Жанр: История
Рюриковичи 2. Святослав
...и и хор покинули светлицу, -
встань, негоже кесарю стоять на коленях здесь, перед священниками, монахами и
передо мною, твоим болярином.
Не поднимая глаз, кесарь Петр медленно встал в ожидании, что еще скажет
Сурсувул.
- Болгария гибнет, - продолжал главный болярин. - И ты в этом повинен...
- В чем я повинен? - уныло спросил кесарь.
- Во всем, - коротко ответил Сурсувул. - Не будем сейчас об этом говорить. Но в
эту ночь, в этот час, еще можно спасти Болгарию. Пойдем'в твою опочивальню. Иди
же, дай мне руку...
И, взяв кесаря Петра под руку, болярин отвел его в опочивальню.
- А теперь, - сказал он, - я налью тебе чару, из которой пил каган Симеон, и ты
должен будешь выпить ее до дна, каким бы горьким ни показалось тебе это вино...
Торопливо он взял с полки чару, которую каган Крум велел сделать из черепа
императора Никифора I, и налил в нее из корчаги красного вина.
- Пей! - сказал он властно.
- Почему я должен пить?
- Ты должен выпить, чтобы ненавидеть, как прежде, императоров Византии, чтобы
подать руку русам и их князю Святославу.
- Руку Святославу? Идти на Византию?
- Да, идти на императора Никифора вместе с князем Святославом. Пей это вино либо
умри, кесарь!...
Кесарь вяло принял чару, подержал ее какой-то миг перед собой и вдруг выпустил
из руки...
Час спустя боляре, как им было приказано, собрались в одной из палат
Преславского дворца. Не зная, что происходит в этот час в покоях, они теснились
в углу палаты, ведя между собой тихую беседу.
Наконец двери покоев распахнулись, оттуда вышли и стали с копьями в руках
закованные в броню вой. Боляре вздрогнули, умолкли и замерли на месте.
Из покоев кесаря вышел болярин Сурсувул. Тяжело ступая, он прошел вперед и
остановился подле трона кесарей.
- Боляре! - Голос его прозвучал как удар по билу среди темной ночи. - Кесарь
Болгарии Петр, сын Симеона, только что скончался в своей опочивальне. Умирая, он
выпил из чары кагана Симеона и завещал нам...
Но болярин Сурсувул не закончил свою речь - внезапно у дверей палаты послышались
шаги, шум, лязг оружия. Несколько человек быстро вошли в палату, за ними
следовали закованные в броню вой.
Впереди прибывших шел кесаревич Борис.
- Где отец? - спросил он у болярина Сурсувула.
- Кесарь Петр почил...
Кесаревич Борис взошел на помост и остановился у трона.
- Вечная память кесарю, - начал он. - Жаль, что мне не удалось прийти из
Константинополя с большой дружиной, еще более сожалею, что сюда еще не подошел с
многочисленным своим войском император Никифор. Но он скоро будет здесь...
Болярин Сурсувул только теперь, казалось, понял, что произошло, но делать чтолибо
было уже поздно, поздно было бороться с кесаревичем и императором Византии.
Они еще раз победили болгар.
А в палате уже гремело:
- Да здравствует кесарь Борис! Многая лета кесарю Борису!...
ГЛАВА ПЯТАЯ
Паракимомен Василий внезапно, к удивлению всех, захворал. Конечно, все - и
божественный император и простые смертные люди - время от времени болеют,
лечатся, выздоравливают и снова заболевают. Но паракимомен болеть не имеет права
- ведь он сопровождает императора, когда тот здоров, и не отходит от его
постели, когда император болен.
И все- таки паракимомен Василий захворал. Несколько дней он жаловался всем в
Букулеоне, что нездоров, -и в самом деле у него лихорадочно, особенно под вечер,
блестели глаза. Когда он подавал императору, у него дрожали руки, говорил он
задыхаясь, его сухой кашель слышался по ночам в покоях Буколео-на. Наконец
болезнь свалила его с ног, и несколько рабов отнесли паракимомена на носилках в
собственный дом, стоявший на развалинах Акрополя, над Золотым Рогом.
