Жанр: История
Ходжа Насреддин 1-2. Возмутитель спокойствия. Очарованный принц.
... ними; один хоровод
передавал ее второму, третьему — и так без конца, из садика в
садик:
Дни веселые крылаты,-- Сна не зная от забот, Шьет он
мальчикам халаты, Платья девочкам он шьет...
Миновали дворцовую площадь с подземной тюрьмой, над
которой, восходя из трех отдушин, стояло сизое зловонное
марево, миновали мост Отрубленных Голов. Ходжа Насреддин,
упершись обеими руками в седло, приподнялся, чтобы взглянуть
последний раз на гадальщиков. Управительская ниша все еще
пустовала, но вокруг ниши старика заметны были суета,
мелькание, беготня: там заискивали. И поблескивал издали
костным лоском знаменитый, намазанный маслом череп.
Вброд, Ходжа Насреддин в седле, подобрав ноги, а
одноглазый — разувшись и засучив штаны, пересекли бурливый
ледяной Сай, просвеченный солнцем насквозь, до самого дна, до
пестрой гальки и круглых камней,-- а противоположный берег
встретил их знакомым напевом:
И когда всем детям снится, В лунном свете, майский сон,--
Он выходит из гробницы, Добрый старый Турахон...
За городской стеной, после тягучего зноя тесных улиц и
сдавленных переулков, сразу опахнуло их свежим ветром,
простором. Сады, поля и дороги были перед ними,-- дороги и
вправо, и влево, и прямо...
Одноглазый умоляюще взглянул на Ходжу Насред-дина:
— Неужели мы проедем, не посетив гробницы, не взглянув на
черенок?
Сказать по правде. Ходже Насреддину не очень хотелось
навещать гробницу: он опасался, что вид погибшего черенка
угнетающе подействует на одноглазого и подорвет в его душе
только что укрепившуюся веру. Но удобного предлога уклониться
сразу не смог найти,-- пришлось ехать.
Повернули к темно и густо зеленевшим справа карагачам и
скоро были в их слитной прохладной тени.
Одноглазый шел молча, вздыхал. Его внутренний трепет
передался и Ходже Насреддину, который хотя и знал, что никаких
чудес не будет, но тоже чувствовал в душе странный жар,
переходивший в трепет.
Не зря чувствовал он этот жар! Он вздрогнул, увидев у
гробницы большой и сильный куст, покрытый пышными, яркими
розами.
Одноглазый вскрикнул и в полубеспамятстве упал на каменные
ступени гробницы, обливаясь слезами.
ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ
Охранял гробницу все тот же старик, в том же невероятном
халате, сшитом как будто из лоскутков и ленточек, принесенных
сюда почитателями праведника. Он с первого взгляда узнал
приехавших:
— Как удалось вам пройти сюда — разве нет на дорогах
застав? Говорят, в городе возникла какая-то смута, сопряженная
с именем Турахона.
— Кому нужно — тот пройдет. Какие заставы смогут
удержать его? — указал Ходжа Насреддин на своего спутника,
распростертого перед входом в гробницу.
Старик придвинулся ближе и, трясясь от мелкого внутреннего
смеха, прошептал:
— Помнишь, я говорил, что черенок на этот раз обязательно
примется — разве я не оказался прав?
Он словно помолодел; сгорбленный, темный, старый, он
светился каким-то внутренним светом через глаза — такие
прозрачные, что, думалось, он никогда бы не смог скрыть за ними
ни одной черной мысли.
— Старый лис! — сказал Ходжа Насреддин.-- Мне понятны
все твои плутни, все хитрости! Где ты раздобыл такой
великолепный куст и как ухитрился перенести его, не повредив
корней?
— Это мне стоило немалых трудов. Но что я могу поделать
со своим старым сердцем,-- оно разорвалось бы от жалости, если
бы этот человек опять нашел свой черенок засохшим. Вот я и
решил сам сотворить маленькое чудо.
