Жанр: История
Ходжа Насреддин 1-2. Возмутитель спокойствия. Очарованный принц.
...сладостному отдыху возле супруги. Напрасные
мечтания! — уже гудели, кружились над его беспечной головой
вихри новых невзгод.
Перед лавкой остановился человек весьма степенной
наружности, с ишаком в поводу:
— Да пребудет над тобою слово аллаха, купец, мир тебе!
Скажи, не зовут ли тебя Рахимбай?
— Ты угадал, меня зовут Рахимбай. Какое дело привело
тебя, о путник, к моей лавке?
— Я слышал о тебе еще по ту сторону гор, как о честном
купце, вот почему и разыскивал именно тебя среди всех
кокандских менял.
Рахимбай, как всякий отъявленный плут, был весьма ревнив
ко мнению людей о себе; обрадованный и польщенный словами
Агабека, он сразу к нему расположился душой; впрочем, в
соответствии с природным своим плутовством, и самое это
расположение ощутил не иначе как в замысле хитро обжулить, но
только на дружеский лад — неслышно и мягко, с оттенком
доброжелательства.
— Не первый ты, о путник, приходишь ко мне с подобными
словами,-- сказал Рахимбай, самодовольно кряхтя и поглаживая
круглый, выпятившийся живот.-- Меня, слава аллаху, знают по
всей Фергане и далеко за ее пределами, как честного человека;
надеюсь таковым оставаться и впредь.
— Добрая слава дороже денег,-- вежливо поклонился Агабек.
Купец не остался в долгу — ответил таким же поклоном:
— А еще дороже — встреча с достойным и разумным
собеседником.
— Истинная правда! — воскликнул Агабек.-- Именно такую
встречу послал мне аллах сегодня.
— Вот слова, порожденные самим благородством,-- отозвался
купец.
— Они — лишь зеркало: отразили то, что перед ними,--
подхватил Агабек.
Долго они кланялись друг другу, соперничая во
взаимовосхвалениях, превознося друг друга до небес;
между тем глазки менялы — истинное зеркало его разума --
превратились в узенькие щелочки, шныряли и бегали, ощупывая
путника, стараясь проникнуть сквозь ткань его пояса внутрь
кошелька.
Наконец перешли к делу. Рахимбай отсчитал Ага-беку горсть
звонкого золота — монет на пять меньше, чем следовало бы, по
сравнительной стоимости динаров и таньга на кокандском базаре;
при этом он сокрушенно вздыхал и рассказывал о крайнем
вздорожании арабского золота в последнее время, что было,
конечно, чистейшим враньем. Агабек — сам не промах в подобном
вранье — проницательно усмехался, но в спор не вступал; что
были ему эти жалкие пять динаров, если впереди ожидала его
дворцовая каирская казна!
— А теперь, почтеннейший,-- прервал он излияния купца,--
у меня к тебе еще одно дело.-- Он ссыпал динары в круглый
кошелек черной кожи, спрятал его и достал из пояса второй
кошелек.-- Здесь драгоценности: ожерелье, браслеты, кольца.
Может быть, купишь?
— Тише! — Рахимбай высунулся из-за прилавка, взглянул
направо, налево: не видно ли где поблизости шпионов или
стражников? — Разве ты не слышал, путник, что в Коканде такие
сделки воспрещены без предварительного уведомления начальства?
Можно пострадать: ты потеряешь драгоценности, я получу тюрьму.
— Я слышал, но полагаю, что два разумных человека...
— И честных,-- поторопился вставить купец.
— А главное — осмотрительных,-- добавил Агабек.
Они закончили разговор ухмылками: слов им больше не
понадобилось.
Рахимбай бросил на прилавок горсть мелкого серебра — для
отвода глаз, на случай появления стражи, затем распустил
завязки кошелька и отвернул книзу его края, чтобы видеть
драгоценности, не извлекая.
