из управления городских арыков и
водоемов!
— Чужого мужчину! — с ужасом воскликнула Арзи-биби.
— Дело дойдет, надо полагать, до самого хана. Не завидую
мирабу.
— Так ему и надо за распутство!
— А изменница подвергнется наказанию плетьми. Пятьсот
плетей — ни больше ни меньше.
— Еще мало! Таких жен следует жечь на кострах или бросать
в кипящие котлы!
— Ты уж слишком, Арзи-биби! Ей хватило бы и сотни плетей.
Нигматулла теперь и сам не рад, что поднял такой шум. Он жалеет
жену и всячески старается ее выручить, но уже поздно.
— Жалеть подобную тварь!
— А по-моему,-- на всякий случай меняла понизил голос,--
по-моему, власти вообще не должны были бы вмешиваться в
домашние дела...
Вор в сундуке почувствовал под своими руками, сжатыми на
запястьях вельможи, мгновенную судорогу — отблеск внутренней
вспышки, порыва схватить вольнодумца! Даже здесь, в сундуке, на
краю собственной гибели, этот доблестный охранитель устоев не
мог до конца подавить в себе хватательного рвения.
— Если бы ты когда-нибудь изменила мне,-- шутливо
продолжал меняла,-- то все-таки я не хотел бы видеть тебя в
руках палачей. Бедный Нигматулла!.. Опять шорох. И как будто в
сундуке?
— Это не в сундуке — под полом. Опять мыши.
— Надо завести кота. Может быть, найдется у лекаря лишний
кот — тогда я принесу. Не вставай, не надо: я сам запру
калитку снаружи, чтобы не беспокоить тебя, когда вернусь.
И вдруг он запнулся, словно подавившись собственным
языком.
Что-то произошло. Но что — вор из сундука понять не мог.
Снова послышался голос менялы --- хриплый, глухой, на этот
раз далекий от всякого благодушия:
— Откуда здесь этот парчовый халат? Эта золотая сабля?
Сердце вора дрогнуло, дыхание прервалось. О глупцы! Забыть
халат, забыть саблю! На самом виду!..
А над сундуком начиналась буря.
— Это?.. Это?..-- лепетала Арзи-биби и ничего не могла
сказать: удар был слишком внезапным. Даже она, бестрепетная,
смутилась и, могучая, пошатнулась!
— Да, это! Именно это! — наседал купец; голос у него был
горячечный, с визгом.
— Это — подарок. Я приготовила тебе подарок...
— Подарок? Мне? Сабля? Парчовый халат с медалями? Ты
лжешь! — загремел меняла.-- Говори, чей это халат, чья сабля?
— Да твои, твои! — пыталась отговориться Арзи-биби.-- Не
кричи же так — услышат соседи.
— Пусть! Пусть они слышат! — вопил меняла.-- Пусть они
знают! Я вижу, что распутство проникло не только в дом
Нигматуллы! Кто здесь был без меня? Ага, ты молчишь! О
презренная распутница, о дочь шайтана! Кто? Говори — кто?
Арзи-биби молчала, обезоруженная и подавленная.
Вельможа в сундуке от ужаса лишился чувств и мягкой
безжизненной грудой навалился на вора.
Да и сам вор — на что уж был привычен ко всяким
испытаниям! — тоже поддался гибельному страху. Пропал!..
Сейчас меняла позовет людей, начнет обшаривать дом. Подземная
тюрьма, пытки, палач, виселица!.. Погиб!
— Кто? — душно и хрипло надрывался меняла, топоча в
исступлении ногами.-- Говори!..
Подавленный страхом, смятением, вор мысленно из сундука
воззвал к Ходже Насреддину: спаси, пусть совершится чудо!
И оно совершилось! Спасительная догадка — яркая, как
молния, тонкая и острая, как игла, мелькнула в его замутившейся
голове. Это была не его догадка,-- она прилетела к нему со
стороны; вор сначала даже не очень ясно понял ее и, конечно,
сам никогда бы не смог претворить ее в действие. Но в одно
время с догадкой ему передалась могучая сила.
Все, что произошло потом, все слова и действия вора были
не его словами и действиями, а исходили от этой неведомой силы.
Повинуясь ей, вор — как бы в полусне, сам не понимая, что
делает,-- поднял крышку сундука и в облаке взлетевшего пуха
предстал перед онемевшим купцом и его супругой.
Арзи-биби коротко вскрикнула и задохнулась, смертельно
побелев. Живыми на ее лице остались только глаза — огромные,
недвижные, черные... Еще бы! — она прятала в сундук
пленительного Камиль-бека, а вылез какой-то одноглазый урод с
широкой плоской рожей, способный привести в омерзение даже
самого демона Сахра!
