Жанр: История
Рюриковичи 2. Святослав
...е руки.
Но почему же не выходит вперед, не подает голоса Бразд, Сварг? Только теперь
Микула заметил, что Сварга между ними вовсе нет, а издали долетает звук ударов
его молота - Сварг ковал кольчуги, мечи. Не выступили вперед и Гордин, Пушта -
они стояли в сторонке и о чем-то толковали между собой.
- Мужи! - слегка растерявшись, с тревогой в голосе крикнул Кожема. - Земля наша
в опасности, нам и детям нашим грозит смерть. Либо ромеи, либо мы... Князь
Святослав кличет всех своих людей.
Часто и сильно забилось сердце в груди у Микулы. Теперь он был уверен - все
выйдут вперед, их зовет князь Святослав, земле грозит великая беда, смерть
готовят им ромеи.
Но снова никто не вышел. Стоя около коня, Бразд говорил о чем-то с волостелином,
Сварг ковал оружие, Гордин и Пушта молчали.
И тогда Микула вспомнил своего отца Анта, вспомнил его слова о неведомом кладе,
который Микула должен охранять, вспомнил, как отец говорил о том, что придут
иные времена, другие люди, но Микула должен остаться таким же, должен помнить и
охранять родную землю...
И если Микула раньше никак не мог понять, о каком кладе говорил отец, как и не
знал того, где его искать, то сейчас ему казалось, что он все понял.
Он понял, что любит больше всего на свете Днепр, синие горы над ним, зеленые
луга и желтые косы, теплое небо над собою, жену и детей, людей, которые стоят
рядом с ним на холме, и за все это готов отдать свою кровь и жизнь.
Микула сделал шаг, другой, третий, остановился перед Ко-жемой и сказал:
- Иду на рать!
Волостелин окинул взглядом высокого, широкоплечего, жилистого Микулу, который
смущенно переминался с ноги на ногу, и сказал:
- Добро, воин!
А вслед за Микулой стали выходить и другие люди из селищ - пожилые, молодые,
совсем юные... Их становилось все больше и больше, только Бразд продолжал тихую
беседу с во-лостелином.
Микула медленно возвращался домой; на валу городища он долго стоял и глядел, как
расходятся во все стороны любе-чане. Поехал и Кожема, рядом с ним, держась за
стремя, шагал Бразд - он вел волостелина к себе в новый терем. Когда они
скрылись вдали, Микула спустился с вала и вошел в свою землянку. Усевшись подле
очага, он сказал Висте:
- Так вот, ухожу я, Виста! Собери-ка ноговицы, две сорочки и постолы. Далеко
ухожу, на рать.
Виста всплеснула руками:
- Ты - на рать? Но куда?
Задумчиво глядя на огонь, на красные и желтые языки пламени, Микула ответил:
- Наромеев... далеко-далеко!
Висте трудно было поднять, против кого и ради чего Микула идет на рать, и она
спросила:
- Ты хочешь получить дань и стать таким же, как Бразд?
- Нет, - ответил Микула, - не за данью я иду и не стану таким, как Бразд.
- Значит, хочешь обновить отцовскую землянку и клети, купить лошадей, засыпать
ямы житом?
- Ты многого хочешь, - сказал Микула. - Все сделаю, но после войны.
- А Бразд и Сварг идут на рать? - спросила Виста.
- Нет...
- Боги! - воскликнула Виста. - Богатый брат остается, хотя ему и есть что
защищать, а ты, дерюжник, рваная свита, ты идешь. Зачем?
Микула долго молчал, потом, почесав затылок, неторопливо ответил:
- Бразд не идет потому, что ему нечего защищать! Свое богатство? Да если сюда и
придут греки, с ними он не поссорится. Ворон ворону глаз не выклюет, грек и
Бразд друг другу зла не учинят... Вот меня он обманул - закуп я у родного брата,
скоро-скоро обельным холопом его стану. А что делать - приди сюда грек, чует мое
сердце, ярма у них готовы на выи наши, пропадем мы все и наша земля...
Микула долго глядел на огонь. Что в нем есть? Почему он дает людям тепло? И нет
ли такого огня в людях?