Притаившиеся неподалеку за углом вор и Ходжа Насреддин
видели, как менялось, темнело толстое лицо купца и наливалось
кровяной злобой, шевелившей волосы в бороде.
— А скажи, путник, скажи мне: откуда, когда и как попали
к тебе эти драгоценности?
— Почтенный купец,-- ответил Ага,бек,-- оставим этим
вопросы начальству, без которого решили мы обойтись. Не все ли
равно тебе — откуда и как? Твое дело — брать или не брать.
Если ты берешь — плати деньги, шесть тысяч.
— Деньги? — задохнулся купец.-- Шесть тысяч! За мои
собственные вещи, украденные у меня же!
Здесь Агабек почуял неладное: уж не думает ли этот купец
поймать его на удочку своего плутовства?
Быстрым движением он схватил кошелек.
Но купец не дремал — скрюченными пальцами вцепился
накрепко.
Оба замерли, разделенные прилавком, но соединенные
кошельком. Крепче не соединила бы их даже
стальная цепь!
Они прожигали друг друга взглядами, полными бешеной злобы;
глаза у обоих выкатились, округлились и помертвели, залившись
белесой мутью, как у разъяренных петухов. Воздух со свистом и
хрипом вырывался из их гортаней, перехваченных судорогами.
При всем этом они должны были соразмерять движения и
сдерживать крики, дабы не привлечь внимания стражников.
— Пусти! — захрипел Агабек.
— Отдай! — стенанием ответил купец.
— Мошенник!
— Презренный вор!
Последовала короткая схватка — яростная, но тихая, со
стороны почти совсем незаметная. Казалось:
два почтенных человека доверительно беседуют, склонившись
над прилавком; только прислушавшись, по глухой возне,
свистящему прерывистому дыханию, подавленным стонам и скрежету
зубов можно было догадаться об истине.
Схватка закончилась вничью.
Вцепившись в кошелек, трудно и хрипло дыша, оба опять
окостенели друг против друга.
— О потомок шайтана, о смрадный шакал, вот какова твоя
честность. Пусти, говорю!
— Отдай, нечестивец, пожравший падаль своего отца!
Соперничавшие минуту назад во взаимопревознесениях и
похвалах, они теперь осыпали друг друга злобной руганью: так
часто бывает с людьми, когда между ними оказывается кошелек.
— Осквернитель гробниц и мечетей! — стенал купец,
исступленно закатывая глаза.-- О советник шайтана в самых
черных его делах!
— Молчи, гнусный прелюбодей, согрешивший вчера с
обезьяной! — отвечал Агабек, шумно дыша через нос, ибо ярость
холодной судорогой свела его челюсти, сцепив намертво зубы.
И вдруг — для купца неожиданно — он рванул к себе
кошелек с такой неистовой силой, что земля у него под ногами
качнулась.
И ему удалось вырвать — только не кошелек из рук менялы,
а самого менялу, повисшего на кошельке, из-за прилавка.
Но купец успел подогнуть ноги к животу и зацепиться ими за
ребро прилавка с внутренней стороны, благодаря чему не вылетел
на дорогу, хотя и был уже приподнят над землею.
Рывок истощил силы Агабека. Пользуясь этим, купец, лежа
толстым брюхом на прилавке, начал постепенно затягивать кошелек
под себя, как бы медленно заглатывая. Но вместе с кошельком под
его брюхо втянулась и окостеневшая рука Агабека — до самого
плеча.
Человек, взглянувший на это все мельком, со стороны,
по-прежнему бы ничего не заметил. Но вор и Ходжа Насреддин
видели не мельком, а вглубь, проникая в истину каждого
движения, каждого звука:
— Он плюнул Агабеку в глаза!
— А тот зубами ухватил купца за бороду. Смотри, смотри --
вырвал изрядный клок!
— Теперь отплевывается: волосы липнут к его деснам и
языку.
— Видишь, купец в ответ хотел откусить Агабеку нос!
— Он промахнулся, лязгнул зубами в воздухе... Вора от
волнения трясла лихорадка, желтое око светилось.
