Жанр: История
Ходжа Насреддин 1-2. Возмутитель спокойствия. Очарованный принц.
...ь. Живет в
глуши, к службе вернуться не может; какой-то грех, и, видимо,
не малый. Здесь ему не хватает почета, раболепия от низших, и
нет высшего, перед которым он сам мог бы, трепеща,
преклониться,-- вот его самая большая утрата, его неутешное,
тайное горе".
Это было очень хорошо, что Агабек — из начальственного
сословия; теперь Ходжа Насреддин был спокоен за свою совесть:
она не встанет между его мечом и головой наказуемого, как это с
ним нередко случалось, когда его противниками были купцы либо
какие-нибудь многоученые лекари, звездочеты и предсказатели. В
них удавалось ему подсмотреть, и весьма часто, немаловажные
душевные достоинства, включая доброту и зачатки совести,-- и
тогда его меч не разил их насмерть, довольствуясь лишь обритием
в должной степени; что же касается лиц начальственных, то здесь
он бывал беспощаден.
Агабек между тем грузно уселся, отвалился на подушки,
скользнул по Ходже Насреддину мимолетным взглядом, как по
ничтожной мухе, затем, пыхтя и отдуваясь, налил себе чаю.
Сафар принес шахматную доску, уселся напротив. Началась
игра.
Ходжа Насреддин со своего места хорошо видел доску и мог
следить за игрой, вникая во все подробности.
Природа обоих игроков отражалась на доске, как в ясном
зеркале. Сафар играл приниженно, робко, брался то за одну, то
за другую фигуру, нерешительно приподнимал, думал и ставил на
прежнее место, на конец — словно прыгал с обрыва в холодную
воду — делал какой-нибудь малопонятный ход, в ущерб себе. Он
больше всего боялся что-нибудь потерять, пешку или фигуру, и,
не принимая ударов, бегал и метался по всей доске, как мышь,
застигнутая в ларе. И конечно, все время терял.
Агабек, наоборот,-- хватал. Как жадная щука, он хватал
все, что попадалось под руки: пешки, слонов, коней, башни. Лишь
бы схватить! — дважды он просмотрел верный мат, увлеченный
хватанием.
Сафар играл белыми; через полчаса у него оставалась
одна-единственная сиротливая пешка и три фи гуры: король, ферзь
и конь, разбросанные по всей доске, бессильные прийти на помощь
друг другу. Все остальное похватал Агабек, а сам за все время
отдал старику только одну пешку.
Белый король, выжатый из своего угла, был со всех сторон
стиснут вражескими силами, готовыми нанести ему последний удар.
— Сдавайся, старик, сдавайся! — кричал Агабек;
его вздутое чрево ходило ходуном от одышки и смеха.--
Посмотри, что у тебя осталось! Я забрал в плен все твое войско,
а сам потерял только одну пешку. Ходи, что же ты медлишь, ходи
конем, ходи ферзем, это — все равно, тебя ничто не спасет:
твой король в пасти у моего ферзя, в самой пасти, на острых
зубах!
Столь бесстыдное ликование уязвило Сафара, что было видно
по сердитому блеску в его слезящихся глазах; поджав губы,
взъерошившись, он еще пробовал сопротивляться: взялся было за
пешку, чтобы подвинуть ее вперед, подержал над доской и
поставил на прежнее место, взялся за коня, потрогал ферзя,
коснулся пальцем короля, но хода так и не сделал.
— Ходи же, ходи! — кричал Агабек.-- Клянусь бородою
моего отца, недурная игра!
— Действительно, игра недурная, можно поставить против
одной таньга — две!
Это подал свой голос из темного угла Ходжа На-среддин.
— Две против одной! — воскликнул Агабек.-- Да любой
мало-мальски смыслящий в шахматах смело поставит пять против
одной! Жаль, старик,-- обратился он к Сафару,-- жаль, что мы не
играем с тобою на деньги: сегодня ты остался бы голым, без
чайханы и без халата!