Императора Никифора это выводило из себя. Мысленно он ругал и проклинал
паракимомена, который ему сейчас был нужен, как никогда. Часто посылал к нему
этериотов во главе с начальником Львом Валентом, расспрашивал их о здоровье
больного, советовал обратиться к врачам-болгарам, которые понимали в травах,
самолично послал к Василию египетского врача Унера, который с успехом лечил
константинопольских патрикиев и их жен крокодильей печенью и змеиным ядом. Но
паракимомену ничто не помогало.
Император много пил вина и мало ел, в долгие осенние ночи его мучила бессонница.
Едва успев лечь в постель, он вскакивал от подозрительного шума за окном, шагов
в покоях или в самой опочивальне... Тогда император звал великого папиго Михаила
или начальника этерии Льва Валента и спрашивал их, спокойно ли во дворце и в
заливе, а сам глядел на лики прежних императоров, подал на колени перед иконами
и молился, молился...
Конечно, продолжаться так без конца не могло; великий папия Буколеона Михаил
забирал все в свои руки, этому потворствовал и сам император: ему казалось, что
Михаил всецело ему предан, он, как тень, следовал за императором, не смыкал ни
на минуту по ночам глаз, по первому зову являлся на пороге.
Не забывала своего возлюбленного императора и Феофано. Она понимала, что теперь
нужна ему больше, чем когда-либо, и проводила с ним долгие вечера, а часто и
ночи, заставляя его молиться не деревянным образам, а ее живому, горячему телу.
Однако на этом не закончились беды императора Никифо-ра. В зти же дни умер его
отец Вард Фока.
Смерть его не явилась неожиданностью. Вард Фока прожил на земле почти сто лет,
он долго хворал, и пора ему давно было переселиться в иной мир. Но император
Никифор тяжело переживал утрату и очень печалился, когда пришлось хоронить отца.
Император шел за гробом, под охраной этерии, через весь Константинополь на
кладбище за Софийскую пристань. Рядом шагал его брат Лев Фока, торговавший
хлебом, и несколько его племянников...
Вечером накануне десятого декабря император повелел править в Софии службу.
Служило множество священников и диаконов, в алтаре на почетном своем троне сидел
патриарх Полиевкт, старый, немощный, глухой, - его всегда приводили в собор,
когда там молился император.
Никифор, как обычно, стоял в паракиптике и видел сквозь щелку занавесей залитый
огнями собор, тысячи людей и сверкающие ризы священнослужителей.
И вдруг случилось то же самое, что было с ним недавно, -сквозь щель к нему
протянулась чья-то рука, в стиснутых пальцах он увидел бумажку.
Император Никифор схватил бумажку и сразу же широко раздвинул занавеси, но
увидел лишь несколько священников в сверкающих ризах. Помахивая кадилами, они
пели величальную молитву.
Задернув занавеси, император, казалось, окаменел. Он стоял и думал: что это было
- сон, видение? Но это был не сон, не видение - в стиснутых пальцах правой руки
он чувствовал сложенную бумажку, новую записку...
Он развернул ее, поднес к щели в занавесях, сквозь которую падал свет ярких
паникадил, и прочитал:
"Государь! Да будет тебе известно, что в сию ночь тебе готовится ужасная смерть.
Это истина: прикажи осмотреть гинекей - там найдут вооруженных людей, готовых
убить тебя".
Впервые за все время своего царствования император Ни-кифор, не дослушав службы
в Софии, попрал церемониал византийского двора и бежал из храма...
Он шел потайными ходами Большого дворца, садом, через подземные галереи,
портики, окруженные тесным кольцом этерии. Но ему чудилось, что за каждой
колонной, каждой аркой, каждым кустом притаился неведомый враг. И только когда
перед ним распахнулись, а потом плотно захлопнулись железные ворота Буколеона,
император почувствовал себя лучше - теперь, казалось, никто не сможет добраться
к нему за высокие, неприступные стены крепости над Пропонтидой.
