Жанр: История
Ходжа Насреддин 1-2. Возмутитель спокойствия. Очарованный принц.
... мудрости Молчащих и
Постигающих); озером от его имени управлял один приезжий
человек, убеленный сединами, отдававший все время лежанию в
чайхане и сокрушенным разговорам о несовершенствах мира. Плату
за поливы он взимал очень скромную, самым бедным отпускал воду
в долг, говоря: "Смотри не забудь!" — своей же собственной
памяти такими суетными мелочами не перегружал, записей не вел и
осенью, по сборе урожая, довольствовался тем, что ему принесут,
вполне полагаясь в этом на совесть самих должников. В Наманган,
своему хозяину, он посылал в иной год три сотни таньга, в иной
— меньше, а то и вовсе ничего не посылал, издержав деньги
частью на себя, частью на разных вдов, сирот и обездоленных,
вечно осаждавших его. Справедливости ради заметим, что все эти
пожертвования он делал от лица хозяина и для благодарственных
молитв неизменно указывал его имя, а не свое. Наманганский
богач, получив из Чорака письмо с приложением каких-нибудь
жалких трехсот таньга и длинного списка облагодетельствованных,
молящихся за него, смеясь, восклицал перед своими друзьями:
"Поистине, мой озерный управитель предполагает меня каким-то
неслыханным грешником,-- иначе зачем бы ему проявлять столько
неусыпных забот о спасении моей души!"
Так и шла жизнь чоракцев, вдали от всяких бурь и тревог,
словно катилась по гладкой дороге, без ухабов и тряски; год
уходил за годом, как легкие тучки за снеговой хребет, шумели
свадьбы, рождались дети, переселялись на кладбище старики, а их
почетные места в чайхане занимали другие, с такими же длинными
бородами, побелевшими неизвестно когда, незаметно для их
обладателей. В тихой однообразной жизни всегда так бывает:
каждый отдельный день бесконечно долог, но месяцы и годы мчатся
с непостижимой быстротой, словно проваливаются: не успеешь
оглянуться — минул уже год. Не успеешь собраться спилить
наконец какой-нибудь намозоливший глаза старый высохший тополь
— прошло три года, и тополь, смотришь, рухнул сам от ветра,
обвалив еще забор, который надо теперь чинить — дело тоже не
быстрое, требующее долгих месяцев. А в бороде и на висках между
тем все прибавляется и прибавляется серебра, и кладбищенский
сторож стал отменно вежлив при встречах и уже не раз стороной
заводил разговор о том, что есть у него на кладбище отличное
местечко, впору хоть бы и самому волостному управителю,-- и
следовало бы заблаговременно пересадить на это местечко молодой
чинар, чтобы успел он обжиться на кладбище и укрепить свои
корни в земле.
Казалось, темные силы зла забыли дорогу в Чорак;
ничто не нарушало благоденственной жизни селения. Лощина
укрывала его от ветров, опустошительные наводнения, порожденные
горными ливнями, не повреждали полей, падеж скота проходил
стороной, саранча если и проносилась, то высоко, в другие
места. Пламенели пышные, во все небо, закаты — и угасали,
оставив по себе розовый тихий свет на снеговых вершинах; в
мирную вечернюю тишину, в простор туманных полей и влажных
садов, далеко летел с минарета призыв муэдзина, всегда один и
тот же, всегда печальный и возвышенно-сладостный. И наступала
ночь с ее голубым сиянием, полная самозабвенного рокота
соловьев и вздохов ночного ветра, которому вторили своими
вздохами влюбленные в уснувших садах.
Но правдивы, хотя и горестны сердцу, слова
многострадального скитальца Шехида из Балха: "Лето сменяется
осенью, светлый день — темной ночью, и возлежащего на ложе
благополучия ожидает пропасть беды". Пришла беда и в Чорак; она
пришла в образе Агабека — нового хозяина озера.