— А вот я не прочь закончить игру и на деньги.-- Ходжа
Насреддин вышел из угла и смело стал перед игроками.-- Я
поставил бы двести таньга — все, что у меня есть.
Откинув тяжелую голову, Агабек высокомерно воззрился на
него:
— Ты, как видно, ищешь простаков по дорогам, почтенный?
Да я сам, не сходя с места, готов отвечать за черных пятью
сотнями, если бы нашелся какой-нибудь дурак, чтобы поставить за
белых только сотню!
— Такой дурак нашелся: двести таньга за белых. Теперь --
твое слово!
За белых? На что он рассчитывал, на что надеялся? На
выигрыш — вопреки очевидности?
Нет, о выигрыше он не думал,-- наоборот, заранее считал
свои двести таньга погибшими. Выигрывал он не деньги,-- другое:
первое сближение с Агабеком. Свой кошелек он приносил в жертву
всемогущей судьбе,-- да будет она милостива и благосклонна к
нему в своем последнем решении!
— Ты ставишь за белых? — дивился Агабек.-- Сафар, откуда
он взялся, этот чужеземец,-- он, верно, сумасшедший или
накурился в твоей чайхане гашиша?
'-- Довольно пустых слов! — Ходжа Насреддин вывернул над
подносом свой кошелек.-- Если ты не боишься, почтенный, то
ставь!
— Я — боюсь? — Засопев, Агабек полез в пояс, бросил на
поднос большой увесистый кошелек желтой кожи: — Здесь семьсот
пятьдесят! И впредь не болтай, усмири свой язык — ты,
осмелившийся предположить во мне страх перед тобою, ничтожным!
— Игра начинается! — возгласил Ходжа Насреддин.
Сафар отодвинулся в сторону, освобождая место. Он с
недоумением и жалостью смотрел на Ходжу Насреддина:
действительно, что ли, сошел с ума этот странный гость?
И вдруг вспомнил, что гость еще не расплачивался за
ночлег, чай и корм, съеденный ишаком. Сразу же позабыл об игре,
охваченный мелочным трепетом: что была ему эта игра и куча
таньга на подносе, рядом с опасностью потерять свои шесть
таньга?
— Чужеземец, а чем ты будешь расплачиваться со мною?
Ходжа Насреддин взглянул на старика с презрением,-- как
ненавидел он в людях этот мелочный страх за свой жалкий грош,
хотя бы вокруг погибала вселенная! Однако на сей раз он был в
своем осуждении не прав: шесть таньга для старика означали три
дня сытой жизни; вовремя сообразив это. Ходжа Насреддин
устыдился:
— Не тревожься, чайханщик: если я проиграю, отдам тебе
сапоги.
— Не надо,-- вмешался Агабек: ему захотелось изобразить
великодушие.-- Ты получишь с меня, Сафар.
Он взял с подноса монету в десять таньга и протянул
чайханщику.
А Ходжа Насреддин вдруг задохнулся, даже побледнел. Что-то
его обожгло изнутри. Может быть, вспышка гнева?
Нет — совсем другое: на доске он увидел улыбку судьбы.
Словно бы оценив его жертву, судьба царственно возвращала ему
двести таньга с великим добавлением от себя.
На доске он увидел победу белых — свою победу! Сна1 .ла
— не поверил глазам, еще раз прикинул ходы. Сомнения исчезли.
Победа!
— Ты слишком спешишь, почтенный,-- обратился он к
Агабеку.-- Недостойно мусульманина проявлять щедрость за чужой
счет.
Сичьнее нельзя было ничем уязвить Агабека.
— За чужой счет! — багровея, захрипел он.-- Хорошо, я
выучу тебя почтительности, бродяга! Сафар, положи монету на
поднос. Положи монету и возьми в залог сапоги,-- пусть он уйдет
из нашего селения босиком! Твой ход — слышишь ты, презренный
оборванец! А я думал еще дать на дорогу тебе двадцать таньга из
выигранных денег, но теперь, после твоей беспримерной дерзости,
не дам ничего!
— А я и не прошу.