Но в записке было сказано, что враг притаился и подстерегает его в самом
Буколеоне, в гинекее. Как же обнаружить этого врага? Кто это сделает?
У ворот Буколеона императора встретил и потом уже ни на шаг не отходил от него
великий папия Михаил. Тут же, во дворце, был, к счастью, и Лев Валент. О, если
поручить им обыскать дворец и гинекей, они сделают это на совесть! Правда, ни
Михаила, ни Льва Валента Феофано не любит. Но что делать? Император Никифор
должен избрать в эту ночь не тех, кого любит или не любит Феофано, а тех, кому
он доверил свою жизнь.
И еще одну безнадежную попытку делает император Никифор: уже поздно, холодно,
сыро, но он посылает этериотов к паракимомену Василию и просит его, хотя бы на
носилках, прибыть в Буколеон.
Затем император Никифор зовет папию Михаила и Льва Валента к себе в опочивальню,
садится с ними за стол и торопливо начинает:
- Я позвал вас, чтобы вы сей же час осмотрели дворец.
- Что случилось, император?
- У меня есть сведения, - откровенно признался император, - что здесь, во
дворце, притаились и угрожают нашей императорской жизни враги...
- Великий император, - заискивающе сказал папия Михаил, - если ты поручишь это
мне, я переверну все вверх дном.
- Божественный василевс, - прошептал Лев Валент, - я вместе с этериотами обшарю
сейчас все углы...
- Вы должны особенно внимательно осмотреть гинекей, -таинственно прошептал
император Никифор. - Эти изменники, - виновато добавил он, - могут угрожать не
только моей жизни, но и жизни всей императорской фамилии.
Лев Валент пристально посмотрел на императора, стараясь понять истинный смысл
его слов, потом коснулся рукояти своего меча и произнес:
- Если они прячутся в гинекее, - глаза его сверкнули, - мы их и там отыщем.
В конце беседы вернулись этериоты, посланные императором к паракимомену Василию,
и доложили, что он не узнал их и, видимо, умирает.
Император Никифор остался в своей опочивальне один. У дверей опочивальни стояли
этериоты, они же дежурили в коридорах. Император немного успокоился.
Опочивальня императора считалась одним из лучших покоев Буколеона; окна ее
выходили на Пропонтиду. Днем отсюда открывался прекрасный вид на голубое море, в
ясный день на далеком небосводе можно было разглядеть острова. Сейчас за окнами
стоял мрак, только тени высоких кипарисов покачивались за ними, - казалось,
будто кто-то снаружи заглядывает в окна. Император подошел и задернул
пурпуровые, висящие на серебряных прутьях занавеси.
В опочивальне было светло. Вдоль стен стояло несколько светильников, вверху
горела большая позолоченная люстра; она заливала потоками света усыпанный
золотыми звездами потолок и выложенный из зеленой мозаики крест, освещала пол с
четырьмя искусно выполненными посередине мозаичными павлинами, окаймленными
черным мрамором, орлами и райскими птицами по углам.
Вся опочивальня блестела и сверкала в эту ночную пору - и дверь, сделанная из
серебра и слоновой кости, и драгоценная мебель, украшенная инкрустациями из
перламутра и кости...
Только мозаика вдоль стен опочивальни с изображениями императоров скрывалась в
темноте. Императоры шли и шли с крестами и скипетрами в руках, за ними, подняв
глаза и воздев руки, следовали жены, сыновья, дочери...
"А сколько их было убито?" - подумал император Ники-фор.
- О великие императоры! - зашептал он. - Вы - творцы и создатели Нового Рима. Вы
построили крепости и храмы, обнесли неприступными стенами земли империи,
присоединили мечом своим острова Средиземного моря, далекую Мавританию и
Нумидию, Африку, Бизацену, Триполитанию и Египет, в Малой Азии вы покорили
аравитян, сирийцев. Перед вами склонялись города ассирийцев и финикийцев, вы
покорили Таре, прогнали варваров с Крита и Кипра, Восток и Запад трепетали перед
вами, Ливия и Нил отдавали вам свои богатства... Так помогите же мне, помогите,
императоры!