В тот самый безмятежный полдень, когда Ходжа Насреддин и
одноглазый вор отдыхали у родника, любуясь сверху мирной
красотой чоракских садов,-- в селении происходила небывалая
смута. Все мужчины собрались в чайхану, женщины шумели во
дворах.
Сегодня утром Агабек назвал цену второго весеннего полива;
на этот раз он хотел не денег: он задумал жениться и потребовал
себе в жены черноглазую маленькую Зульфию, дочку всеми
уважаемого престарелого землевладельца Мамеда-Али. Пораженные
таким требованием, чоракские старики отказали Агабеку;
он усмехнулся,-- в таком случае пусть платят деньгами,
четыре тысячи таньга.
Четыре тысячи! Во всем Чораке, у всех жителей совместно,
никогда не бывало таких денег! Старики полдня выстояли перед
Агабеком; они были такими жалкими, придавленными: старые,
домотканые халаты, грубые порыжевшие сапоги, белые бороды на
темных морщинистых лицах, согбенные спины, заскорузлые руки,
сложенные в знак почтения на животах... Агабек остался
непреклонен: или Зульфия, или четыре тысячи.
С этой вестью и вернулись старики в чайхану.
Какая поднялась буря негодования, гнева! Словно
раскаленным ветром опахнуло чоракцев: кулаки сжались, лица
потемнели, глаза зажглись зловещим огнем. Казалось — еще
минута, и они все поднимутся, возьмут вилы, топоры, мотыги,
пойдут приступом на ага-беково логово, разнесут и размечут его!
Но так не случилось. Буря прошумела, не причинив Агабеку
ни малейшего вреда. В жилах у каждого чоракца нашлась
трусливо-рассудительная капля, и она взяла верх. Одному она
говорила: "Но ведь это же не твою сестру требует Агабек!",
другому шептала:
"Слава аллаху, опасность не коснулась моей дочери!",
третьему советовала: "Береги свою собственную невесту и не
суйся в чужие дела". Гнев быстро иссяк, пламя в сердцах
погасло, кулаки разжались, плечи обвисли, спины согнулись. И
если бы Агабек появился сейчас вблизи чайханы — все
поклонились бы ему так же раболепно, как и вчера.
Мамед-Али, отец Зульфия, сидел на помосте чайханы, смотрел
в землю, сведя брови горестной чертой.
Все ждали его слова. В этом ожидании был уже и приговор:
отдать. Но все молчали: каждый хотел, чтобы это слово
прозвучало со стороны, а он бы только согласился, с поджиманием
губ и скорбными вздохами, как бы подчиняясь чужому решению,--
стародавний способ обманывать свою совесть. От Мамеда-Али
требовали жертвы, от него же требовали взять на себя и весь
грех. И деваться ему было некуда.
А в дальнем темном углу притаился Сайд — жених Зульфии;
он был совсем молод — в том возрасте, когда мужчины, даже и не
обделенные внутренней силой, еще не умеют отражать ударов
судьбы, если эти удары приходятся в сердце; он знал, что через
пять, десять, пятнадцать минут, но старый Мамед-Али все равно
произнесет роковое слово; этот юноша был не из тех, что
малодушно отворачиваются, когда жизнь показывает им клыки,
предпочитая быть сожранными со спины.
Молчание затягивалось. Юноша не выдержал, шагнул на свет
из темного угла:
— Ну что же вы молчите? Кто из вас первым припадет устами
к сапогам Агабека? — Он повернулся к Мамеду-Али: — А ты,
старик! Совсем недавно ты обещал, что встретишь меня в своем
доме, как сына,-- где твое обещание?
— Что делать, что делать. Сайд,-- прошептал Мамед-Али.--
Мы слабы, а он богат и могуч.
— Вы не слабы, вы трусливы! Трепетные зайцы — вот кто
вы!
В голосе его столько было сердечной муки, что Мамед-Али не
смог сохранить сухими своих глаз.
Но другие старики уязвились, обиделись.
— Вы слышите! — воскликнул кузнец Умар, сухой, высокий,
с желтым лицом и щетинистыми бровями.-- Вы слышите, как он
позорит нас! Ах ты безродный выкормыш!