- И еще вспоминаю я отца Анта, - упорно о чем-то думая, тихо продолжал Микула. -
Он говорил о закопанном за городищем, над Днепром, кладе. А что за клад? Да это
земля, на которой жили отец Ант, деды Улеб, Воик, все пращуры... И я хочу жить,
хочу, чтобы жили ты, Добрыня, Малу-ша. Но не дают ромеи, идут на нас. Бились с
ними и побеждали их наши отцы и деды, а теперь я слышу их голоса, они говорят:
"Ступай, Микула!" Вот я и должен идти. Собери мне ноговицы, две сорочки,
постолы, а больше ничего мне не нужно.
Виста глубоко вздохнула. Сказать по правде, она не поняла всего, о чем говорил
Микула, но одно, главное, ей стало понятно: Микула должен идти против неведомого
врага - иначе погибнут леса, Днепр, земля, все люди. И Виста промолвила:
- Тогда и я с тобой, Микула! Ведь раньше жены шли с мужьями на рать. И мои руки
там понадобятся.
- Нет, Виста! - ответил Микула. - Раньше войны были иные, сейчас они трудные и
жестокие. Негоже тебе идти со мной!
И они вместе вышли из хижины и стали у порога.
Солнце закатилось. Краски меркли на небосклоне, как цветы, тронутые морозом. Над
Днепром, над лугами и селищами царила тишина. Только со стороны леса доносились
удары молота и звон железа.
Это Сварг ковал ратным людям оружие - мечи, копья, наконечники для стрел. Будь у
Микулы чем расплатиться, он пошел бы к Сваргу, заказал себе меч с серебряным
крыжем и золотым яблоком, и не простого железа, и харалужный, обоюдоострый,
чтобы не щербился на черепах ромеев. Но у Ми-кулы ничего нет, а Сварг, хоть и
брат, даром ничего не сделает...
"А ведь есть у меня оружие, и, должно быть, не хуже", - подумал Микула.
- Погоди, - сказал он Висте и скрылся в хижине. Вскоре Микула появился на
пороге. Виста даже не узнала его - с шлемом на голове, со щитом в руке, длинным
мечом у пояса.
- Ты - словно отец Ант! - вырвалось у Висты. Постояв, Микула шагнул вперед, со
скрежетом вытащил из ножен заржавевший меч и взмахнул им.
- Против такого оружия ромеям не устоять, - сказал он. Они вернулись в хижину и
сели у очага поесть. Увидав за очагом на уступе, среди богов, оберегу отца,
которую Ант всегда брал на брань, Микула взял ее в руки. Это была вылитая из
серебра, порядком стершаяся, покрытая прозеленью фигурка женщины с вытянутыми
вдоль стана руками, маленькими грудями и крошечными ножками. Голова женщины
заканчивалась колечком, в него была продета цепочка, которую надевали на шею.
Сколько рук держало эту фигурку?... Ее носил на шее, уходя на брань, отец, носил
дед Улеб, прадед Воик, а может, и далекие пращуры. Делалось это недаром: фигурка
изображала Мокошу, богиню плодородия, дававшую людям рождение, хлебу - рост,
земле - плоды, всему сущему - жизнь. В далеких походах, как рассказывал когда-то
Микуле отец, Мокоша напоминала о родной земле и, как богиня этой земли,
оберегала того, кто ее носил.
Микула взял фигурку, бережно вытер и долго глядел на нее, угадывая в ней черты
Мокоши, потом надел на шею, под сорочку. Пусть оберегает его!
И вышли из селищ над Днепром мужи и юноши одного из древних Полянских родов. Кто
с мечом и щитом, кто с копьем и луком, кто с одним топором, а у Микулы, сына
старейшины Анта, были древние, дедовские шлем, меч и щит.
Перед ними стелилась далекая, трудная дорога, сначала -в Киев, а дальше - на
ромеев. Они знали, что многие не вернутся с брани, как это неизменно бывало до
них и будет после них, но не сетовали, не тужили, а шли на войну, как на тяжкий
труд.
И когда за вершинами гор скрылись родные землянки и хижины, кто-то затянул, а
другие подхватили:
Широкий Днепр наш, Дунай глубокий, Мосты поставим через все море, Главу отрубим
царю ромеев, Принесем дому и честь и славу...