Молитва принесла ему некоторое успокоение. Он слышал, как где-то в коридорах
шагают этериоты. Вскоре пришли па-пия Михаил и Лев Валент.
- Великий император, - сказал Лев, - я лично обыскал гинекей и никого там не
нашел. Мы осмотрели также и весь дворец, но врагов нет.
- Спасибо вам, - поблагодарил император. - Теперь я усну спокойно. Ступай домой,
Лев!
И Лев Валент вышел из опочивальни.
- Великий василевс, - сказал на прощание императору па-пия Михаил, - ложись и
спокойно спи. Всю ночь, не смыкая глаз, я буду стоять у дверей опочивальни. У
тебя есть завистники и враги, но есть и настоящие друзья, которые отдадут за
тебя жизнь. Спи спокойно, василевс!
Поцеловав красную сандалию императора, он удалился.
И тогда к Никифору вошла Феофано...
Он не бросился к ней навстречу, как это делал всегда, заслышав ее шаги, а стоял
в углу опочивальни и глядел из-под густых темных бровей хмурыми, как ей
показалось, злыми глазами.
Тогда Феофано сама пошла вперед - в золотистой тунике, с яркой розой на груди, с
ниткой жемчуга, тускло мерцавшей в волосах, в маленьких красных сандалиях на
босу ногу.
- Император! - услышал он ее голос. - Что с тобой? Ты болен, мой василевс?
И тотчас же его словно ударило в грудь, к нему долетел аромат розы - запах ее
тела.
- Феофано! - сказал он. - Я не болен, но у меня очень болит сердце.
- Что случилось? - Она остановилась совсем близко от него. - Скажи мне, мой
любимый император: почему у тебя болит сердце?
Никифор поглядел ей в глаза - темные, глубокие глаза, на самом дне которых
мерцали искорки. И Феофано выдержала его взгляд, словно не мучили ее никакие
сомнения, словно душа ее была чиста и прозрачна, словно несла она с собой только
правду.
- Феофано! - прошептал он. - Я открою тебе всю душу, но обещай, что ты не
станешь на этот раз сердиться на меня.
- Император! Неужели ты хоть минуту сомневаешься?
- Тогда читай, - сказал император и протянул ей записку. Она взяла записку,
подошла к светильнику и стала так, чтобы он видел малейшую черточку на ее лице,
неторопливо разгладила своими тонкими пальцами бумажку, скомканную рукой
императора, и принялась читать.
Император следил за ее лицом. Феофано подняла голову, -она была совершенно
спокойна. Никифор увидел на ее лице улыбку.
- Так вот почему, - промолвила Феофано, - приходили к нам в гинекей Лев Валент и
папия Михаил? Я хотела их выгнать: ведь у меня там сегодня гости - две царевны
из Пресла-вы. Но потом решила не мешать им делать свое недостойное дело,
обещала, - виновато добавила она, - не сердиться. Но зачем же ты, император,
оскорбляешь меня, твою Феофано? Неужели, вместо того чтобы посылать этериота
Валента и никчемного Михаила, ты не мог позвать меня и показать эту глупую
записку?
- Прости меня! - воскликнул Никифор. - Но, Феофано, я уже не знаю, кому верить,
кому не верить!
Она шагнула вперед и положила свою теплую руку на его плечо.
- Мой император, мой василевс, краса и гордость Византии, - сказала она, склоняя
голову на грудь Никифора, - я понимаю, у тебя много забот - ты грустишь о
покойном отце, тебя беспокоит война в Болгарии, в такое трудное время заболел
еще и паракимомен Василий. Но, император, почему ты забываешь, что у тебя есть
Феофано, которая тебя любит и живет только для тебя?...
Она смотрела ему в глаза так, как может смотреть мать или ребенок.
- Тебя взволновала эта записка, но ты забыл, что она оскорбляет и меня.
Вооруженные люди в гинекее! О император, будь уверен, Лев Валент и Михаил
осмотрели и обыскали все покои. Я не знала, кто и почему их послал в гинекей, и
пришла жаловаться на них. Оказывается, ото твой приказ...