Таинственная, действующая со стороны сила заставила вора
выйти из сундука, захлопнуть за собой крышку, после чего
уложила ему на язык следующие слова:
— Арзи-биби, все открылось! Мы с вами не должны больше
обманывать вашего столь достойного супруга. Нам остается одно:
раскаяться и униженно молить его о прощении.
Меняла подпрыгнул, задрожал и заскрипел зубами. Арзи-биби,
прижавшись к стене, лепетала:
— Кто это?.. Кто это?..
— Кто? — хрипел купец.-- Ты не знаешь — кто?
— Клянусь, я никогда его не видела! Никогда!.. Сегодня...
вот сейчас — первый раз в жизни!
А вору не нужно было подыскивать убедительных слов,
похожих на правду,-- они выговаривались сами:
— Когда я услышал, как ласково, как нежно ваш супруг
беседует с вами, сердце мое наполнилось раскаянием и стыдом...
— Он лжет! — кричала Арзи-биби.-- Не верь ему! Я
никогда, никогда его не видела до этой минуты!
— Развратница! — шипел, содрогаясь, меняла.-- Изменница!
Обманывать своего благодетеля, который взял тебя нищую!
Обманывать его! И с кем? С такой гнусной рожей, с таким уродом!
Да ты посмотри на него, посмотри: чем он лучше меня?
— У женщин бывают часто весьма странные и даже порочные
склонности,-- ханженским голосом вставил вор.
Арзи-биби в ответ могла только простонать. Она уже
оправилась от первого потрясения, уже все поняла: она кипела от
гнева, сжигая вора в пепел раскаленными молниями своих черных
глаз! Но была связана, бессильна, принуждена к молчанию. Ибо
там, в сундуке, был второй.
— Он лжет!
И опять она задохнулась.
— Не запирайтесь, Арзи-биби,-- сказал вор.-- Только
чистосердечное признание может спасти нас. Не сами ли вы
сегодня увлекли меня в этот дом, сказав, что ваш супруг до ночи
удалился к ростовщику Вахиду с целью отыграть в кости свой
проигрыш — триста семьдесят таньга?
— Ты даже это разболтала ему! — возопил купец, рванув
себя за бороду.-- Даже это!
Таинственная сила продолжала действовать, подсказывая вору
нужные слова:
— Клянусь никогда больше не переступать порога этого дома
и никогда не наполнять моих глаз видом этой женщины, которая
действительно прекрасна телом, но черна душой, как это явствует
из ее бесстыдного запирательства. Мое сердце с презрением
отвращается от нее — я удаляюсь...
Медленными шагами, опустив голову, как бы вконец
подавленный раскаянием и скорбью, он вышел из комнаты.
За его спиной творилось неописуемое.
— Нет! Нет! Я не знаю его! Никогда! Никогда! — кричала
вся в слезах Арзи-биби.
— Лжешь! — гремел супруг.-- Лжешь, презренная! Он сам
изобличил тебя!
Вслед вору полетела, гремя и звеня, сабля, за нею --
парчовый халат.
— Возьми — слышишь ты, осквернитель чужих опочивален! И
чтобы я тебя не видел больше! Об этом вора дважды просить не
пришлось. Как только он выскочил из калитки в переулок --
таинственная сила оставила его. Но теперь ему вполне хватало
своей, которую он и приложил к ногам — всю, без остатка! Как
он бежал, как мчался! Воздух свистел в его ушах, собственная
тень едва успевала за ним. В одно мгновение он пересек пустырь
и очутился на кладбище,-- здесь он залег в пыльном чертополохе,
между старых могил.
А в доме купца буря понемногу затихала. Обессилевший,
обмякший купец, со взъерошенной бородой, испестренной пухом, в
съехавшей набок чалме, сидел на сундуке и горестно восклицал:
— А я тебе всегда верил, я так тебе верил!.. Он стиснул
руками голову и замотал ею, раскачиваясь и глухо стеная от
нестерпимой боли в душе. Последняя вспышка гнева бросила его на
середину
комнаты. Дико вращая глазами, терзая себя за бороду,
он возопил:
— И с кем? С кем? Да где ты его нашла — такую поганую
рожу!
Этот вопль души исчерпал все силы до дна. Больше он уже
ничего не говорил,-- ни слова.
Какое наказание мог он избрать для своей ветреной супруги?
Выдать палачам? Для этого он слишком любил ее, кроме того — не
хотел огласки и бесчестья. Наказать ее плетью самолично? Он мог
бы это сделать, пользуясь тем, что в доме — никого, но:
"ударивший женщину — достоин презрения!" — он это помнил.