Сайд был круглым сиротой, приемным сыном чо-ракского
чайханщика Сафара,-- об этом и напомнил ему кузнец.
— Спасибо, сынок, спасибо,-- подхватил коновал Ярмат,--
отблагодарил на славу!
— Так вот она, твоя благодарность за все добро, которое
мы тебе сделали, подобрав сиротой и вырастив в нашем селении!
— добавил шерстобит Алим.
Справедливости ради заметим, что подобрал Сайда чайханщик
Сафар, растил и кормил его тоже Сафар, а все остальные не имели
к этому делу никакого касательства и не поступились для бедного
сиротки ни единым ломаным грошем; когда же он вырос — все
поспешили объявить себя его спасителями и на этом основании
требовали благодарности. Он терпел и отмалчивался, проклиная в
душе свое униженное молчание.
Что он мог на'этот раз ответить старикам, какими доводами
поколебать их решение, когда речь шла для каждого о больших
убытках в хозяйстве, о продаже лошадей, овец и коров, если
Зульфия не войдет в дом Агабека.
Сайд махнул рукой и, ни на кого не глядя, молча вышел из
чайханы через маленькую заднюю дверь в переулок.
Здесь он был один; жестко поблескивала под солнцем
каменистая дорога, по которой в ногах у Сайда катилась, как
шерстяной мальчишеский мяч, его короткая полуденная тень;
безотзывно молчали глухие заборы и стены; Сайд прерывисто
вздохнул, стиснул зубы и засмеялся особенным странным смехом --
тихим, но таким леденящим, что всякий услышавший побледнел бы и
сотворил молитву.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ
Тем временем Ходжа Насреддин миновал на своем ишаке
чоракские сады и въехал в селение. Он въехал не большой
дорогой, а каким-то боковым переулком — так подсказала ему
узенькая, бежавшая садами тропинка, на которую он повернул, ища
в тени укрытия от зноя. Разве мог он подумать, что неведомо для
себя избирает как раз тот единственный путь, которым и должно
въехать ему в Чорак, чтобы вовремя предотвратить некое страшное
дело и обрести неожиданную встречу, важную для всего
дальнейшего.
Проезжая мимо полуразрушенного забора, он увидел в его
проломе глубину маленького одичавшего садика. Рядом со старым
пнем стоял на коленях какой-то прекрасный юноша, обнаженный до
пояса, и вслух молился. А за его спиной торчал укрепленный в
трещине пня, острием вверх, длинный пастушеский нож. Солнечные
лучи дробились о широкое лезвие, разбрызгиваясь слепящими
искорками.
— О всемогущий всемилостивейший аллах, ниспошли мне,
ничтожному, прощение за эту самовольную смерть! — говорил
юноша.-- Пусть я буду прахом твоего покрывала в раю. Остаться
на земле? Но слишком велико мое горе и необъятно страдание. О
мой небесный отец, не наказывай меня слишком строго:
никогда я не был избалован радостями, а теперь отнимают
единственную и последнюю!
Сообразив, что здесь происходит. Ходжа Насреддин придержал
ишака, спешился, неслышно подкрался к юноше, вытащил из трещины
в пне крепко вколоченный нож, бросил его в траву, а сам уселся
на пень в ожидании.
Юноша окончил молитву, поднялся с колен, зажмурился,
глубоко захватил воздуха, словно собираясь нырнуть, и, взмахнув
руками, упал ничком, пзудью прямо на пень.
Он рассчитал верно: если бы не Ходжа Насреддин,--
смертоносное лезвие вонзилось бы ему как раз в сердце.
Но угодил он головою Ходже Насреддину в живот — и замер,
полагая себя уже конченным; руки его повисли, пальцы коснулись
земли. Прошла минута, вторая...
— И долго ты думаешь так лежать? — осведомился Ходжа
Насреддин.