— Ты сотворил не маленькое чудо, а очень большое, ибо
такими чудесами только и держится мир,-- ответил Ходжа
Насреддин.
Одноглазый поднялся, вошел в гробницу.
— Пусть помолятся вдвоем,-- сказал старик.
— Вдвоем? Разве там есть еще кто-нибудь?
— Какая-то женщина, вдова, по-моему — сумасшедшая.
Рассказывает, что дедушка Турахон подарил ее детям три тысячи
таньга, помимо всякой мелочи,-- вот она и пришла вознести ему
благодарственную молитву. Ей, должно быть, приснилось...
— Старик, не кощунствуй! Я только что из города и могу
торжественно поклясться, что в ее рассказе нет ни одного слова
лжи. Научись же наконец верить в чудеса — ты, ежедневно
созерцающий их и даже творящий сам!
— Если так, то я верю! — пробормотал старик, несколько
смутившийся под взглядом Ходжи Насред-дина.-- Может быть,
Турахон и вправду ходит гулять по ночам, когда я сплю? Может
быть, даже заглядывал и в мою каморку?
— Он заглянул глубже — в твое сердце, и оставил в нем
навсегда свой благостный след.
Старик задумался и долго молчал, глядя затуманившимися
глазами поверх гробницы, в мягкую остывающую синеву под
куполом, где с шелковым шелестом крыльев сновали туда и сюда
хлопотливые горлики, полные забот о своих птенцах.
— Вдова принесла Турахону в благодарность нерушимый обет:
взять в дом четвертого сына, какого-нибудь сиротку.
— Еще чудо! — воскликнул Ходжа Насреддин.-- Теперь ты
видишь воочию, как одно добро, совершенное в мире, порождает
второе, а второе порождает третье — и так без конца. Могуча
сила добрых дел, и только добру суждена победа на земле!
— Именно так! — прошептал старик, размягчившись.-- После
нашей встречи я много думал над твоими словами и признал их
неоспоримую правоту. Но не спеши осуждать меня за мои прошлые
заблуждения,-- пойми, что они были порождены великой болью.
Аллах дал мне жалостливое сердце: при виде чужих страданий я
сам страдаю больше всех. И не могу никуда укрыться от слез
несчастных и стонов обиженных. Было время, когда мне удалось на
несколько лет спрятаться от беспощадного зла жизни в одном
тихом далеком селении, где я служил хранителем горного озера,
орошающего своими водами окрестные поля. Благословенные годы!
— мое старое измученное сердце смогло отдохнуть немного. Но
скоро зло настигло меня и там: оно явилось в образе нового
владельца озера, некоего Агабека. Это чудовище, слившее в себе
свирепость дракона и бессердечие паука, словно бы не родилось
из чрева женщины, а возникло из мерзостных глубин зла, подобно
плесенному грибу, возникающему из древесной сырости...
— Подожди, старик, подожди! — Сердце у Ходжи Насреддина
подпрыгнуло до самого горла, заткнув дыхание.-- Агабек,
говоришь ты? Владелец горного озера? Тот самый, что обложил
жителей селения неслыханными поборами за воду?
В эту минуту он был похож на охотника, что долгое время
искал в ущельях пятнистого мягколапого барса и уже отчаялся
найти его, и вдруг на мокром песке у ледяного всклокоченного
ручья увидел след — совсем свежий, еще не успевший
заветриться.
— Вот, вот, он самый,-- сокрушенно вздохнул старик.-- Ты
уже слышал о нем?
— А не знаешь ли ты, у кого и как он приобрел это озеро?
— Говорят, выиграл в кости.
Ходжа Насреддин нашел Агабека!
Продолжая наше уподобление, скажем: охотник увидел барса.
Он на лету схватил глазом бесшумно мелькнувшую в зарослях
желтую тень и в переливчатом мерцании листвы под ветром, в
пляске солнечных пятен успел заметить иные пятна, сразу
исчезнувшие.