— Ходи! Но сначала сними сапоги, передай чайханщику.
Ходжа Насреддин снял сапоги, передал их Сафару, затем
смело двинул своего ферзя через всю доску в противоположный
угол:
— Шах черному королю!
— Всемилостивый аллах! — с притворным ужасом глумливо
вскричал Агабек.-- Право, я думал, мое сердце разорвется от
страха. Такой удар! Но ты, видно, ослеп: здесь на страже стоит
моя башня! Ну, где же твой ферзь?
С этими словами он своей башней снял с доски белого ферзя.
— Что ты думаешь делать теперь? — обратился он к Ходже
Насреддину.-- Ты, дерзкий оборванец, оставшийся без денег и без
сапог! Потерей ферзя ты отсрочил свою неминуемую гибель только
на один ход!
Ответом ему было короткое слово.
— Мат! — сказал Ходжа Насреддин, переставив своего коня
с черного поля на белое.
Агабек тупо смотрел на доску, не понимая, что произошло.
По мере того как истина прояснилась перед ним, его мясистое
лицо синело все гуще и гуще.
— Игра окончена! — сказал Ходжа Насреддин.-- Где мой
выигрыш?
Сафар дрожащей рукой придвинул к нему поднос;
недвижным взглядом, полным тоски и темного страха, он
следил, как пересыпает Ходжа Насреддин деньги в свой кошелек,
надевает сапоги, снятые всего минуту назад. У старика отнялся
язык с перелугу, хотя во всем этом деле он был только
свидетелем,-- но такую уж робкую душу носил он в себе, что
всегда и всего боялся и постоянно ждал беды от каждого нового
человека, от каждого события вблизи. "Что будет, что будет?" --
с тоской спрашивал он себя, предвидя великие бури; ему
думалось, что теперь весь гнев Агабека обратится против него и
сокрушит его благополучие. Между тем все это благополучие, за
которое он так трепетал, заключалось всего-навсего в чайхане,
слепленной на скорую руку из глины и камыша, ценою, на самого
щедрого покупателя, никак не дороже двух сотен таньга; больше у
Сафара ничего не было — ни дома, ни сада, ни поля, а дрожал он
так, словно хранил в подвалах слитки золота. Нищий, он обладал
другим бесценным сокровищем — свободой, но пользоваться ею не
умел; он сам держал себя на цепи, сам связал крылья своей души!
От нищеты он взял ее плотскую часть, то есть лишения, а от
богатства — духовную, то есть вечный страх; и в том и в другом
случае он избрал для себя наихудшее.
Агабек все молчал, не отрывая выпученного взгляда от
доски; сизая краска на лице переходила уже в черноту.
— Чайханщик, у вас есть в селении лекарь? — осведомился
Ходжа Насреддин.-- Может быть, во избежание удара, следует
пустить ему кровь?
Лекаря звать не пришлось, опасность миновала; с натугой, с
хрипом Агабек перевел дыхание, его раскаленный загривок начал
остывать, и зловещая темно-сизая синева исчезла с лица.
— Как я не заметил! Поистине, путник, ты напустил мне в
глаза колдовского тумана!
— Сыграем еще?
— Пусть меня пожрет самый смрадный из дьяволов, если
когда-нибудь я сяду за доску с тобою! Уезжай поскорее, хватит с
тебя и семисот пятидесяти таньга, что ты уже выудил!
Но Ходжа Насреддин вовсе не собирался покидать селения так
быстро.
— Опять изгнание, отовсюду изгнание! — Он скорбно
усмехнулся, поник головой.-- Уезжать... уместнее было бы другое
слово: бежать. О злая судьба, о ветер невзгод!
Стрела его жалобы попала в цель.
— Разве тебя кто-нибудь преследует? — насторожился
Агабек.
— Несчастья, беды, неудачи — вот мои неутомимые
преследователи!
— Если твои неудачи всегда таковы, как сегодняшняя,--
можно тебе позавидовать.
— Это всего лишь случай, один на сотню противоположных.
— А куда ты направляешь свой путь?