Звук человеческого голоса изумил юношу: он приготовился
отныне слышать только ангельские голоса. Он встрепенулся,
взглянул; его изумление усугубилось при виде склонившегося к
нему лица, вовсе уж непохожего на ангельское,-- загорелого,
запыленного, с черной бородкой и веселыми ясными глазами.
— Где я и кто ты? — слабым голосом спросил юноша.
— Где ты? На том свете, конечно, куда и стремился. А я --
главный загробный палач, которому во власть передаются все
подобные тебе молодые безумцы для расправы над ними.
Юноша уже все понял; вместо благодарности Ходжа Насреддин
услышал горькие упреки:
— Зачем, зачем ты спас меня от смерти! Для меня нет места
на земле, нет ни одной, самой жалкой крупинки счастья — только
беды, только страдания, только утраты!
— Откуда ты знаешь, что в будущем приготовила тебе земля?
— остановил его Ходжа Насреддин.-- Мне вот уже сорок пять лет,
а я и то ничего ровным счетом не знаю. А в твои годы обращаться
к жизни с упреками — это уж чистое кощунство! Что случилось,
расскажи; быть может, я сумею помочь тебе?
— Мне никто не поможет.
— Неправда; человеку, пока он жив, всегда можно помочь.
Доверься мне, расскажи.
— Разве ты Гарун-аль-Рашид, разве ты подаришь мне четыре
тысячи таньга, без которых я не могу спасти своего счастья?
— Ты проигрался в кости?
— Не усугубляй моих страданий своими насмешками, о
чужеземец!
— Я насмехаюсь? О нет, мне приходилось смеяться над
собственным горем, но над чужим — никогда!
— Я люблю одну девушку...
— Понял, понял, все понял! Она из богатого дома, ее
жестокий отец требует с тебя выкуп.
— Ее отец ничего не требует с меня и всей душой желает
нашего совместного счастья. Но в это дело вмешался Агабек,
хозяин озера.
— Вмешался Агабек! — воскликнул Ходжа Насреддин громовым
голосом, заставившим юношу вздрогнуть.-- Вмешался Агабек,
говоришь ты! Возблагодари же, юноша, аллаха за нашу встречу,
спасительную для тебя. Рассказывай!
Он был охвачен боевым порывом, жаждой битвы;
еще ни разу не видев Агабека, он уже загорелся гневной
радостью при одном его имени! И с восторгом почувствовал свои
сорок пять лет не более как словом, а серебряные нити в бороде
и на висках — лишь призраком.
Выслушав рассказ Сайда о событиях, уже известных нам.
Ходжа Насреддин нетерпеливо спросил:
— Сколько дней осталось до полива?
— Десять дней.
— Время не упущено. Успокойся, твоя несравненпая девушка
не достанется Агабеку. Вмешался он в это дело — вмешаюсь и я!
Сайд все больше и больше дивился странному чужеземцу и в
то же время не мог не верить ему:
— Прости меня за мои докучливые сомнения, но ведь за этим
поливом будет следующий и снова следующий. И Агабек опять
потребует или мою невесту, или четыре тысячи, а может быть,
даже и больше.
— Не думаешь ли ты, что я приехал сюда к вам, чтобы
платить вашему Агабеку за каждый полив по четыре тысячи, а
может быть, даже и больше? Нет, я приехал, имея другие цели,
совсем другие, как раз обратные. Это все — в будущем, а пока
что давай уговоримся. Первое условие: ты никому не скажешь о
нашей встрече, о нашем разговоре. Впрочем, своей несравнимой,
ослепительной Саадат или Фатиме — не знаю, как ее зовут...
— Зульфия,-- прошептал юноша.
— Своей прекрасной Зульфие ты все равно скажешь;
предупреди, что дело нешуточное, пусть она прикусит свой язычок
— розовый и достаточно длинный, как я заранее уверен. Второе
условие...
Но здесь за спиной Сайда, в проломе забора, он увидел
своего одноглазого спутника, подающего ему руками тайные знаки.
— Второе условие доскажу потом, а сейчас — сиди и не
оборачивайся.