Схватив старика за руку. Ходжа Насреддия усадил его на
коврик, возле дымившегося костра:
— Садись, отец! Садись и рассказывай. Мае нужно многое
узнать от тебя, очень многое. Где, в каких горах это озеро?
Каков с виду Агабек? Сколько ему лет? Не удивляйся моему
волнению, поверь, что за ним кроется не только праздное
любопытство. Откуда он взялся, этот Агабек? Где жил и что делал
раньше?
— Вопросы твои летят, как пчелы из улья, разве могу я
уследить за всеми сразу? — взмолился старик.-- Осади коня
своего нетерпения, задавай вопросы по одному, чтобы мог я
отвечать не спеша, обстоятельно и обдуманно, как это положено
людям моего возраста.
В прежние годы верили, что человек, о котором заглазно
говорят в дурную сторону, испытывает щекотание в носу и
беспрерывно чихает, хотя бы разговор происходил вдалеке от
него. Этому Агабеку, наверное, пришлось чихнуть подряд не
меньше раз пятидесяти, если даже он наглухо закупорил в своем
доме все окна и двери, опасаясь холодного ветра с гор.
Он ошибался, этот презренный Агабек: ветер, опасный для
него, ветер возмездия и расплаты, дул не с горных вершин. Из
долины!..
— Сегодня счастливый день! — радовался Ходжа Насреддин,
окончив свои расспросы.-- Все получили от дедушки Турахона
подарки: вдова, мой одноглазый спутник и я сам. Один ты остался
без подарка, старик. Но так не будет,-- держи!
Он сбросил с плеч, старику на колени, свой новый халат,
полученный при выходе из тюрьмы.
Старик благодарил и отказывался. Ходжа Насреддин заставил
его взять подарок.
— Куда же я дену теперь лишний халат? — недоумевал
старик, облачившись в обнову и разглядывая свою старую
ленточно-лоскутную ветошь, которая, будучи снятой с плеч, уже
ничем решительно не походила на человеческую одежду.-- Выйдет,
пожалуй, подстилка... можно сделать и подушку...
— Сделай из этого дым,-- посоветовал Ходжа Насреддин.
— Дым? — не понял старик.
— Ну да! Смотри, как это делается. Взяв из его рук
ветошь. Ходжа Насреддин бросил ее в костер.
Помог еще и ветер — повалил черный дым.
— Вот и все! — сказал Ходжа Насреддин, закашлявшись и
припадая к земле.-- Смотри, какое великолепие, какой цвет,
какая в нем едучесть: такой дым не часто приходится видеть, а
нюхать — тем более!
Старик охал, кряхтел, сожалел, но поделать ничего уже не
мог: ветошь сгорела.
По ветру издали донеслись детские голоса:
За подарки в день счастливый, Ясный, теплый, золотой, Мы
поем тебе "спасибо" В нашей песенке простой.
Пусть же, песенке внимая, Погружаясь снова в сон, В этот
день веселый мая Улыбнется Турахон...
...А первую звезду Ходжа Насреддин и одноглазый вор
встретили далеко за Кокандом. Их путь лежал на запад, в горы,
что смутной громадой высились впереди, резко отграничивая
изломанной линией своего хребта землю от неба. Словно тихий
светоносный океан, слегка розовато-сиреневатый, разлился над
миром, легкие тучки стояли в нем, как волшебные острова, с
отмелями, заливами и размытыми косами,-- и одинокая,
зеленовато-льдистая звезда, совсем еще молодая, прозрачная,
казалась огоньком далекого корабля, плывущего в светлом тумане.
Стемнело быстро; светоносное море со своими волшебными
островами исчезло; звезд высыпало несчетное множество, и
первая, самая ранняя, затерялась в них. А потом небосвод
охватило пожаром: показалась луна — огромная, красная, уже
переходившая на ущерб; она всплыла над горами, и в ее мглистом
красноватом свете опять обозначилась изломанная линия хребта.
