Жанр: История
Рюриковичи 2. Святослав
...чат на весь мир, что князь Святослав свиреп, что он разбойник, что
это он идет на них войной и жаждет их смерти. Но почему, почему они так говорят?
Только потому, что ромеи ненавидят Русь и его, князя Святослава, только потому,
что хочется им видеть русов перед собой на коленях, потому, что они хотят
захватить Русскую землю... Если бы они этого не хотели, если бы не точили
непрестанно мечи против Руси - и русские люди не брали бы меча в свои руки, у
них вдоволь своей земли, чужая им не нужна. У них достаточно и людей - рабов им
не нужно, они не завидуют чужому богатству - о, Русская земля обильна и
плодородна...
Но если русские люди понимают, что на них точат мечи, знают, кто это делает,
видят, как коварно подкрадывается к их городам, лесам и рекам враг, то как могут
они спокойно сидеть, как могут ждать своей смерти?! Вот почему и ведет на бой
своих людей князь Святослав. Не он идет, не он один борется - идут, борются все
люди Руси...
И спокойно стало на душе у князя Святослава. Ему захотелось, как и всем его воям
вокруг, отдохнуть перед далекой дорогой.
Но перед тем, как уснуть, он спустился к воде и долго прислушивался. На Днепре
было очень тихо. Волна'у самых ног чуть касалась песка. Князь Святослав
склонился, набрал полные пригоршни холодной воды, вымыл руки, несколько раз
сполоснул лицо, и ему стало немного легче. А потом тихо, чтобы не разбудить
воев, поднялся на кручу, лег, опустил голову на седло, вытянул руки и сразу
уснул...
И, верно, потому, что довелось ему в эту ночь говорить о Малуше, увидел он
дивный сон.
Снится князю - как это бывало и раньше, - что идет он в широком поле где-то под
Родней, вокруг зеленеют травы, среди них множество цветов, невдалеке синеет
Днепр. И хочется ему выйти на берег и отдохнуть.
Но видит князь - и это тоже не раз ему снилось раньше, -стоит на берегу под
вербой, в белом платне, белом платке, вся какая-то светлая, знакомая, желанная,
Малуша.
Князь Святослав бежит по траве, летит, ломает ветки шиповника с красными
ягодами, колючки ранят ему руки, но он бежит с пригорка на пригорок к Днепру. И
останавливается перед Малушей.
Только почему же - этого никогда не бывало в прежних снах - у Малуши такие
невеселые глаза, почему сорвалась и покатилась по щеке слезинка-жемчужина,
почему скорбно стиснуты в печали ее уста?
- Малуша! Услада моя, Малуша! Что с тобой?
Но не протянула она рук, а подняла их над его головой, будто осеняя его. Глаза
были те же, а взгляд материнский, губы не шевельнулись, а он услышал:
- Отдохни, князь мой, отдохни!
И он послушал ее, чувствуя, что и в самом деле ему очень хочется отдохнуть.
Прилег на землю. И Малуша села над ним, взяла в руки его голову, и он увидел ее
глаза.
- Отдохни, князь, отдохни! Ты долго искал, а я здесь... Земля да я, и ты здесь,
мой князь!
Но что это? Только что он видел над собой глаза Малуши, но вот это уже не глаза,
а две звезды, которые он еще княжичем видел давным-давно, еще когда они ночевали
в поле с дядькой Асмусом.
- Отдохни, князь, отдохни!
Звезды- сестрицы мерцали над ним, они были на диво приветливые, теплые. Почему
же они летят от него, летят так, что в небе слышен свист, крик?
Кто знает, долго ли спал князь Святослав, но вдруг сквозь сон он услыхал
странный звук и проснулся...
На другом конце острова раздался дикий, исступленный крик и повторился на
берегах и косах понизовья. Казалось, что вокруг острова закипели, зашумели
днепровские воды...
Князь Святослав вскочил на ноги, сразу поняв, что к острову подплыли печенеги,
окружили стан, накинулись на стражу, идут сюда, он узнал их крик - призыв к бою.
О поле битвы! Оно страшно днем, когда человек идет на человека, когда на землю
льется горячая кровь, когда от удара меча обрывается человеческая жизнь!