^ Юноша исполнил приказание в точности: ни разу не
обернулся, хотя любопытство грызло его нестерпимо. "О чем и с
кем сговаривается этот таинственный чужеземец?" — думал он,
объятый внутренним трепетом, состоявшим из надежд и сомнений,
страха и радости,-- но как ни прислушивался к невнятно гудевшим
за его спиной голосам — слов разобрать не мог.
А сговаривались Ходжа Насреддин с одноглазым вором о
деньгах, надобность в которых возникла так неожиданно.
— Четыре тысячи! — воскликнул вор.-- Да в этих горах
негде достать и сорока таньга, если даже обшарить их все, от
подножий до самых вершин!
— Тебе придется вернуться в Коканд.
— Милостивый аллах!
— Ты раздобудешь в Коканде нужные четыре тысячи и
принесешь сюда. На дорогу в оба конца потребуется шесть дней, в
Коканде — три дня; итак, на девятый день, считая от
сегодняшнего, ты должен быть здесь.
— Считая от сегодняшнего? Значит, я должен пускаться в
обратный путь сразу же, не дав себе ни одного часа отдыха!
— Да, сразу же, с этого места.
— О пророк Магомет! И еще: ведь если я добуду эти деньги
привычным для меня способом — я опять собьюсь с добродетельной
и благочестивой стези.
— Сделай так, чтобы деньги, добытые тобою, были
праведными деньгами.
— Праведные деньги? Четыре тысячи!.. О Кааба, о Мекка, о
прибежище веры! Я даже не знаю, как они выглядят, праведные
деньги,-- милостыню, что ли, должен я собирать у какой-нибудь
мечети?..
— Я сказал, а ты слышал. Подвиг во славу милосердного
Турахона ожидает тебя в Коканде. Счастливого пути!
— Счастливого отдыха,-- с унынием ответил одноглазый, уже
предвкушавший прохладу чайханы и степенные беседы с Ходжой
Насреддином о добродетели; повернулся и зашагал обратно по
дороге.
Он был очень раздосадован, сердился, но мысль не
возвращаться больше в Чорак, обмануть Ходжу На-среддина даже не
пришла ему в голову; бесконечно грешный по мелочам, он в
больших делах заслуживал доверия — не в пример иным
беспорочным, что навязываются людям в друзья, а потом из
низменной трусости предают их первому, кто догадается
прикрикнуть построже.
Ходжа Насреддин вернулся к Сайду:
— Выслушай мое второе условие: ты никогда не будешь
допытываться — кто я, зачем к вам приехал, что делал в прошлом
и что намереваюсь делать в будущем.
Юноша прикусил язык: этот странный чужеземец в точности
угадал все вопросы, которые уже готовы были на комариных
крылышках любопытства вылететь из его рта.
— Сейчас я поеду в чайхану,-- заключил Ходжа Насреддин.--
Вечером, на свободе, поговорим еще. Спрячь куда-нибудь подальше
этот нож, выброси отчаяние из сердца и помни: в твои годы еще
ничего не теряют, а только находят, идя по земле.
Они расстались. Юноша проводил своего спасителя долгим
затуманенным взглядом, присел на пень и задумался. Лучи низкого
солнца сбоку освещали его лицо с высоким чистым лбом, прямым
носом, твердой линией губ и подбородка; он тихо улыбался своим
мыслям: отчаяние покинуло его душу, он принадлежал жизни, на
его пылком сердце запечатлелся — и теперь уже навсегда --
благородный чекан Ходжи Насред-дина.
Ночью, в маленькой чайхане, у погасавшего очага они
продолжали беседу. Сафар, второй отец Сайда (его по
справедливости следовало бы считать первым, ибо он был отцом от
доброго сердца, а не по слепому закону природы), мирно
похрапывал под одеялом, вкушая отдых после многотрудного дня,
больше никого не было в чайхане,-- они говорили свободно. В
глубине очага еще дышал живой, переливающийся, весь в летучих
искорках, золотистый жар, а по краям угли уже затянулись пеплом
и тихо звенели, остывая. Только что взошла поздняя луна, вслед
за нею прилетел ветер, по стройному тополю от низа к вершине
поднялась мерцающая тускло-серебряная струя. На далеком холме
светился одинокий пастуший костер и дрожал большой красной
искрой — как упавшая звезда, дотлевающая на земле.