Повеяло свежестью, пришла ночь. Ходжа Насред-дин,
оставшийся без халата, начал поеживаться и все чаще
приподнимался в седле, вглядываясь — не блеснет ли на дороге
огонек уютной сельской чайханы.
Так, втроем, начали они свой новый поход: ишак, одноглазый
вор и Ходжа Насреддин. Но если бы мы встретили их в эту ночь на
каменистой, тускло поблескивающей дороге, то нам почудилось бы,
что с ними в дальний путь незримо идет четвертый — дедушка
Турахон.
* ЧАСТЬ ВТОРАЯ *
Мудрый Аллах и всеведущий, сделай так, чтобы спасение
этого юноши было делом моих рук!..
"Тысяча и одна ночь"
Знаменитый самаркандский дервиш Керим-Абдал-лах, исследуя
внутреннюю сущность людей, учит, что есть люди ночного тумана,
есть люди яркого дня. Над первыми непреодолимую власть имеет
луна, над вторыми — солнце. Такое различие знаменитый дервиш
объясняет часами рождения: лунными или солнечными,-- какая из
этих двух взаимопротивостоящих и взаимопротивоборствующих
планет первой проникнет своими лучами в кровь новорожденного,
той он и останется верен до конца жизни. От луны кровь человека
получает прохладность, от солнца — кипучесть и жар;
соответственно этому и духовное зрение, которым он объемлет мир
вокруг, бывает либо лунным, либо солнечным. В первом случае оно
затуманено дымкой, придающей всему оттенок тишины и грусти,
когда все, даже сейчас перед глазами стоящее, воспринимается
человеком как отзвук из прошлого, словно бы он живет второй
жизнью, что повторяет первую, но повторяет как сон; во втором
случае оно переполнено ярким, победоносным светом: все видно,
все ясно, все живет вечно — ничто не уходит бесследно, все
движется и кипит, блещет самоцветной радугой; здесь властвует
Жизнь, ни с кем ничего не деля, ничего не уступая ночи,
сохраняя все для себя, требуя каждую минуту жертвы от своего
избранника — с тем чтобы в следующую минуту с царственной
щедростью отблагодарить его тысячекратно; здесь потребны
человеку неослабные усилия разума и жаркое горение души! Жить в
этом бурливом потоке света и блеска, движения и гула — не
легко, зато для души многоприбыльно, в смысле тех высоких
наград, которыми Жизнь одаряет своих верных и преданных; здесь
нет вчерашнего дня, только всегда, неизменно — сегодняшний,
нет слова "был", только — "есть"; значит, для смерти, область
которой — ничто, двери сюда закрыты!
Ходжа Насреддин родился, надо полагать, в самый полдень,
под прямыми отвесными лучами в упор:
кровь его как зажглась от них, так и сохранила в себе
неугасимым этот огонь. Вот почему не было такого случая в его
жизни, чтобы он проспал полуденный час: словно в медный гулкий
щит ударит солнце и разбудит его; вся его пламенем полная кровь
закипит, забурлит, отвечая на этот призыв, устремится, пенясь и
звеня, с тугим напором по жилам, взбудоражит сердце, заставив
его подпрыгнуть... какой уж тут сон!
Был полдень, когда он проснулся в чайхане последнего
селения по эту сторону гор; дальше к перевалу уже не было
человеческого жилья.
Наскоро пообедав, они с одноглазым двинулись в путь.
В горах дорог нет — только вьючные тропы; здесь не бывает
колес, здесь владения пешеходов и всадников. Тропа кружит и
вьется, готовая в иных местах пересечь самое себя,-- часто
путники, разделенные двумя часами пути, переговариваются друг с
другом без усилия — один сверху, а второй снизу. Долина с ее
садами, полями, селениями уходит все глубже в туман; впереди
все тот же хребет, близкий — рукой дотянуться, далекий --
никак не дойти, снизу — темный и хмурый, выше — бело-лиловый,
с огромными зубцами, грубо выломанными в небесной синеве.