- Прости меня, Феофано, - повторил Никифор, - я вовсе не хотел тебя обидеть...
- Я уже позабыла про обиду, - промолвила она. - Будь покоен, император, - не
кто-нибудь, а Феофано тебя охраняет. Ты хорошо поступил, император, - продолжала
она, оглядев опочивальню и останавливая свой взгляд на окнах, - что превратил
этот дворец в крепость. Сюда никто не пробьется. Босфор закрыт на цепь. Твое
войско готовится к походу... Ты снова сядешь на Коня, снова полетишь перед
легионами! Помнишь, как ты когда-то ходил походом на агарян, стоял под
Каппадокией, брал Таре?... Тогда в твоем шатре непрестанно, день и ночь, была и я...
- Это было чудесное время! - восторженно воскликнул император. - Но и сейчас ты
так же прекрасна, Феофано, как И тогда. Я могу без конца смотреть в твои глаза,
без конца целовать...
Феофано сама поцеловала его - долгим, страстным поцелуем.
- Ты хочешь побыть со мной эту ночь? - спросила она.
- Только с тобой... А разве ты хочешь уйти?
- Да, мне нужно сходить в гинекей, попрощаться с болгарскими царевнами.
Сумасшедший Лев Валент так напугал меня и царевен! Я с ними немного поговорю, а
потом вернусь. Ты спи, император. Я приду к тебе...
- Я жду тебя, василисса, благочестивейшая и всеблажен-ная.
Наступил час, когда заступает вторая смена ночной стражи. В Буколеоне попрежнему
несли стражу этериоты. Бряцая оружием, закованные в броню, молча прошли
под командой диангелов и стали у ворот, на всех стенах и башнях Буко-леона
топотериты. Они подняли щиты и наставили копья, -никто живой не проник бы теперь
в крепость над морем.
За стенами Буколеона лежал темный, точно вымерший, Константинополь. От Перу и
Галаты через Золотой Рог мчался, завывая на форумах и улицах, порывистый,
холодный ветер. С неба сыпался необычайный для юга снег. Непогода и холод
удерживали жителей дома. Крепко спали все в Константинополе, крепко спал и
Буколеон. И никто не видел, как из одной комнаты гинекея выскользнули несколько
человек, крадучись миновали двор и сад, проникли на южную сторону крепости и
поднялись по ступеням на крышу над морем.
Там было темно. Внизу, глубоко под ними, шумела, пенилась, катила валы
раздраженная, холодная Пропонтида. Волны бились о стены дворца с такой силой,
будто старались его разрушить.
Долго и напряженно прислушивались на крыше Буколео-на люди, но ничего, кроме
грохота валов да всплесков волн на море, не было слышно.
Потом к ним долетел свист. Тому, кто не ждал его, он показался бы обычным
завыванием ночного ветра. Даже и те, кто стоял на крыше Буколеона, вначале не
были уверены, ветер это или человек.
Свист повторился. Теперь уже можно было разобрать - он доносился со стороны
моря, как раз с того места у берега, где над самой водой бронзовый лев
проглатывал быка.
В темную бездну над морем начали спускать веревочную лестницу. Ветер
перекатывался через крышу, рвался в море и отбрасывал лестницу далеко от
стены, - казалось, она никогда не достигнет подножия стены, моря...
И вдруг лестница дрогнула, замерла, дернулась - кто-то стоял внизу и пробовал ее
крепость.
Это были необычайно напряженные минуты. Внизу кто-то вцепился сильными руками в
лестницу, она натянулась, как струна, ветер силился откинуть ее от стен - в
пропасть, в море, однако неизвестный упорно и смело подымался все выше и выше. В
темноте послышалось тяжелое дыхание, вот уже появились руки, туловище.
Стоявшие на крыше подхватили качавшегося над бездной мужчину.
- Руку! Руку! - испуганно шептали они.
- Наконец-то! - сказал неизвестный. - Проклятый ветер! Думал, что попаду на ужин
акулам Пропонтиды. Все ли собрались?
- Все собрались и ждут тебя. Пойдем!