— Время, время. Ходжа Насреддин! Что же ты медлишь?
— Пусть подерутся еще немного.
Кроме двух дерущихся и двух наблюдавших был здесь еще и
пятый, сопричастный этому раздору,-- ишак. Точнее сказать — он
был здесь главным виновником, первопричиной раздора: с него все
началось, из-за него продолжалось, ибо Ходжа Насреддин стравил
менялу и Агабека с единственной целью — вернуть себе своего
ненаглядного ишака.
Последний сохранял вполне безучастный вид: морда была
по-прежнему опущена к земле, уши болтались, хвост висел
безжизненно; только изредка встряхивал он головой — когда
Агабек в пылу схватки неосторожно дергал повод.
Глухая возня за прилавком усиливалась.
Дальше медлить было опасно: могла появиться базарная
стража.
Ходжа Насреддин тихонько свистнул.
Ишак встрепенулся, вытянул морду. Этот свист он узнал бы
всегда и везде, сквозь любые гулы и громы. Он услышал в этом
коротком свисте и призыв друга, и повеление господина, и голос
бога,-- ибо Ходжа Насреддин был для него, конечно же, в
некоторой степени, богом — всемогущим и неизменно
благоно-сящим.
Свист повторился, и вслед за ним Ходжа Насреддин высунулся
из-за угла, явив ишаку свой божественный пресветлый лик.
Нет слов, чтобы описать волнение, обуявшее длинноухого! Он
вновь обрел утраченное божество, мир снова наполнился для него
светом и радостью. Он взбрыкнул всеми четырьмя ногами, поднял
хвост, заревел и устремился к сиянию, исходившему из-за угла.
Прочный ременный повод натянулся, подобно струне.
Как раз в это время Агабек, сопя и тужась, пытался
вытянуть кошелек из-под брюха менялы. К его тщетным потугам
добавился внезапный рывок ишака. "Сам принц помогает мне!" --
возомнил Агабек и напряг последние силы. Против такого
совместного напора меняла не устоял и волоком был вытащен из
лавки на дорогу — конечно, вместе с кошельком, которого он из
рук все же не выпустил.
Здесь уж пришлось ему воззвать к стражникам.
— Разбой! — не помня себя, завопил он тонким и
нестерпимо противным голосом, в котором сочетались гнусным
браком злоба и страх.-- На помощь! Грабят!..
Агабеку было еще хуже: в одну сторону его тянул купец, в
другую — ишак; сила ишака превзошла, и они — все трое --
повлеклись по дороге: впереди, пятясь задом и пригнув голову,
длинноухий, за ним — Агабек с наискось растянутыми руками, как
бы распятый между ишаком и кошельком, позади, со всклокоченной
бородой, испуская вопли,-- купец, в лежачем положении, с
приподнятой над дорогой лишь верхней частью туловища, в то
время как его жирное брюхо и короткие толстые ноги влачились по
земле. Вот каким прочным оказался ременный повод яркендской
прославленной выделки.
Нужно было помочь длинноухому. Ходжа Насреддин вторично
явил ему из-за угла свой лик. Впав в совершеннейшее
исступление, длинноухий взбрыкнул задними ногами, рванулся,
мотнул головой — и повод не выдержал, лопнул.
Купец ткнулся бородою в пыль. Агабек рухнул на него. Они
склубились.
А со всех сторон, гремя щитами, звеня саблями, секирами и
копьями, устрашающе гикая и гогоча, уже неслась, мчалась конная
и пешая стража.
Бросив кошелек, дабы не потерять принца, Агабек рванулся к
углу, за которым исчез длинноухий. Но стражники ухватили его,
нависли, нацеплялись со всех сторон.
— Прочь! — страшным голосом гремел Агабек.-- Прочь,
ничтожные! Знаете ли вы, кто перед вами? Перед вами --
египетский визирь, слышите ли вы, презренное сиволапое мужичье!