— Не знаю и сам. Куда глаза глядят. Мне все равно — юг
или север, восток или запад...
— Но ты ведь имеешь какую-нибудь цель, ради которой
предпринял свое путешествие? Ты не богач и не вельможа, чтобы
разъезжать для собственного удовольствия.
Так завязался между ними первый разговор — большая игра в
Паука и Шершня началась.
Агабек расспрашивал не без умысла: может быть, этот путник
виновен в каком-нибудь беззаконии? Тогда — схватить его,
предать в руки стражников и таким образом вернуть свои семьсот
пятьдесят таньга! Ходжа Насреддин усмехнулся в душе над его
надеждами, но развеивать их не спешил:
— Какое уж тут удовольствие! Знай, о почтенный, что не
столь давно и я обладал собственным домом и кое-каким
достатком, но по воле злой судьбы внезапно лишился всего и ныне
пребываю в ничтожном жалком положении, хуже нищего.
— Что за несчастье постигло тебя?
— История моя соткана из тысячи скорбей! Я жил в Герате,
где занимал многодоходную должность старшего писца у главного
базарного надзирателя.
— В Герате? Я бывал там когда-то. Продолжай.
— Клянусь аллахом, мой начальник был мною доволен. Я
собирал для него плату за места на базаре, причем за плохие
получал как за средние, а за средние — как за хорошие. Каждый
грош, что мог я вырвать у какого-нибудь презренного земледельца
или ремесленника, я нес в дом начальника и благоговейно
возлагал на михраб* моей преданности. Начальник, принимая
деньги, всегда говорил: "О Узакбай, если бы я имел даже тысячу
горшков, полных золота,-- бестрепетно доверил бы тебе ключи от
подвала!" И — не ошибался в этом: его добро было для меня
дороже собственного; так учил меня отец, служивший ключником у
одного вельможи, таким остался я на всю жизнь. За верную службу
начальник отделял мне одну двадцатую часть доходов.
* Михраб — ниша в стене мечети, указывающая направление
на Каабу, здание в Мекке, главную архитектурную святыню ислама.
Молясь, мусульмане всегда обращались лицом к Каабе.
— Не много,-- заметил Агабек.
— Но достаточно, чтобы за восемь лет я скопил изрядное
достояние. Кроме того, я ценил свою должность за то, что она
оставляла мне время для моих ученых занятий, рассказывать о
которых сейчас излишне. И вдруг над моим начальником грянула
гроза...
Агабек слушал очень внимательно, из чего Ходжа Насреддин
заключил, что тратит слова не впустую.
— Мой начальник допустил некий промах по службе.
— Ага!..-- догадался Агабек, сделав рукою хищное
движение, словно прибирая что-то в карман.
— Враги не преминули донести, мой начальник лишился
службы и всего имущества, отобранного в казну.
— Понятно, понятно,-- сказал Агабек, участливо кивая
толстой головой.-- Эти промахи по службе иной раз обходятся
очень дорого, очень дорого!..
Еще одна страница из его прошлой жизни открылась Ходже
Насреддину.
— Скорбную участь моего начальника разделил и я, и ныне
брожу по свету, не зная, где положить свой страннический посох
и приклонить голову. И, наверное, мне до конца дней пришлось бы
скитаться, если бы не сегодняшний, столь счастливый выигрыш.
Агабек нахмурился, засопел: Ходжа Насреддин коснулся его
кровоточащей раны.
— Постараюсь этими деньгами распорядиться разумно.
— То есть сыграть с кем-нибудь еще? — ядовито
осведомился Агабек.
— Да защитит меня пророк от соблазна: такое счастье
дважды не повторяется. Нет — я изберу себе дело по сердцу.
— Торговлю?
— К торговле я не чувствую склонности. Служба в
каком-нибудь тихом уголке, где бы я мог продолжать ученые
занятия,-- вот куда устремлены мои помыслы. Но кто же даст мне,
чужеземному неизвестному человеку, такую службу без денежного
залога? Но теперь, когда я могу внести полновесный залог...