Крадучись, тронулись друг за другом по крыше Буколеон-ского дворца и спустились
во двор.
Порывистый, холодный ветер мчался через Золотой Рог, завывал на форумах, в
улицах и уносился в черную бездну Пропонтиды. На краю крыши Буколеонского дворца
извивалась забытая веревочная лестница, и уже не было силы, которая могла бы ее
наклонить к земле, к стенам, к разбушевавшимся волнам холодного, грозного моря.
Да и кому она была теперь нужна? Сооружая из камня и железа свой дворец над
морем, Никифор Фока не мог предвидеть, что с его неприступных стен можно
спустить к морю тоненькую веревочную лестницу...
Император Никифор заснул очень поздно, и не на царском ложе, а просто на полу,
на шкуре барса. Чтобы не замерзнуть, император накрылся теплой мантией своего
дядьки, монаха Михаила Мелаина. Эта мантия, казалось, защищала его.
Проснулся император от того, что кто-то сорвал с него мантию и сильно ударил в
грудь. Испуганный, он приподнялся, хотел вскочить на ноги, но не смог - страх
сковал его тело, отнял язык...
То, что он увидел в опочивальне, было страшнее, чем могло представить
болезненное воображение. Опочивальню наполнили воины с мечами в руках. На
пороге, также с мечом, стоял Иоанн Цимисхий.
- Господи! Что это?! - крикнул Никифор, не понимая, как эти люди очутились в
такую глухую пору ночи здесь, в его опочивальне.
И тотчас, словно все только того и ждали, один из воинов (император узнал его -
это был начальник этериотов Лев Ва-лент) выступил вперед, взмахнул мечом и
ударил его. Удар пришелся по голове, император почувствовал нестерпимую боль,
глаза залило кровью...
Но император не потерял сознания. Он понял, что эти люди пришли его убить. И,
хотя знал, что теперь ему спасения нет, закричал:
- Богородице! Спаси! Спаси!
Тогда несколько человек схватили его за руки, потащили по полу, бросили на
мрамор.
- Чего кричишь? - услыхал Никифор.
Сидя на полу, он молчал. Прямо перед ним, на его царском ложе, сидел Иоанн
Цимисхий.
- Чего кричишь? - еще раз спросил Иоанн.
- Иоанн! Брат! - не сказал, а скорее прошептал Никифор.
- К кому ты обращаешься? - спросил Иоанн и засмеялся. -Брат? Кто кому брат? Как
смеешь называть меня братом, ты, севший при моей помощи на престол, но от
зависти и безумия забывший мои благодеяния, ты, который оторвал меня от войска и
хотел выслать, как преступника, в Армению?
- Иоанн! Прости! - завопил Никифор.
- Молчи! - перебил его Иоанн. - Никто и ничто теперь не вырвет тебя из моих рук.
Говори! Я слушаю, - может, ты скажешь, что не виноват?
- Богородице! Умоляю! Спаси! - снова взмолился Никифор.
- Безумный, глупый император! - крикнул Иоанн.
Он выхватил меч и кинулся к Никифору. Со всех сторон к Никифору подступили и
воины. Иоанн схватил его за бороду и рвал ее. На императора сыпались удары, его
били голоменя-ми мечей.
Наконец Иоанн ударом меча отсек голову императору Восточно-Римской империи
Никифору Фоке. Еще одного римского императора постигла насильственная смерть.
Подле дверей его опочивальни в луже крови лежал великий папия Михаил.
И только тогда проснулся, зашумел Буколеон. Ворота дворца были заперты изнутри,
и стражи, стоявшие по ту сторону, хотя и слышали шум и крики во дворце, но
помочь не могли. Когда во дворце зажглись повсюду огни и зазвучали победоносные
крики, стражи принялись бить в ворота.
Этериоты подошли к воротам.
- Чего вы стучите? - спросили они стражу.
- Мы - стражи императора Никифора.
- Императора Никифора нет...
- Не верим... Мы требуем императора!
Кто- то из этериотов, держа в руках светильник, подошел к воротам, поднял одной
рукой светильник, а другой -кровавую, страшную голову Никифора.