В эту пору по всем дорогам Русской земли, а часто и без дорог, по всем рекам,
что текут с севера на юг, а подчас и волоком от одной реки к другой спешило
пешком, на конях и на лодиях великое множество таких мужей и юношей.
Русь поднималась против ромеев.
4
В Киеве воины земель русских останавливались в предгра-дье, на Подоле, по всей
Оболони; немало их - благо стояло ведро - дневало и ночевало у Почайны и Днепра.
Микуле повезло. Придя в Киев вместе с любечанскими во-ями земли Черниговской
ранее воев иных, дальних земель, он нашел себе приют в предградье, у кузнеца
Мутора.
Немало чудес довелось повидать Микуле в корчийнице Мутора, который справедливо
считался лучшим кузнецом предградья. Он варил железо, медь, серебро, делал любую
кузнь - мечи и шлемы, миски и братины, гривны и перстни; его даже называли
вещуном - кудесником.
А какой на самом деле был кудесник Мутор? Большая семья: жена Талка, два сына,
две дочери - все они ютились в тесной хижине, спали вповалку на земле. Сам Мутор
и работал и ночевал в корчийнице, подле кузнечного меха. И все же он дал Микуле
уголок рядом с собой, беседовал с ним тепло, душевно.
В корчийнице Микула внимательно приглядывался ко всему, частенько и помогал
Мутору. Было что-то таинственное, непонятное в сверкающих искрах, которые
вырывались из-под меха и растапливали железо, серебро, медь. Широко раскрыв
глаза, глядел Микула на Мутора, когда тот цедил из ковшика в форму жидкий
металл, а позже вынимал оттуда гривны, перстни, лунницы.
И все, все вокруг казалось странным и непонятным для Микулы, который жил до сих
пор вдали от Киева, в веси над Днепром, - и предградье, и Подол, и Гора. Выйдя
из корчий-ницы, он часто стоял и смотрел на Гору, на крутые склоны, вал, стену с
башнями.
Выходил из кузницы и Мутор.
- Что, Микула, на Гору глядишь?
- Да вот гляжу и думаю: что там? Мутор улыбался.
- Там, на Горе, за частоколом, валом и высокими стенами, живет князь с дружиной,
боярами, воеводами. Туда, Микула,-попасть нелегко - есть земля, есть Гора, а мы
живем в предградье, между небом и землей...
- А как бы мне туда попасть, на Гору? - спрашивал Микула. - Мой сын Добрыня -
дружинник у князя, да и дочку давно когда-то взяли на княжий двор.
- О Добрыне узнать нетрудно, - ответил Мутор, - сходи на торг - там всех
дружинников знают.
- Что же ты замолчал, Мутор? Разве княжьи дружинники недобрые люди?
- Дело не в том, - промолвил Мутор, - что дружинники плохие люди, только, видишь
ли, их очень недолюбливают у нас в предградье. Что делает княжья дружина? Спит,
ест да еще пьет меды из княжьих медуш. Впрочем, - добавил он, -теперь и ты
дружинник...
Микуле стало горько от этих слов: ведь он шел не ради еды и питья.
- Это я пошутил, - поправился Мутор, заметив, как съежился Микула. - Ты, брат,
не дружинник, а воин. Я тоже, если понадобится, стану воином. А дружинником не
хочу - негоже мне ходить за данью...
В это время на Боричевом взвозе появились дружинники, и Микула с Мутором долго
смотрели, как они спустились к Днепру и стали купать лошадей.
- Добрыню ты разыщешь, - повторил Мутор. - Ступай на торг, спроси. Вот дочь
найти труднее - князей много, и у каждого дворов немало.
- Княгиня Ольга ее взяла...
- А ты думаешь, у княгини Ольги один двор? Нет, брат мой, есть у княгини двор и
на Горе, и тут, за городом, в Выш-городе, в Ольжицах, в Будутине. Хороша наша
княгиня Ольга, да много дворов имеет.
О Добрыне, как оказалось, разузнать было очень просто. Первый же дружинник, к
которому робко приблизился на торге Микула, ответил, что знает Добрынюлюбечанина.
Однако тут же добавил, что Добрыня недавно уехал в Новгород и вряд
ли этим летом вернется. Значит, Микуле нечего было искать Добрыню.