— Ты едешь на поиски службы?
— Не здесь же мне оставаться? Мой ишак, кстати, отдохнул,
пора мне трогаться в путь. Благодарю тебя, почтеннейший, за
твои семьсот пятьдесят таньга; эй, чайханщик, сколько я должен
за чай и за ночлег?
Ходжа Насреддин взял седло, служившее ночью ему
изголовьем, и направился к ишаку. При этом он туго натянул
аркан жадности, которым привязывал к себе Агабека.
— Подожди, подожди! — воскликнул Агабек, видя, что его
семьсот пятьдесят таньга вот-вот накроются шайтаньим хвостом.--
Вернись, я скажу тебе важное слово.
Аркан жадности оказался толстым и прочным, узел --
затянутым наглухо.
— Ты едешь на поиски службы — об этом как раз я и хочу
потолковать с тобою.
— О почтеннейший! — Ходжа Насреддин поспешно вернулся в
чайхану.-- Ты, может быть, знаешь такое местечко — моим
благодарностям не было бы границ!
— Вот именно — знаю.
— Благословенное слово!
— И неподалеку, совсем рядом. Ходжа Насреддин изобразил
на лице почтительное недоумение:
— Достойному собеседнику благоугодно говорить загадками,
но мой ничтожный разум бессилен проникнуть в них.
— Ответь сначала на несколько вопросов, а потом уж я
открою тебе смысл моих слов,-- сказал Агабек:
он думал, что и впрямь говорит загадками! — Ответь, не
приходилось ли тебе когда-нибудь раньше бывать в нашем селении?
— Нет, не приходилось.
— Не имеешь ли ты здесь каких-либо родственников?
— Нет, не имею; все мои родственники остались в Герате.
— А друзья? Может быть, в нашем селении есть человек, с
которым ты дружен или когда-нибудь раньше был дружен?
— Такого человека здесь нет: все друзья мои тоже в
Герате.
— Но может быть, твои родственники — из оставшихся в
Герате — имеют здесь друзей или, наоборот, твои гератские
друзья имеют здесь родственников?
— Клянусь бородою отца, что ни я сам, ни мои родственники
и друзья, ни родственники моих друзей и друзья моих
родственников, ни даже родственники друзей моих родственников и
друзья родственников моих друзей — никогда не бывали в этом
селении, никогда о нем не слышали и никого здесь не знают.
— Остается последний вопрос: не бывает ли твое сердце
подвержено приступам глупой жалости к чужим людям?
"Вспомнил старика, что охраняет гробницу Тура-хона",--
сообразил Ходжа Насреддин и ответил:
— Всю жалость моего сердца я трачу на самого себя; для
чужих не остается ничего.
— Разумное слово! А теперь приготовься услышать нечто
удивительное, что приведет тебя в радостный трепет,-- видел ли
ты здешнее озеро и знаешь ли, кто им владеет?
— Озеро видел, но кто им владеет,-- не знаю.
— Владелец — я. Ты ищешь под денежный залог место,
которое могло бы тебя прокормить,-- что думаешь ты о должности
хранителя озера?
Наконец оно прозвучало — единственное слово, которого
добивался Ходжа Насреддин! "Хранитель озера",-- громом отдалось
в ушах Сафара, "Хранитель озера",-- повторила горлинка под
крышей, "Хранитель озера",-- ответил ей перепел из клетки,
"Хранитель озера",-- зашипел, заворчал кумган, окутываясь
паром, "Хранитель озера",-- подхватил ветер, "Хранитель
озера",-- зашелестели деревья...
Через десять минут все жители селения, от мала до велика,
узнали новость; "Хранитель озера",-- слышалось повсюду: в
полях, в маленьких, чисто прибранных двориках; об этом говорили
мужчины, толковали женщины, щебетали ребятишки.
Когда Агабек и Ходжа Насреддин направились из чайханы к
озеру, все встречные отвешивали им подобострастные поклоны и с
пугливым любопытством оглядывали нового хранителя,-- а он,
суровый, надменный, даже не замечал этих поклонов.