Но с чем сравнить ночную битву на острове Григория, когда после трудной и
далекой дороги отдыхали русские вои, а коварный враг подстерег их и, как тать,
ворвался в стан?!
Это была неравная битва. Печенеги, как коршуны, долго следили за русскими воями.
Они видели, где те остановились, где заночевали. Русские же не знали, откуда
свалился на них враг, и видели перед собой только черную ночь.
Это была неравная битва еще и потому, что русская рать растянулась по Днепру и
на острове их было полторы-две тысячи. А через Днепр переправилось на остров в
эту ночь вдвое, а может, и втрое больше печенегов.
И все же русские вой бились так, как всегда. Рубили врагов без пощады. И смело
смотрели смерти в глаза. А умирая, верили, что за них отомстят другие.
Стан русских воев был окружен - князь Святослав понял это, как только услышал со
всех сторон крики печенегов. Значит, стража на острове перебита, помощи ждать не
приходится, нужно бороться самим.
Он подал знак: если его услышит русский воин, то поймет князя, услышит печенег -
пусть бережется.
- Вои русские! - крикнул князь Святослав. - Становитесь в круг, я здесь, потянем
на печенега!
И, перекликаясь друг с другом, русские вой становились в темноте плечом к плечу,
сливаясь в живую стену, поднимали перед собой щиты и нацеливались острыми
копьями.
Так в самом начале стычки с печенегами князь Святослав сумел поднять, сделать
круг, сотворить стену против печенегов и на какое-то время спасти жизнь многим
своим воям.
Но печенеги яростно лезли на стан князя Святослава; они поняли, что подкрасться
внезапно и вырезать всех воев им не удалось. Они понимали, что перед ними
выросла стена воев, и потому любой ценой старались поскорей пробить эту стену,
чтобы она не обрушилась на них.
Над островом стоял разноголосый крик, его эхо катилось по воде к обоим берегам.
Где-то в темноте ржали всполошившиеся кони. Окружив стан, не умолкая ни на
минуту, кричали печенеги. Русские вой, подбадривая друг друга и нагоняя страх на
врага, не отставали от печенегов. Вокруг бряцали щиты, звенели мечи, свистели
копья, отовсюду к небу неслись стоны раненых и умирающих...
Вокруг стана рос вал - это были тела печенегов; там же смежали глаза, прощаясь с
жизнью, и русские вой. Этот вал высился в темноте как грань между жизнью и
смертью, он тянулся, казалось, к самому небу.
Князь Святослав рубился наравне со своими воями. Он видел, как смело они
умирают, но понимал, что сила одолевает силу, их мало - печенегов много, их
будет еще меньше, а по Днепру плывут на конях к острову новые и новые враги.
И еще раз князь Святослав попытался спасти своих воев, хотел продержаться до
рассвета, когда к острову, возможно, подплывут другие лодии и когда они уже при
свете смогут не вслепую обороняться, а сами кинутся на печенегов.
Князь дал знак, от воина к воину передавалось веление князя, и, выстроившись в
несколько рядов, они стали отходить к концу острова, где высились скалы: там
печенеги могли нападать на них только с одной стороны, только там можно было
продержаться.
Князю Святославу посчастливилось обмануть печенегов. Только когда русские вой,
скопившись в одном месте, прорвали кольцо печенегов и, повесив на спины щиты,
стали пробираться к мысу, только тогда печенеги поняли, что русский князь со
своими воями вырвался из кольца и, возможно, сам собирается на них напасть...
Как бешеные волки, кинулись они за русскими воями, спотыкаясь в кустах и падая
на камни. Печенеги старались забежать вперед, стиснуть русов с боков и снова
замкнуть в кольцо...
Поприще, может, два поприща всего и пришлось пройти русским воям от их стана к
скалистому мысу, но каким трудным оказался этот короткий путь! Выбирать в этот
краткий миг перед рассветом не приходилось. Решалось: жить или умереть. Печенеги
бросили в бой все, что могли, русские вой -все, что имели...
И русы пробились к мысу и вышли на скалы.