Пытался Микула расспросить кое у кого на торге и о дочери, но какова она собой,
как попала в Киев, где работала, толком объяснить не мог.
- Была у меня дочь, - говорил он, - молодая, кареглазая, взяла ее княгиня, а
куда - не ведаю...
Кто и что мог ответить на это отцу, у которого болело сердце по дочери, который
видел ее даже во сне такой, какой ушла она из землянки над Днепром?
Так Микула долго и тщетно пытался что-нибудь узнать о Малуше на Подоле, и вдруг
какой-то подолянин-седельник сказал ему:
- А почему бы тебе, человече, не сходить на Гору самому? Микула поднял глаза.
- Да разве туда пустят?
- Почему не пустить? Лишь бы по делу:... Хочешь - пойдем со мной. Надо мне снести
воеводе седла. Если поможешь, пойдем.
Микула охотно согласился помочь, взвалил одно седло на шею, два взял под мышки и
двинулся вслед за седельником, который тащил на спине несколько седел.
Так они и поднялись на Гору. Микула боязливо прошел следом за седельником через
ворота и очутился на большом дворе, где стояли княжьи терема да хоромы бояр и
воевод. Позднее, когда Микула старался припомнить, что он видел на Горе, все
путалось у него в голове: обливаясь потом, шел он мимо каких-то теремов, хором;
в одном месте Микула приметил Перуна с золотыми глазами, серебряными усами -
перед ним горел огонь... Все это напоминало Микуле дивный сон, и он не знал, где
кончался сон и начиналась явь.
Хорошо запомнилось только одно: когда они отнесли седла во двор какого-то
воеводы и Микула остался один, он отступил в сторону, чтобы не попасть в людской
поток, прошел через сад и: очутился у городской стены.
В этом уголке княжьего двора было безлюдно и тихо, У самой стены стояли старые
груши, на их ветках - ульи. Микула даже испугался: на ульях были такие же знаки,
какие он когда-то видел в лесу.
Присев под одной из груш, он вспомнил ту далекую ночь, когда острым топором
стесывал знаки с деревьев - только щепки летели на залитую лунным светом траву.
А теперь он в Киеве, на Горе, и опять над ним знаки, а скоро, может быть,
завтра, он пойдет с князем против ромеев, и этот знак-знамено будет развеваться
над ним...
"Что же случилось? - думал он. - Чей я теперь и какое зна-мено мое?"
В это время на тропинке вблизи стены послышались шаги. Микула вскочил и увидел,
что к нему приближается женщина, еще молодая, красивая, в светлом платне, со
связкой ключей в руке.
Заметив Микулу, женщина остановилась - она, видно, не ждала, что кого-нибудь
здесь встретит, и очень удивилась, но взгляд ее был ласков, на губах играла
улыбка.
Микула низко поклонился женщине, а она приветливо кивнула головой.
И тогда, обрадовавшись, что ему встретилась хоть эта женщина, Микула подошел
ближе и сказал:
- Дозволь мне, жено, спросить. Была у меня дочь... Малу-ша. Давно когда-то взяла
ее к себе княгиня Ольга. Вот я и зашел сюда ее поискать.
Женщина вздрогнула - верно, не ждала, что этот человек подойдет к ней, да еще и
заговорит, - даже ключи зазвенели в ее руке.
"А может, - подумал Микула, - она княжьего роду? Защити меня копьем своим,
Перун, помоги спуститься с Горы на землю!"
Женщина смотрела на Микулу, и теперь он увидел, что глаза у нее не такие добрые,
как ему показалось сначала, не таким красивым было и ее сердитое лицо.
- А ты почему тут очутился, на Горе? - спросила женщина.
- В Киев пришел и сюда, на Гору, попал потому, что иду на брань, за Русь и
земли, - бормотал бессвязно Микула.
Тогда женщина вздохнула с каким-то, казалось, облегчением, поглядела на драную
сорочку Микулы, на его лапти и почему-то улыбнулась.
- Знала я Малушу, - промолвила она, - встречались когда-то. Рабыней она была на
дворе у княгини Ольги.
- Точно, - согласился Микула и засмеялся. - Я - холоп, дочка - рабыня, такие мы
все, робьи люди... А жива ли она?