— Потерявший мужество — теряет жизнь. Надо верить, о
юноша, в свою удачу. Покойный Ходжа Насреддин часто
говаривал...
— Разве он умер?
— Увы, умер. То ли багдадский калиф содрал с него кожу,
то ли бухарский эмир утопил его,-- так я слышал в Коканде.
— Но может быть, это еще и неправда?
— Как знать,-- может быть, и неправда... Так вот, в те
годы, когда я с ним встречался, он любил повторять: "Вслед за
холодной зимой всегда приходит солнечная весна; только этот
закон и следует в жизни помнить, а обратный ему --
предпочтительнее позабыть". Однако я трачу, кажется, все свои
наставления впустую? — Ходжа Насреддин проницательно посмотрел
на Сайда.-- Ты вертишься, как будто тебя подкалывают шилом
снизу! Но сейчас глубокая ночь, куда ты спешишь?
Ответный шепот был таким тихим, что Ходжа Насреддин смог
уловить, угадав по губам, только одно слово: Зульфия.
— Прости меня, о благородный юноша! — воскликнул он.--
Действительно, я и постарел и поглупел, что привязываюсь к тебе
со своею дурацкой мудростью. Зульфия — вот наивысшая
мудрость,-- иди же скорее! Поверь мне: все ученые книги мира не
стоят одного-единственного словечка из тех, что услышишь ты
сегодня в лунном саду!
Каждому возрасту соответствует своя мудрость, для сорока
пяти лет она заключается, между прочим, в том, чтобы не
ложиться спать с пустым желудком. Проводив Сайда, Ходжа
Насреддин наскоро поужинал сухим сыром и черствой лепешкой из
своих дорожных запасов и начал устраиваться на ночь. Уже
засыпая, он еще раз подумал об этих влюбленных и от всего
сердца пожелал им счастливого свидания в саду.
— Бежим, Сайд! Отец сказал, что отдаст меня Агабеку.
— Успокойся, он не отдаст тебя, моя ласточка!
— Бежим, бежим! Куда-нибудь в горы, к цыганам или
киргизам. На дорогу я приготовила узелок — лепешки, сыр и
сушеную дыню.
— Подожди, может быть, нам и не придется бежать.
— О Сайд, неужели они и тебя сумели уговорить, как
уговорили отца?
— Не плачь, я никому не собираюсь тебя отдавать;
послушай — у нас появился друг и защитник.
— Друг и защитник? У нас?.. Кто?
— Я не могу сказать тебе — кто, да, по правде, и сам не
знаю его имени. Знаю только, что он спасет нас!
— Когда ты встретил его?
— Сегодня.
— И уже успел ему поверить?
— О Зульфия, если бы ты видела его взгляд, слышала голос,
и ты бы поверила! От него исходит могучая сила, укрепляющая
сердца.
Звенели ночные ящерицы, звенели серебряные монетки на шее
Зульфии, что-то еще звенело,-- вся ночь была полна неясных
затаенных звуков. И Зульфии не хотелось утра: пусть бы навсегда
оставалась земля в этой пахучей, истомной, голубоватой мгле. Но
уже начиналось на востоке первое робкое пробуждение света, и
горы смутно выступили из темноты своими вершинами: близился
день.
Утром за чаем Сайд рассказал, что Агабек вот уже несколько
лет обходится без сторожа на своем озере и самолично отпускает
воду на поля.
— Вначале он оставил на службе того же доброго старика,
что раньше управлял озером от наманган-ского хозяина. Ты сам
понимаешь, что вместе они пробыли недолго: старик отпустил
кому-то бесплатно воду, Агабек пронюхал и выгнал его. С тех пор
этот добрый старик в наших местах не появлялся; должно быть, он
уже в могиле — мир праху его, да успокоит его всевышний в
своих блаженных садах!