Я сотру вас в порошок, в пыль!
— Он вор! Вор! — кричал купец.-- Я докажу! Сиятельный
Камильбек видел эти драгоценности. Он узнает!..
— Пустите! — задыхался Агабек, чувствуя, как вместе с
исчезнувшим ишаком уплывает из его рук египетское величье.--
Пустите, говорю вам! — Рыча, он вырывался, как разъяренный
барс, опутанный сетью.-- Прочь! Вы слышите?! Или я вас всех
превращу в ишаков!..
Еще один стражник прыгнул сзади ему на спину и повис,
уцепившись за шею.
Обуянный гневным неистовством, Агабек выхватил из пояса
тыквенный кувшинчик с волшебным составом.
— Лимчезу! Пуцугу! Зомнихоз! — грозно возопил он,
брызгая из кувшинчика на стражников.-- Кала-май, дочилоза,
чимоза, суф, кабахас!
— Держи его! Держи! Хватай! Вяжи! Тащи! Не пускай!..--
разноголосо отвечали стражники своими заклинаниями.
Их заклинания, как и следовало ожидать, оказались
неизмеримо могущественнее: через минуту Агабек был повергнут и
связан по рукам и ногам.
Принесли жердь, продели ее под связанные руки и ноги
Агабека; два самых дюжих стражника подняли концы жерди на
плечи. Агабек — египетский визирь! — закачался в воздухе,
брюхом к небу, спиною к земле, вполне уподобившись дикому
зверю, несомому с охоты удачливыми охотниками. Его чалма
свалилась на дорогу и была сразу подхвачена стражниками,
разделившими ее между собой по кусочкам.
Он плевался, источал пену, проклинал, угрожал — все
втуне! Стражники, торжествующе гудя, окружили его плотным
кольцом, скрыв от глаз Ходжи Насред-дина,-- и шествие, под
барабанный бой, двинулось в гущу базара, к новому дому службы,
где имел свое пребывание сиятельный Камильбек.
Позади, на подгибающихся ногах, держась за сердце, ковылял
меняла под охраной двух стражников. Третий — нес кошелек в
поднятой руке, у всех на виду: так повелевал закон, дабы, с
одной стороны, предотвратить соблазн, с другой же — уберечь
стражу от клеветнических нареканий.
Собравшаяся толпа повалила за стражниками. Дорога перед
лавкой опустела. Пыль улеглась. Ходжа Насреддин передал ишака
вору:
— Ты должен укрыть его в крепком, надежном месте. Потом
разыщи вдову и с нею приходи на судилище.
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВОСЬМАЯ
Перед караульным помещением была просторная площадь, на
которой не допускались ни торговля, никакое иное скопление
народа,-- кроме вторников, когда сиятельный вельможа самолично
творил здесь суд и расправу над изловленными за неделю
преступниками.
Сегодня как раз был вторник. Вельможа в парчовом халате,
при новой сабле и при множестве медалей (не без хлопот удалось
ему восстановить все это после памятного сундучного
злоключения!), восседал под шелковым балдахином на судейском
помосте и, шевеля усами, грозно взирал с высоты на толпу,
затопившую площадь. Он брезгливо морщился и фыркал, когда ветер
с площади опахивал его не слишком благоуханной волной, в
которой преобладали два запаха:
пота и чесночного перегара. Преступник же, Агабек,
находился внизу, даже еще ниже, чем внизу,-- сидел в узкой,
напоминавшей колодец яме, откуда торчала только его бритая
мясистая голова. Этим воочию для простого народа обозначалось:
недосягаемое величье власти, с одной стороны, и беспредельная
низость злодейства — с другой. Над ямой стоял стражник с
длинной деревянной колотушкой, умягченной на толстом конце
тряпьем — для того чтобы преступник не смел поднимать своего
нечестивого взгляда вверх, к сиятельному лику вельможи. Этим
пояснялось для простого народа, что созерцание начальства есть
уже само по себе великое счастье, которого лишаются
недостойные. Агабек уже получил два раза по темени, и теперь,
слегка оглушенный, тупо смотрел в землю недвижным, помутившимся
взглядом.