- Дочь твоя Малуша жива, - ответила женщина.
- Слава Перуну! - вырвалось у Микулы. - Где же она?
- Жива, - продолжала женщина, - только живет не в Киеве. Она работала на Горе,
да не справлялась, вот княгиня и отослала ее в свое село...
- Добро! - промолвил Микула. - Малуше, пожалуй, лучше в веси, нежели здесь, на
Горе. Теперь мне больше ничего и не нужно. Лишь бы Малуша была жива и здорова. А
если вернусь с войны, то разыщу ее, отвезу в свое село, к Висте. Скажи, кого
благодарить мне, что узнал всю правду о Малуше, и как тебя величать?
- Пракседа я, ключница княжьих теремов.
- Хвала Перуну, что он свел меня с такой высокою женою! Спасибо тебе, Пракседа,
за все и за Малушу!...
Микула хотел, видимо, еще что-то сказать, но не успел и сошел с тропинки.
- Это наш княжич Владимир меня ищет, - промолвила Пракседа. - Княжич, а княжич?
Я тут! - крикнула она.
По тропинке быстро шел юноша в белом платне, подпоясанный золотистым шнуром.
- Пракседа! - крикнул он. - Я хочу пойти на городницы. По Днепру лодии из
Новгорода плывут...
Но, увидя, что Пракседа стоит не одна, он умолк и, убавив шаг, подошел к ним.
Микула стоял и смотрел на княжича. Так вот какой Владимир, сын князя Святослава!
Здоровый юноша, с добрым лицом, ласковым взглядом...
- Кланяюсь тебе, княжич! - тихо промолвил Микула.
Но почему, взглянув в глаза Владимира-княжича, Микула вздрогнул? Ему показалось,
что он давным-давно видел эти глаза, смотрел в них, знает...
Но это длилось одно лишь мгновение - Микула никогда и нигде не мог видеть
княжича Владимира.
"Гляди, какие добрые глаза у князей!" - только и подумал Микула.
Пракседе же показалось, что и княжич Владимир слишком внимательно поглядел на
холопа Микулу, сделал даже почему-то шаг вперед. Но опять это длилось лишь
мгновение, княжич снова повернулся к Пракседе.
- Я пойду на стену, - сказал он.
- Ступай, княжич, ступай, - ответила Пракседа.
И Владимир, направившись к стене, медленно стал подниматься на городницу. Микула
долго смотрел ему вслед. Вокруг него летали и гудели пчелы.
Вечером Микула рассказывал Мутору:
- Ну, теперь я все разузнал. Добрыня уехал по велению князя собирать воинов,
дочь моя, Малуша, была на Горе, а сейчас работает у княгини в селе. Все теперь
знаю, хвала Перуну... А что не повидались, то успеем в другой раз, после брани.
Время терпит...
- А теперь, наверно, скоро будете выступать? - спросил Мутор. - Ждали, слышал я,
новгородцев и воинов верхних земель. А ныне приплыли по Днепру и новгородцы, и
чудь, и весь - разные земли. Ты погляди только, Микула, что творится на Почайне
и Днепре!
- И верно, - согласился Микула, поглядывая на Почайну и Днепр, где стояли сотни
лодий с диковинной резьбой и цветными ветрилами. - Немало, как вижу я, прибыло,
велика наша Русь. Теперь и впрямь скоро двинемся. Спасибо тебе, брат мой, что
пригрел в своей корчийнице! Когда-нибудь еще встретимся, поговорим...
- Почему когда-нибудь?
- А как же иначе?! Брань начинается, брат, и я иду!
- "Я иду"! - с досадой повторил Мутор. - Думаешь, мне легко, что ты идешь, а я -
нет? Да разве только ты - вся земля поднялась, вся Русь...
- Кого князь кличет, тот и идет...
- Разве надо звать? - крикнул Мутор. - Слушай, Микула! Сам видишь, живется мне
трудно. Кто я? Кузнец-кудесник. А что у меня есть? Погляжу вокруг - сердце
надрывается... Кругом горы, Днепр как море. Любо мне все это: и город Киев, и
Днепр, и эти луки.
- Любо, - задыхаясь, повторил Микула.