- Многая лета императору Иоанну! - гремели крики в Бу-колеоне.
Стражи за воротами, подняв мечи, тоже закричали:
- Многая лета императору Иоанну!
Ворота Буколеона распахнулись. Над Галатой затеплился рассвет. Снег перестал
идти, но за ночь он покрыл крыши, берег моря за Буколеоном, где, неподалеку от
бронзовых фигур быка и льва, лежал обезглавленный труп бывшего императора.
По улицам Константинополя ходили этериоты и бессмертные, они останавливались
среди форумов и на улицах и кричали: "Многая лета императору Иоанну!"
Перепуганные сенаторы и патрикии спешили к Большому дворцу, собирались на
Ипподроме, толпились у двери Левзиа-ка, которую ежедневно ровно в семь часов
утра вместе с этери-архом отпирал великий папия.
В это утро двери Левзиака отворились также в семь, но на их пороге появился не
великий папия, а окруженный этерией паракимомен Василий.
- Многая лета Иоанну Цимисхию! - крикнул он.
А Иоанн Цимисхий, едва рассвело, поспешил в Софию. Он шел из Буколеона к собору
путем, каким обычно ходил и Ни-кифор, - через галерею Маркиана, Дафны, Илиак,
Святой кладезь.
Но шел Иоанн не так, как императоры, не со свитой, под пение и славословия
димотов и димархов, - впереди шагал отряд с мечами наголо, другой отряд окружал
Иоанна, а еще один следовал за ними. В галереях и покоях Большого дворца, через
которые шел Иоанн, отдавалось эхо тяжелых шагов этериотов, бряцало оружие.
У ворот Софии Иоанн остановился. Там его уже поджидал извещенный обо всем, что
произошло ночью, патриарх Поли-евкт. Патриарх в течение многих лет оставался
лютым врагом императора Ыикифора.
- Я жду благословения святейшего патриарха, - сказал Иоанн, остановившись перед
Полиевктом и низко склонив голову.
- Я не могу позволить тебе переступить порог святого храма, пока ты не огласишь
и не покараешь убийцу императора Никифора.
Иоанн обернулся к этериотам.
- Убил Никифора, - тихо произнес он, - начальник зтерии Лев Валент... Сегодня же
он будет мертв.
Но патриарх не кончил:
- Именем святого престола я требую покарать и выслать из Константинополя
Феофано.
Иоанн ответил но сразу, и патриарх понял, что Иоанну не так легко удовлетворить
это требование. Но прошла минута, и Цимисхий ответил:
- Корабль с Феофано сегодня же покинет Константинополь.
Патриарх Полиевкт продолжал:
- Ты обязан отменить грамоту, направленную против церкви, подписанную безумным
Никифором.
- Отменяю, - не задумываясь, ответил Иоанн.
Тогда патриарх сделал знак, и служители распахнули врата святой Софии.
Сенаторы и патрикии хоть и поздно, но все же дождались: к вечеру новый великий
папия Роман вместе с новым этериар-хом отворили серебряные врата Левзиака -
император Византии Иоанн Цимисхий принял их в Золотой палате.
Как раз в то время, уже в сумерки, когда рабы подняли обезглавленный труп
Никифора, лежавший на снегу у бронзовых фигур быка и льва, положили в деревянный
ящик и понесли по оврагу в храм Апостолов, чтобы тайно похоронить в склепе, где
покоилось тело великого Константина, как раз в то время безбородые надевали
дивитиссий и багряную хламиду на императора Цимисхия, возлагали на его главу
венец, обували в красные сандалии.
Иоанн был маленького роста, как и его предки-армяне, за что, вероятно, и
назывались Цимисхиями1. Но когда логофет, отворив западные ворота Золотой
палаты, впустил патрикиев и снаторов и они пали перед императором над, всем
показалось, что он высок и грозен.
Иоанн Цимисхий опустился в западном приделе на золотой трон под выложенным
мозаикой образом Христа - величественный, увенчанный зол
...Закладка в соц.сетях