— Он живехонек! — отозвался Ходжа Насреддин.--
Живехонек, как мы с тобой, он стал теперь чудотворцем: от скуки
творит разные мелкие чудеса. Но почему Агабек не поставил
сторожем кого-нибудь другого?
— Здешним людям он не доверяет, а чужеземные — редки у
нас, только проездом.
— Посещает ли он эту чайхану?
— В полдень придет обязательно — выпить чаю и сыграть в
шахматы с моим приемным отцом. Он любит шахматы, но, кроме
отца, ему нет в нашем селении пары.
— Теперь есть.
— Ты играешь в шахматы?
— Играю в шахматы и еще в другие забавные игры; вот,
например, игра — "Паук и Шершень".
— Никогда не слышал.
— Услышишь, увидишь.
Начиналась дневная жара, прямые лучи солнца падали с неба
отвесно, как бы вонзаясь в землю. О работе на полях, у
гончарных печей, в дымных кузницах нечего было и думать.
Чоракцы — и земледельцы, и ремесленники — потянулись со всех
концов в чайхану. Они входили, здоровались с хозяином --
Сафаром, затем обращали приветствия к Ходже На-среддину. "Мир
вам, почтенные труженики,-- отвечал Ходжа Насреддин,-- да
благословит аллах ваш заслуженный отдых! " К этому он добавлял
что-нибудь каждому отдельно: земледельцу — пожелание хорошего
урожая, гончару — красивого и ровного обжига, мельнику --
умягчения помола, пастуху — обильного приплода в стадах. С
первой минуты — по рукам, по загару, пятнам на халате — он
угадывал, откуда пришел человек в чайхану: с поля, от гончарной
печи, из кузницы или от кожемятного корыта.
Сайд ушел по своим делам. Гостям прислуживал Сафар --
маленький сухой старик, одетый очень бедно, ибо его доход от
чайханы не превышал в день двух, редко — трех таньга.
Временами старик поглядывал на пустующее место Сайда у
кумганов, и тогда на его сморщенное лицо набегала тень; он знал
о любви своего приемного сына и страдал за него.
Подавая чайник Ходже Насреддину, Сафар тихонько сказал:
— Зачем, о путник, ты внушаешь моему Сайду несбыточные
мечтания7 Лучше бы ты указал ему способ, которым можно вырвать
из молодого сердца любовь.
— А зачем ее вырывать9 — удивился Ходжа На-среддин.--
Пусть себе растет и приносит плоды.
— Но если они горьки и таят в себе нестерпимую скорбь9
— Только у неумелых садовников, почтенный старец,--
только у них!..
Сафар хотел что-то возразить, но вдруг сорвался с места,
забегал, засуетился, хватая то веник, то полотенце, то
шахматную доску.
Гости поднимались, расходились, поглядывая на дорогу.
Взглянул на дорогу и Ходжа Насреддин, и сердце в нем
вспыхнуло: к чайхане, предшествуемый своим животом, шел Агабек.
Последнего медлительного гостя Сафар выпроводил в заднюю
дверь. Чайник Ходжи Насреддина перенес в дальний угол: путник,
идти ему некуда, пусть ос тается.
Агабек вошел и сразу как будто наполнил всю чайхану своей
тушей. Он вошел как повелитель, едва ответив Сафару на
подобострастный поклон, а Ходжу Насреддина вовсе даже и не
заметил. Походка и осанка Агабека, маленькие угрюмо-тусклые
глаза, глубоко сидевшие под низким мясистым лбом и таившие в
себе темные мрачные чувства, тяжелая черная борода, перстень с
печатью на пальце — все это подсказало Ходже Насреддину вывод:
"В прошлом начальник, не из высших, но и не из мелких... Имел
свою печать — либо судья, либо податной управител
...Поділитися у соцмережах