- Так как же я могу сидеть здесь, если вы уходите туда?
- Так ты пойдешь с нами?
- Пойду, брат, Русь зовет...
Вместе с воеводой Гудимой из далекого Новгорода вернулся и Добрыня. Новгородцы и
вся словенская земля встретили их добром; побывали Гудим с Добрыней и у
кривичей, поло-чан, мери, клич киевского князя долетел до Кеми, Корелы, Чуди -
тьму людей привел с собой воевода Гудим в Киев-город. Большинство приплыло на
лодиях, захватив с собою для далекой, трудной дороги все необходимое, многие
другие спешили за ними пешие и конные.
Князь Святослав еще раз держал совет с матерью, пригласил на беседу воеводу
Свенельда и брата Улеба.
- На Днепре половодье, - говорил князь, - и наши лодии пролетят через пороги,
как птицы. Но, думаю я, надобно нам добираться к Дунаю не только по Днепру.
Часть нашей рати пусть идет на конях и просто пеше через Тиверскую и Уличскую
земли, а там соединимся и перейдем Дунай.
- Добро решил, князь, - согласился Свенельд, - чтобы с большими силами стать у
Дуная. В поле пройдем спокойно, там ныне тихо, тиверцы и уличи дадут подмогу.
Прикажи идти, не будем терять времени, княже!
- Еще об одном думаю, - продолжал князь, глядя в окно на берег Почайны, где
видно было множество воинов, а на плесе стояли сотни прибывших из земель
лодий. - Лодии через пороги поведу я, пешее же и конное войско пусть ведут князь
Улеб с воеводой Свенельдом...
- Верно рассудил, княже, - согласился Свенельд.
- А может, лучше князю Улебу остаться в Киеве? - вмешалась в беседу княгиня
Ольга. - Тебя не будет - кто останется править землями?
- Ты, мать-княгиня, будешь править, как и раньше, - ответил Святослав. - Негоже
сынам Игоревым дома быти, аще люди их идут на брань. Так ли я говорю, брат?
Князь Улеб, который сидел, бледный и задумчивый, возле окна, громко ответил:
- Воля твоя, князь, и как велит наша мать-княгиня.
С этими словами он низко поклонился княгине Ольге и с какой-то мольбой и в то же
время покорностью посмотрел ей в глаза.
- Будет так, как сказал Святослав, - промолвила Ольга. -Я останусь оберегать
Киев и земли.
- Тогда скоро и двинемся, - закончил князь Святослав. -Велика наша земля, добрые
в ней люди, не ждал я, что стол ко их придет на мой клич! Вот они, ждут у
Днепра.
Стоя у окна, он как зачарованный долго глядел на ярко-з( леные, усыпанные
весенними цветами горы, на голубые вод] Почайны и Днепра, на заднепровские леса
и луки, на небо, п которому плыли нежные, почти прозрачные облака.
Князь Святослав не заметил даже, как подошли и стали позади, любуясь буйным
цветением земли, небом, Днепром,, княгиня-мать и Свенельд.
Только князь Улеб не подошел к окну. Опершись на руки, он сидел в углу светлицы
и, будто в пустоту, глядел перед собой.
Было чудесное утро месяца травня 968 года. Высоко, на макушке горы, и ниже, на
склонах, сверкая позолоченными крышами, среди зеленых садов, омытый грозовыми
весенними дождями, раскинулся Киев.
В это утро ворота на Горе - и Подольские и Перевесищан-ские - были раскрыты,
мосты опущены, на городницах и башнях реяли знамена, а везде на заборолах в
шлемах и с копьями стояли гридни со старшиной.
Со стен им хорошо видны зеленые, крутые, изрезанные оврагами склоны гор, новый,
окруженный верхними и нижними валами город, хижины и землянки предградья, что
тянулись темной полосой к Щекавице и далее, за Хоревицу и до Оболони, Подол,
серебристая лента Днепра, уходящая в необъятную даль - к Вышгороду и Десне-реке.