Старый Сафар после их отбытия не долго оставался один в
своей чайхане,-- отовсюду понабежали чорак-цы и сразу погребли
старика под множеством вопросов: о чем толковал Агабек с новым
хранителем, как они договаривались, какую плату будет получать
хранитель? Помост чайханы трещал, чайники, подвешенные над
очагом, качались и звенели, с потолка сыпался мелкий мусор.
— Вы сейчас развалите мне всю чайхану! — кричал Сафар.--
Пусть лишние сойдут с помоста на землю! Пусть они сойдут, иначе
я не буду рассказывать!
Лишние сошли на землю, уступив помост десятку наиболее
почитаемых стариков. Сафар начал рассказывать. Нет надобности
повторять его рассказ о событиях, нам уже известных.
Закончил он зловещими словами:
— Мы не знали до сих пор, куда нам деваться от одного,--
что же нас ожидает теперь, когда их — двое!
Ответом ему было молчание, тяжкие вздохи. Перед всеми
собравшимися возник неясный, но грозный призрак близких
неотвратимых бедствий.
А Сафар, опустив седую голову, сам больно и громко
услаждаясь своими страхами, пророчествовал:
— Большие скоро начнутся дела — очень большие! Не к
добру все это... ох, не к добру!
И, словно приглушенным эхом, кто-то ему отозвался:
— Не к добру!..
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ
Агабек привел Ходжу Насреддина к отводному арыку; здесь
был устроен большой деревянный лоток со ставнем, запиравшим
воду.
— Смотри! — сказал Агабек, указывая на потемневший от
времени, поросший мхом ставень, плотно сидевший между двух
карагачевых столбов с продольными пазами для движения ставня
вверх и вниз.-- Ты будешь охранять это и никогда никому не
откроешь без моего ведома.
Над лотком был укреплен подъемный ворот с ржавой цепью;
ниже, продетый в толстые кольца, висел огромный медный замок;
над ним через щель просачивалась тонкая светлая струйка и
торопливыми каплями скатывалась по мшистым доскам. "Ставень
слез",-- подумал Ходжа Насреддин, обратившись мыслями к
несчастным чоракцам.
— Никому не верить в долг, и даже на полтань-га! --
наставлял нового хранителя Агабек.-- Вот ключ от замка, никогда
не держи его на виду: какой-нибудь хитрец может запомнить
вырезы в бородке и сделает второй ключ.
Ходжа Насреддин опустил ключ в карман, затем передал
Агабеку выигранный кошелек:
— Пусть это будет моим залогом. Неподалеку на бугре
стояла глиняная мазанка, обращенная дверью к озеру.
— Жить будешь там,-- сказал Агабек.-- Каждую ночь ты
должен подойти к ставню и удостовериться, что замок цел. Понял,
запомнил?
— Понял и запомнил, хозяин.
Этим завершилось его вступление в должность хранителя
озера.
Агабек направился домой, унося в бороде ухмылку, а в поясе
— кошелек, радуясь, что успел так ловко ухватить за самый
кончик хвоста свои семьсот пятьдесят таньга. "Пройдет месяца
полтора-два, и под каким-нибудь предлогом я выгоню его, оставив
залог в свою пользу,-- ибо зачем нужен мне хранитель, если до
сих пор я прекрасно обходился без него с помощью такого
надежного, такого прочного замка? — размышлял Агабек.-- Свои
деньги я вернул, а это — самое главное! "
Деньги-то он вернул, спора нет,-- но что потерял на этом,
даже и помыслить не мог!
К вечеру Ходжа Насреддин перебрался в мазанку на бугре.
Одну половину мазанки, посветлее, предназначил он для себя:
поставил в углу топчан, починил развалившийся очаг; вторую,
темную,-- отгородил тополевыми жердями для ишака.
— По сердцу ли тебе новое обиталище? — спросил он,
насыпая ячменя в ишачью кормушку.-- Вот занятный вопрос: как
теперь понимать наше с тобой соседство под одной кровлей,-- то
ли я перехожу в ишачье состояние, то ли ты намерен прикинуться
человеком?