На ступенях широкой пологой лестницы, между вельможей и
преступником — дабы слышать обоих,-- размещались писцы со
своими книгами; сбоку, в двух шагах, стоял купец, наблюдаемый
особым стражником.
Остальные стражники — пешие и конные — двойной цепью
отгораживали судилище от напиравшей толпы. Мелькали плети,
взблескивали сабли, опускаемые плашмя на головы и плечи
любопытных, излишне просунувшихся вперед.
Ходжа Насреддин с великим трудом протискался к судилищу --
и сразу же над ним взвилась плеть, от которой, однако, он сумел
увернуться. Немного отступя, он занял место позади какого-то
дюжего рослого бородача; отсюда ему было и видно и слышно, а
бородач заслонял его собою от взоров сиятельного вельможи.
— А теперь объясни, ты, именующий себя Агабе-ком, сыном
Муртаза,-- вопросил вельможа,-- откуда и как попали эти
драгоценности к упомянутому тобою земледельцу Мамеду-Али, от
которого ты якобы их получил в уплату за воду? И почему он
уплатил тебе драгоценностями, а не просто деньгами?
— Он беден,-- глухо ответил Агабек.-- Откуда бы он взял
столько денег.
— Беден? — язвительно усмехнулся вельможа.-- Беден, а
платит за воду для целого селения? Беден, а расплачивается
золотом и самоцветами?.. Запишите! — приказал он писцам.--
Запишите эту бесстыдную, но глупую ложь, которая в дальнейшем
послужит нам к изобличению преступника!
— Это — не ложь, о сиятельный князь! Забывшись, Агабек
поднял было голову, но сейчас же получил колотушкой по темени и
ткнулся подбородком в обрез ямы, прикусив язык. Удар, хотя и
мягкий, привел его в изумление — он долго не мог ничего
вымолвить и только смутно мычал, закатив глаза, источая слюну и
возя бородой по земле; наконец он вошел опять в разум и речь
вернулась к нему.
— Это — не ложь! — забубнил он себе под ноги в яму, как
в бочку.-- Упомянутый Мамед-Али действительно беден и не имеет
денег; драгоценности же нашел он в своем саду, под корнями
яблони, которую окапывал...
— Умолкни, презренный лжец! — загремел вельможа,
встопорщив усы.-- В твоих речах нет ни одного слова правды!
Нашел под корнями яблони! Что же, ты надеешься уверить нас, что
золото и рубины растут в земле" подобно грибам? ,'
— О блистательный судья, о светоч справедливости — я
готов поклясться на Коране!
— Поклясться на Коране! Ты хочешь увеличить список своих
злодеяний еще и кощунством! Запишите, писцы, его ложь --
запишите, дабы могли мы перейти к следующему вопросу.
Писцы записали. Вельможа перешел к следующему вопросу:
— Если ты, как это явствует из твоих ранее сказанных
слов, действительно владел столь доходным озером,-- то по каким
причинам ты покинул его и вознамерился уйти в Египет? Где твое
озеро?
— Я обменял его.
— Обменял? На что и кому?
— Я обменял его на египетского наследного принца... То
есть на ишака, являющегося в действительности принцем... Я хочу
сказать — на принца, имевшего обличье ишака...
— Что?! — подпрыгнул вельможа — Повтори!.. Нет, не смей
повторять! Как ты осмелился перед нашим лицом сопоставить в
своих лживых речах царственную особу и некое недостойное
четвероногое?
— Вот, вот! — подхватил, обрадовавшись, Агабек.--
Длинноухое, покрытое шерстью...
Наконец-то его поняли! Позабыв о колотушке, он глянул
вверх. Тяжеловесный удар, упавший на голову ему, сразу лишил
его языка и привел к молчанию. Взор его помутился, отражая
помутнение разума, и туман беспамятства скрыл от него лик
вельможи.