Тогда он решил запереть ее дома и лишить всех знаков
своего благоволения. С мрачным и непреклонным видом, шумно
сопя, он снял со стены серебряное зеркало, содрал ковер, затем
оголил ниши, забрав кувшинчики, ларчики и прочую мелочь.
Он разорил тахту, оставив на ней только одну подушку.
Комната сразу стала угрюмой, как бы нежилой.
Арзи-биби, забившись в угол, огромными недвижными глазами
следила за мстительными действиями супруга.
Он обвел взглядом потолок, стены. Что бы еще содрать? Ага,
шелковый балдахин над тахтою! Он содрал и балдахин и
присоединил к остальному отобранному.
Образовалась большая куча разнообразных вещей. Куда это
все девать? Взгляд купца упал на сундук — вот самое подходящее
место!
Арзи-биби похолодела, предвидя новую бурю.
...Только могучее перо Низами или Фердоуси* могло бы
достойно описать все последующее! Вконец обезумевший в сундуке
от страха, от жары и духоты, вельможа, видя, что до него
все-таки добрались, впал в полное неистовство, исступление! С
дикими глухими воплями, подобными уханью ночного филина, весь
мокрый и облепленный пухом, он выскочил из сундука, ударил
купца в живот, укусил за палец и, ни с чем решительно не
сообразуясь, ринулся в окно, дробя китайские цветные стекла.
Калитка была открыта — он ее не увидел. Бросился на
забор. Сорвался. Бросился опять. Завыл. Грузно перевалился на
ту сторону забора, упал на дорогу, вымазался еще и в пыли — и,
вскочив, ничего не видя перед собою, устремился куда-то... все
равно куда, только подальше!
На этом, однако, его злоключения не кончились. Гонимый
страхом, он бросился на кладбище. Случай привел его к тому
самому надгробию, где затаился вор. Задыхаясь и хрипя, с бешено
колотящимся сердцем, готовым лопнуть, вельможа повалился в
бурьян, в двух шагах от вора, по другую сторону каменного
надгробия. Немного отдышавшись,-- отважился выглянуть.
* Фердоуси (Фирдоуси, около 940--1020 или 1030) — великий
поэт, сочинявший свои произведения на языке фарси.
Всемилостивый аллах! — прямо на него, дружелюбно
ухмыляясь и подмигивая желтым глазом, смотрела широкая плоская
рожа — совсем незнакомая!
Но шепот, который он услышал, был ему знаком,-- о, как
знаком был ему этот шепот!
— Ну что там, в доме? У меня ваша сабля и ваши медали,
почтеннейший. Можете взять. А халат я оставляю себе — на
память.
Какая уж тут сабля, какие медали! Судорожно вскрикнув,
вельможа вскочил и быстрее лани помчался в глубину кладбища,
прыгая через могилы, ломясь напрямик сквозь колючий терновник.
Тщетно вор махал ему вслед руками в знак своих миролюбивых
намерений,-- вельможа не остановился, не оглянулся и исчез в
кладбищенских зарослях.
Как только вельможа вырвался из сундука и благополучно
скрылся, цепи, вынуждавшие Арзи-биби к молчанию, порвались, и
она со всем пылом ринулась в нападение.
— Старый дурак! — пронзительно закричала она.-- Старый
толстый дурак, что ты пристаешь ко мне со своею дурацкою
ревностью и порочишь меня как последнюю из потаскушек! Посмотри
лучше, где твоя сумка! Неужели ты все еще не понял, что это
были воры, воры, забравшиеся в дом, пока я спала! Где твоя
сумка?
Упоминание о сумке мгновенно отрезвило купца. Он кинулся в
соседнюю комнату, к тайнику. Арзи-биби устремилась к ларчику, в
котором хранились ее драгоценности.
Сумка оказалась на месте, а драгоценностей не было.
Справедливость слов Арзи-биби о ворах подтвердилась, а
следовательно, подтвердилась и полная невиновность ее в
нарушении супружеского долга.
Драгоценности пропади очень кстати: в душе она тихо
радовалась этой пропаже, нисколько не сомневаясь, что в
ближайшее время заставит менялу сторицей возместить ей убытки.
О дальнейшем говорить много не приходится: конечно,
Арзи-биби горько плакала, вздрагивая плечами и всхлипывая;
конечно, меняла, полный раскаяния, униженно вымаливал прощение;
конечно, он расставлял по местам ларчики и кувшинчики, лазил,
обливаясь потом, по стене, подвешивая балдахин и прибивая
ковер, и кончил тем, что полностью признал неоспоримое
превосходство своей супруги над собою, равн
...Закладка в соц.сетях