На плесе Днепра, там, где среди лугов Оболони льнула к нему с правого берега
голубая Почайна, колыхались на воде сотни лодий. Мастера не жалели сил, чтобы
воину любо было глядеть на них, а врага охватывал бы страх: они красили их в
различные цвета - красный, зеленый, голубой, вырезывали из дерева носы наподобие
рогатых чуров с выпученными глазами, кабанов с острыми клыками, водяных с лысыми
головами и надутыми щеками, див с длинными распущенными волосами. Когда налетал
ветер и лодии начинали покачиваться на волнах, эти чудища, отражаясь в воде,
смеялись, строили рожи, угрожали.
Надеяться на ясную погоду в Русском море не приходилось, там всегда могли
налететь ветер, буря. Поэтому воины внимательно проверяли мачты и реи, делали
заплаты на старых крапивных ветрилах, шили новые, к длинным цепям приковывали
якоря.
Позже, когда стало известно, кто на какой лодии поедет, воины уложили свое
оружие, щиты, копья, мечи, запас стрел. На самые большие лодии погрузили пороки,
огромные луки и сохи для самострелов, мешки с мукой, пшеном, кадки с соленой
свининой, с медом, порожние бочки для пресной воды, когда придется плыть по
морю.
В это весеннее утро здесь, на берегу Почайны, собралось немало воевод, чтобы еще
раз осмотреть лодии. Все было готово для далекой дороги, воины заканчивали
грузить оружие и запасы еды. Тогда с Горы к Почайне спустилось еще много воевод
и бояр, а с ними князья Святослав, Улеб и княгиня Ольга с внуками.
На одном из насадов, который предназначался для князя Святослава и морского
воеводы Икмора, принесли жертву: зарезали петуха и его кровью окропили нос
насада с княжеским знаком - двумя скрещенными внизу серебряными копьями.
После этого на лодиях и насадах начали поднимать якоря, ставить ветрила. Ветер
крепчал. Лодии вздрагивали. Ветрила ползли все выше и выше, вот они достигли
наконец рей. Насады и лодии тронулись с места, направились к противоположному
берегу Почайны, круто повернули и, миновав ослепительно желтую косу, выплыли на
днепровский простор. За тяжелыми насадами и лодиями двинулось множество
небольших челнов - однодеревок и стругов.
Впереди мчался двухпарусный насад князя Святослава, точно большая птица,
которая, расправив сильные крылья, летит над самой водой. За ним ключами - по
три в ряд - плыли остальные лодии. Однодеревки и струги спешили по тихой воде,
под самыми берегами.
Княгиня Ольга и воеводы с боярами долго смотрели с берега Почайны, как тают в
голубой дали темные очертания ло-дии и как исчезают на небосклоне белые ветрила.
Князь Святослав стоял на помосте насада и глядел на берега, которые они теперь
надолго покидали. Быстро текли днепровские воды; на всех насадах и лодиях ветер
надувал пар] са, а берега стремительно убегали в туманную даль.
Но князь долго еще видел на желтых прибрежных песка, голубой жертвенный дымок,
который стрелой поднимал с высоко в небо, бояр, дружинников и всех киевлян,
провожавших их в далекую дорогу, видел мать-княгиню Ольгу, коте -рая стояла выше
всех, над темным обрывом, с тремя его сыновьями.
Мысленно прощался он с берегами, которые неумолимо уплывали назад, с вербами,
что низко склонялись над самой водой, с горами, обрывами, желтыми песками. Любы
были ему эти места, словно частица собственного сердца. Прощался он и со всеми
людьми города Киева - в далекую, трудную дорогу двинулись вой, нелегко будет
теперь киевлянам. Что ждет их здесь, над быстрым Днепром?!
И еще об одном думал князь Святослав. В эти минуты прощания перед ним возникало
бледное, будто озаренное внутренним светом лицо Малуши. Чайка с криком летела за
насадом, почти касаясь крылом щоглы, а ему казалось, что это летела, скорбя о
нем, Малуша; волна все била и била в корму ло-дии - это Малуша хотела его
догнать; теплый ветер из Киева обвевал его лицо - это Малуша прощалась, обнимала
его своими руками.
Только когда за крутым поворотом исчез Киев, люди, берега, князь повернулся и
стал смотреть вперед. Перед ним открывался широкий плес. Разъяренные ветром,
мчались по Днепру высокие, пенящиеся волны; по небосклону, в яркой синеве, двумя
широкими ряда
...Закладка в соц.сетях