На следующий день с утра узенькая тропинка прилепилась к
обрыву и побежала над бездной, вдоль гибельного уступа шириною
в три локтя; стоял густой туман — ничего не видно, словно
земля вдруг вывернулась у наших путников из-под ног, встала
боком и теперь на ней можно только висеть, уцепившись за этот
уступ.
Ходжа Насреддин шел впереди, за ним семенил ишак, шурша
иногда левым боком по каменному отвесу, третьим шел одноглазый.
А по их следу беспрерывно слышалось зловещее шипение щебня,
оползавшего струйками в бездну.
Обрывом шли часа два, тропинка постепенно расширилась,
страшная бездна отошла вправо и уже не кружила им головы своей
белесой затягивающей мглой,-- земля вернулась к ним под ноги.
Крутясь и кипя, мчался ледяной поток, перемешавший в своем
тесном русле водовороты, пену и камни, что с глухим подводным
гулом катились по его дну.
Отсюда начинался извилистый спуск: они достигли перевала.
Туман разошелся; над ними первозданной чистотой синело горное
небо — такое, что нельзя о нем рассказать иначе, как вспомнив
волшебную птицу Хумай! Оно синело, сияло, полное непостижимого
света,-- в этой великой синеве растаяли все мысли и чувства
Ходжи Насреддина, и он забыл себя, лежа на разостланном халате
лицом вверх, открыв грудь прохладному ветру...
Спускались быстро, вскоре свернули со вьючной тропы на
пастушью, круто падавшую сквозь мелкорослый кустарник; воздух
стал гуще и жарче, пахло солнечным медовым настоем, гудели
пчелы, звенели травяные сверчки. Крутизна склона увеличивалась,
ишак временами садился на тропинку и ехал ползком, а Ходжа
Насреддин, хватаясь одной рукой за кусты, другой — придерживая
ишака, говорил:
— Тише, тише, иначе ты весь сотрешься и в долину
спустится только одна твоя голова.
Это был очень трудный и утомительный спуск, зато --
короткий. К полудню они были уже на арбяной дороге, ведущей в
селение Чорак — цель их путешествия. Дикие буро-каменные
склоны сменились зелеными, на которых там и здесь виднелись
киргизские юрты, как большие белые птицы, присевшие отдохнуть,
и между ними — пестрая россыпь овечьих отар, наподобие
раковин, брошенных горстью.
Еще один поворот-- и они увидели селение, а немного в
стороне — озеро.
Здесь предстояло разыграться тому поединку, ради которого
Ходжа Насреддин покинул свой дом. Как благородные витязи
древних сказаний, ходившие в горы на смертный бой с
двенадцатиглавым драконом, пришел в горы и Ходжа Насреддин,--
только дракон имел на этот раз человеческое обличье, а под
витязем вместо могучего коня Тулпара был маленький пузатый
ишак. Но тот, кто способен своим умственным взором проникать в
глубину явлений,-- не усмехнется пренебрежительно и не отложит
в сторону этой книги:
он понимает, что в каком бы внешнем виде ни столкнулись
добро и зло, их битва всегда преисполнена великого смысла,
направляющего судьбы мира. Вот что сказал по этому поводу
чистейший помыслами и проникновеннейший Ибн-Хаким: "Нет ни
одного злого дела и нет ни одного доброго, которое не
отразилось бы на последующих поколениях, независимо от того,
когда и где оно совершено — во дворце или хижине, на севере
или на юге, и были тому делу очевидцы или нет; точно так же во
зле и в добре не бывает ничтожных малозначащих дел, ибо из
совокупности малых причин возникают великие следствия"...