— Новое преступление! — гремел вельможа.-- Он изрыгнул
хулу на царственную особу и осмелился на это в присутствии
начальственных лиц! Писцы, запишите,-- но, разумеется, в
иносказательных пристойных выражениях.
— Здесь нет никакой хулы! — стонал из ямы несчастный.--
Я направился в Египет, дабы принять должность визиря и
хранителя дворцовой казны — в награду за возвращение принцу
человеческого облика. Превращенный злыми чарами в длинноухого,
принц был встречен мною...
— Молчи, презренный лживый клеветник,-- молчи, говорю
тебе! — грянул вельможа, восстав в пылу негодования с
подушек.-- Поистине, уже давно мы не оскверняли нашего взора
созерцанием столь злостного я закоренелого преступника! К
переча" всех неслыханных злодейств он добавил еще одно --
самозванное присвоение высочайшего сана визиря, сана, которого
даже мы сами только недавно достигли! Пишите, писцы, все
пишите: первое — кража, второе — бесчинство и буйство,
учиненные сегодня на базаре, третье — хула на царственную
особу, четвертое — самозванство.
Писцы дружно заскрипели перьями — ив этом скрипе Агабек
почуял свой неминуемый неотвратимый конец.
Тщетно взывал он к милосердию вельможи, молил о
справедливости, просил выслушать до конца. Вельможа оставался
неумолим и не внимал его жалким ничтожным воплям, устремив
непреклонный остекленевший взгляд в пространство поверх толпы,
как бы созерцая в небесных высотах ему только одному видимое
светило правосудия.
Агабек — в ужасе, в бессилии, в изнеможении — затих.
Бывший судья — вот когда он понял на своей шкуре, как
иногда в глазах судей чистейшая правда оборачивается
злонамеренной ложью, и ничего нельзя с этим поделать, ничем
нельзя доказать своей невиновности; сколько раз ему самому
приходилось так же судить и заточать в тюрьмы невинных людей
только за то, что их правда внешне выглядела как ложь. А теперь
вот-- его самого настигло и поразило возмездие!
Приговор был суров: пожизненная подземная тюрьма.
Агабек застонал и вырвал клок волос из бороды.
Стражники подхватили его, вытащили из ямы, поволокли в
подземную тюрьму. Так он попал к Абдулле Полуторному, который,
выдав преступнику для начала десяток плетей, перепоручил его
своему помощнику, свирепому афганцу. Были пинки, зуботычины;
затем с высоты сорока ступеней Агабек покатился вниз, во
мрак и смрад, в скрежет зубовный и вопли, и там остался
навсегда, получив от судьбы как раз то, чего был уже давно
достоин за все зло, которое посеял в мире!
Судилище продолжалось. Купец просил о возврате
драгоценностей. Конечно, подумав, можно было изыскать вполне
законный повод к их отобранию в казну, тем более что жалоба на
такое решение наверняка бы не имела у хана успеха,-- но
драгоценности принадлежали не столько самому купцу, сколько его
прекрасной супруге, а перед нею вельможа чувствовал себя
виноватым, ибо ни разу после сундука не посетил ее, хотя она
через подосланных старух дважды напоминала ему о себе; опасаясь
еще больше прогневить ее, зная всю пылкость и неукротимость ее
нрава, он решил "во избежание" послать ей в подарок
драгоценности — через купца — и приготовился закончить суд в
его пользу.
— Пишите, писцы! — звучно возгласил он.-- Поелику
установлено с полной достоверностью, что перечисленные выше
драгоценные предметы принадлежат купцу Рахимбаю, сыну Кадыра,
имеющему лавку в меняльном ряду...
Но тут его речь была дерзко прервана возгласом из толпы:
— Защиты и справедливости!
Стражники, свирепо ощерясь, рванулись в толпу, на дерзкий
голос. Вельможа подавился собственным языком. Еще никогда и
никто из простонародья не осмеливался вмешиваться в его
судейские дела.