Неспроста сказал он эти слова: за ними скрывался тайный
смысл, ожидавший претворения в дело. Но когда и как — Ходжа
Насреддин еще не знал.
Томительно долго таял этот вечер, задумчивый и кроткий --
один из тех, что примиряют землю и небо, наполняя мир тихим
светом. Ходжа Насреддин сидел на камне, у порога своей мазанки,
устремив взгляд на озеро, уже уходившее в блеклую синеву
сумерек. Когда из глубины раздумий Ходжа Насреддин поднялся
опять на поверхность — вокруг была ночь; посвежело, потянуло
росистыми запахами, пришло время сна,-- он потянулся, зевнул,
направился в мазанку. За углом что-то зашумело, и донесся тихий
голос:
— Это я — Сайд.
В темноте неясно обрисовалась фигура юноши.
— Зачем ты здесь? — удивился Ходжа Насреддин.
— Я слышал от людей, будто ты принял должность хранителя
озера, вот и пришел узнать — правда ли?
— Да, принял. Ты как будто бы встревожен этим, ^но
почему?
Юноша замялся:
— Теперь... когда эта должность... захочешь ли ты
вспомнить?..
— О тебе и о твоей несравненной Зульфие? — перехватил
его слова Ходжа Насреддин.-- О неразумный юноша, не имеющий
силы довериться другу,-- откуда эти сомнения? Уметь доверять --
это величайшая из наук, потребных нам в жизни; судьба подобна
благородной арабской кобылице: она не терпит трусливого
всадника, но мужественному покоряется. Ты понял?
— Понял, прости меня.
— Не ищи встреч со мной. Не ходи ко мне, пока не позову.
Никто не должен видеть нас вместе: не порти мне игры. Я сказал,
а ты слышал,-- иди!
И опять — уснувший сад, серебристый туман, рокот соловья,
тонкий звон ящерицы и прерывистый шепот у водоема, в тени:
— Я видела его вчера в щель нашей калитки: он шел вместе
с Агабеком из чайханы. Он был так суров и надменен. И я
подумала об его обещании помочь нам...
— О Зульфия, почему ты в своей груди не имеешь силы
довериться другу? Умей доверять: это величайшая из наук,
потребных нам в жизни! Разве не знаешь ты, что судьба подобна
благородной арабской кобылице: трусливого всадника она
сбрасывает на землю, мужественному покоряется!
— Как умно и красиво ты говоришь. Сайд,-- сам наш старый
мулла не сказал бы лучше!
— Нужно всегда помнить, Зульфия, что за холодной зимой
приходит солнечная весна, только этот закон и следует помнить;
что же касается обратного — то лучше его позабыть.
— Это стихи. Сайд,-- ты сложил их сам, для меня? Соловей
прервал свою песню, звонкая ящерица уснула, забравшись в дупло;
звезды заметно передвинулись в небе, водоем затянулся паром,--
ночь уходила на запад.
Через два дня новый хранитель озера появился у чайханы.
Он появился после полудня, когда Агабек, сыгравший с
чайханщиком свою ежедневную партию в шахматы, уже удалился и
чоракцы наслаждались отдыхом беспрепятственно.
Не отвечая на обращенные к нему приветствия, хранитель
озера подошел к лепешечнику, тот засуетился, прихорашивая свой
товар, выкладывая наверх лепешки поболее и порумянее. Хранитель
купил — но купил не одну, не две, не три лепешки, а всю
корзину целиком!
Точно так же он купил у продавца абрикосов сразу всю
корзину,-- затем удалился со своими покупками.
В чайхане, понятное дело, начались разговоры. Зачем он
покупает сразу так много? Лепешки зачерствеют, абрикосы
завянут... Может быть, он очень ленив ходить и теперь надолго
засядет в своей хибарке?
Но то же самое повторилось и на следующий день:
в полуденный час хранитель озера с двумя пустыми корзинами
...Закладка в соц.сетях