Селение было небольшое — дворов сто пятьдесят, как
определил Ходжа Насреддин, окинув взглядом веселую зелень садов
и виноградников с желтеющими повсюду кровлями, над которыми
восходили дымки:
был обеденный час. Белая дорога, та самая, на которой они
стояли, вбегала в эту зелень и терялась, но по извилистой гряде
высоких тополей, с обеих сторон огораживающих дорогу, можно
было проследить все ее повороты до противоположного конца
селения, где она опять появлялась и бежала дальше, сначала в
поля, потом — по волнистым склонам — в долину. За тополями
виднелся низенький минарет, откуда сейчас было самое время
услышать полуденную молитву, но, верно, муэдзин был уже очень
стар и немощен голосом: его призыв сюда не доносился.
Ходжа Насреддин перевел взгляд на озеро; оно покоилось в
удлиненной впадине, напоминавшей очертаниями след яйца на
песке; дальний берег был каменистым, голым, а ближний,
примыкающий к садам, зарос буйной курчавой зеленью, над которой
высились темнолитые округлые кроны старых карагачей. Сверху к
озеру тянулись две живые блестящие жилки — два горных ручья, а
вниз отходила только одна жилка, темная,-- сухое русло арыка,
отводящего воду к полям. Между озером и селением, не
соприкасаясь с другими садами, зеленел отдельный большой сад,
обнесенный высоким забором, а в его тенистой глубине прятался
дом — драконово логово, дом Агабека.
— Вот мы и пришли,-- сказал одноглазый вор.
— Присядем,-- отозвался Ходжа Насреддин.-- Нам надлежит
посоветоваться.
Около дороги из трещины в скале струился холодный ключ,
над ним трепетал мерцающий листвой одинокий молодой тополь,
каким-то чудом выросший здесь, на камнях. Внизу тополь окружали
цепкие, жилистые репейники, а вокруг зеленел, светился коврик
травы,-- не было в камнях такой щелочки, трещинки, откуда бы не
выглядывала она — свежая, веселая, изумрудная, свидетельствуя
о неистребимой силе Живой Жизни, которая всегда и везде
торжествует над любыми камнями! По траве, помахивая хвостом,
топтался ишак; репьи, налипшие к его красивой хвостяной
кисточке, превратили ее в безобразный колючий комок.
— Уже успел? — укоризненно сказал Ходжа На-среддин,
поймав на лету его хвост.
Одноглазый, принявший в этом путешествии все заботы об
ишаке на себя, достал из-за пазухи деревянный гребень и занялся
расчесыванием кисточки и выбиранием из нее репьев.
— Жаль, что это — озеро, а не какая-нибудь другая вещь,
более удобная, чтобы ее украсть,-- задумчиво сказал он, окончив
приведение ишачьего хвоста в благопристойный вид.-- После того
как я побывал в последний раз у гробницы, я чувствую в себе
великую силу для совершения различных добрых дел во славу
милосердного Турахона и обуреваем рвением поскорее взяться за
них.
— Добрые дела,-- отозвался Ходжа Насреддин,-- но помыслы
о них почему-то неизменно устремлены к воровству. Вот и об
озере ты подумал — украсть, а не иначе.
— Может быть, встанем перед Агабеком на колени, может
быть, он смилостивится и отдаст сам?
— Вот именно: отдаст сам. Смотри сюда. Ходжа Насреддин
указал на заросли репейников;
пригнувшись, вор увидел большого паука, пожиравшего желтую
бабочку. Он был нестерпимо отвратителен, этот паук: членистые
ноги, поросшие рыжим волосом, коричневатый крест на спине,
круглое брюхо — гладкое, тугое, белесое, как будто налитое
гноем. Все было уже кончено: на паутине оставалась пустая
шкурка с обвисшими мертвыми крылышками, а паук, раздувшись,
уполз в свою засаду под лист лопуха и притаился там, зажав в
передних коротких лапах, как в руках, сигнальную нить.
— Понял? — спросил Ходжа Насреддин.
— А что здесь понимать? Паук сожрал бабочку, вот и все.
— Смотри, что будет дальше.