Между тем закон предусматривал и разрешал такое
вмешательство со стороны; вельможа помнил об этом. Кроме того,
мгновенно сообразил: может быть, кто-нибудь из придворных
врагов нарочно подослал на суд своего человека, с целью
вынудить нарушение закона, дабы таким путем получить повод к
доносу?
Повелительным движением руки он пресек усердие стражников:
— Говори! Кто там?.. Выйди вперед! И несказанно изумился,
увидев Ходжу Насред-дина:
— Гадальщик, ты! Да где же ты пропадал? Мы обшарили в
городе все закоулки, разыскивая тебя!
Держась ближе к истине, он должен был бы сказать:
"разыскивая твою голову", ибо именно такова была подлинная
сокровенная цель его поисков,-- но об этом он, разумеется,
умолчал.
Однако подал тайный знак стражникам, и те — незаметно, со
спины — подступили к Ходже Насред-дину, ощупывая под халатами
веревки, что всегда были у них наготове.
Ходжа Насреддин все это видел, но сохранял полное
спокойствие, ибо имел против коварных замыслов вельможи крепкий
надежный щит.
— Приветствую почтеннейшего Рахимбая! — Он
поклонился купцу.-- Да пребудет над ним и далее
благоволение аллаха!
Купец промолчал, отвернулся: он не забыл своих десяти
тысяч таньга, перекочевавших в карман этого плута-гадальщика.
— Где ты пропадал? — повторил вельможа свой вопрос.
— Я удалялся из города по своим делам, о сиятельный
князь! А теперь — вернулся, и как раз вовремя, чтобы дать на
этом суде весьма важные показания, направленные к торжеству
справедливости.
— Ты хочешь дать показания? Какие же?
— Относительно драгоценностей,-- об их законном и
неоспоримом владельце.
— Владелец известен, он перед нами,-- указал вельможа на
Рахимбая, который уже забеспокоился, зашевелился, предчувствуя
какой-то новый подвох со стороны гадальщика.
— В этом и сокрыта ошибка,-- ответил Ходжа На-среддин.--
Мне доподлинно известно, что многопочтеннейший Рахимбай не
является законным владельцем этих драгоценностей. Они
принадлежат другому лицу.
— Как это — другому? — закричал, набухая кровью,
меняла.-- Как это — я не являюсь владельцем? А кто же
является? Ты?..
— Не я, но и не ты, а некое третье лицо.
— Какое там еще третье? — завопил меняла.-- И для чего
допускаются на суд разные темные босяки и бродяги?
Вельможа поднял руку, призывая к тишине. Выждав, он
сказал:
— Гадальщик, твои загадки здесь неуместны. Что хочешь ты
сказать? Мне самому доподлинно известно, кто владелец этих
драгоценностей, ибо я самолично имел случай увидеть их,-- уже
давно, задолго до сегодня, на одной мне известной особе...
Он поперхнулся, ибо дальше следовало имя Арзи-биби,
произнести которое перед купцом он не смел, зная за собой свои
грехи.
— Истинно так! — подхватил Ходжа Насреддин.-- Но еще
раньше, чем сиятельный князь впервые, задолго до сегодня, узрел
эти драгоценности на одной известной и даже весьма известной
ему особе,-- еще раньше, говорю я, они принадлежали не
Рахимбаю, а другому лицу, у которого были упомянутым Рахим-баем
незаконно и насильственно отторгнуты в свою пользу.
— Ложь! — закричал купец.-- Черная, гнусная ложь!
— Это лицо сейчас находится здесь,-- продолжал Ходжа
Насреддин, не смущаясь воплями купца.-- Вдова, подойди к
помосту, покажись властительному судье!
Из толпы вышла вдова, стала рядом с Ходжой Насреддином.
Вельможа молчал в замешательстве. Слишком все это было
...Закладка в соц.сетях