Сняв тюбетейку и держа ее наготове. Ходжа Насреддин
отправился в обход репейников; несколько раз он прицеливался,
но впустую, и продолжал свои поиски; наконец нашел. Быстрый
взмах, сердитое гудение толстым басом,-- он поймал кого-то в
тюбетейку.
Это был шершень, великолепный могучий шершень,-- не
какой-нибудь молодой и неопытный, а вполне зрелый, в расцвете
всех своих сил, с полным запасом яда, шершень-красавец с
длинным желто-черным полосатым туловищем, настоящий крылатый
тигр! Перегнув молодую веточку. Ходжа Насреддин достал из
тюбетейки этого блистательного шершня и долго им любовался,
поворачивая так и этак; шершень злобно гудел, мерцая
смугло-прозрачными крыльями, в ярости грыз веточку, подгибал
туловище, из которого временами прочеркивалось черное страшное
жало, по силе удара сравнимое только со скорпионьим.
— Зачем он тебе? — осведомился вор.-- Разве пустить в
штаны Агабеку?..
Ходжа Насреддин, не ответив, снял с ближнего куста
какую-то старую, брошенную хозяином паутину и обмотал ею
шершня, чтобы смирить его крылья;
гудение затихло,-- тогда он осторожно положил своего
пленника на паутину, принадлежавшую отвратительному пауку.
Паутина провисла и задрожала от яростных попыток шершня
освободиться. Сигнальная нить задергалась. Паук выскочил из-под
лопуха. Такой добычи ему, наверное, никогда еще не попадалось!
Подобно горному охотнику, переправляющемуся по канату через
провал,-- быстро и ловко, брюхом вверх, он перебрался по
сигнальной нити с лопуха на паутину и проворно подбежал к
пленному. Как он радовался, как ликовал, опутывая шершня
клейкими нитями, бегая и суетясь вокруг! Наконец он связал
жертву накрепко,-- теперь можно было и пообедать; выпустив
хищные челюсти, заранее подрагивая тугим гладким брюхом, паук
подполз к шершню. "Вот так бабочка попалась, еще толще
первой!.." Он оседлал жертву и приник было к ней челюстями, но
шершень вдруг изловчился, перегнулся, ударил! Из его
заостренного туловища вырвалась, как бы с коротким свистом,
черная молния. Разящая, неотвратимая! Она вырвалась и пронзила
паука насквозь, снизу и до креста на спине, оставив в его брюхе
весь яд.
Оглушенный ударом, паук повис на паутине, потом его лапы
начали бессильно — одна за другой — отцепляться, и он
повалился на землю. Еще раза два он слабо содрогнулся,
пошевелил мохнатыми членистыми конечностями и затих навеки.
Паутина осиротела.
А шершень, освободившийся от своих пут, расправил крылья и
с торжествующим трубным гудением взмыл в солнечный простор,
оставив по себе внизу доблестный .след — разорванную паутину и
холодеющий труп врага.
— Теперь я понял! — сказал одноглазый, глядя вслед
улетавшему храбрецу.
Они приступили к беседе о дальнейших действиях. Было
решено, что в селение они войдут порознь; если потом придется
встретиться в чайхане или другом месте — будут показывать вид,
что друг друга не знают. Об остальном пока не говорили: дело
покажет само.
Ходжа Насреддин подтянул подпругу седла, сел на ишака и
обычным щелчком между ушей тронул его к зеленеющим внизу садам.
Одноглазый вор остался у родника.
Жители селения Чорак хорошо помнили те благословенные
времена, когда озеро — единственный источник жизни для их
полей — принадлежало еще не Агабеку, а некоему знатному
наманганцу, несметно богатому и столь же беспечному, ни разу не
повесить тюбетейку, стоя лицом к усыпальнице Турахона и не
избрал для себя на земле путь роскоши, забав и наслаждений
(тогда он был еще далек от возвышенной
...Закладка в соц.сетях