За Днепром светало. На темном небе рдели звезды. В этот предрассветный час они
горели еще ярче, чем ночью; лучезарные, сверкающие, светло-зеленые, они пылали,
переливались, мерцали в бездонной глубине. А на краю неба уже медленно
прорезывалась серая полоска, вскоре она покраснела, словно налилась кровью,
потом порозовела, побледнела и, наконец, набравшись сил, засветилась, посылая
вперед; точно гонцов, лучи света.
Вся земля, казалось, замерла, притихла в эту торжественную минуту. Глубокое небо
было чисто, без облачка; Днепр величаво катил к морю свои воды, такие спокойные,
что в них, как в зеркале, отражалась каждая звездочка. Тихо было на обоих
берегах Днепра, в заливах и плавнях, только соловьи там пели о страсти и любви.
Со скал, высившихся над островом с севера, князь Святослав видел, как из-за
Днепра властно идет рассвет, и глубокий вздох вырвался у него из груди.
Жить, о, как хотелось жить князю Святославу в этот чудесный ранний час!
Бороться! О, сколько еще могли бы бороться за родную землю князь Святослав и его
вой!
Но что делать дальше, как сражаться?! Князь Святослав, воевода Бождар, дружинник
Микула, еще три отрока - шесть человек, вот сколько их из двух тысяч дошло до
мыса. За ними - скала, круто обрывающаяся над Днепром, перед ними -ватага
озверелых печенегов, они кричали, грозили, размахивали кривыми саблями, готовили
копья.
В лучах рассвета, который все шире и шире разливался вокруг, князь Святослав
увидел внизу перекошенное от злобы лицо печенега, которое показалось ему
знакомым. Нет, князь не ошибся: с кривой саблей в руке, бросаясь с места на
место, каган Куря что-то кричал своим воям.
Гнев, обида и презрение охватили князя Святослава. Он понял, кто привел сюда
печенегов и кто послал на него кагана Курю.
- Скажи, собака, - крикнул он со скалы, - сколько греческих золотников получил
ты за наши души?
Куря ничего не ответил Святославу; он был уверен, что киевский князь на этот раз
не вырвется из его рук, велел своим воям быстро идти к скале, и те двинулись
вперед.
Так пришел смертный час князя Святослава. Он огляделся.
Скала, где они стояли, круто обрывалась над днепровскими водами. Внизу -
пропасть. Один шаг - и только брызги полетят по камням. Конец, смерть.
Но пристало ли воину, а тем паче князю Руси, даже в самую страшную минуту
накладывать на себя руки?
Смерть в бою - честная смерть, самогубец - трус; по поверью русских людей,
такого после смерти ждет вечное проклятие, позор.
Князь Святослав переглянулся с воеводой Бождаром, с Микулой, отроками и по их
глазам увидел, что они думают то же, что и он. Что ж, коли смерть, так в бою.
И с мечом в руке князь Святослав пошел вперед, а за ним двинулось еще пятеро.
Они шли против сотни врагов, но не страшились их, не боялись смерти, не думали о
ней.
В этот последний свой час вой, воевода и князь Святослав бились так, как
никогда. Их было шесть. Упал воевода Бож-дар, упали три отрока, упал Микула.
Остался один Святослав...
Но и один он шел вперед - с мечом в правой руке, со щитом в левой. К нему
подскочил печенег и перебил левую руку, -князь Святослав выронил щит, но
оставался еще меч. Несколько стрел впились ему в грудь, но князь киевский шел
дальше.
И только на один миг приостановился князь Святослав. Он стоял, высоко подняв
голову, очень бледный, и широко раскрытыми глазами смотрел вдаль...
Там, на голубом днепровском плесе, он увидел лодии... О, если бы эти лодии были
здесь, если бы вой, которые сидят за веслами, знали, что творится на острове! Но
на лодиях ничего не знают, вой сидят за веслами, вой плывут домой...
Еще шаг вперед ступил князь Святослав и вдруг, точно сломанное копье, упал на
землю.
Так умер киевский князь Святослав.
Смерть князя Святослава была столь величественна, что остановила даже печенегов.
Долгую минуту стояли они на месте, словно не верили в случившееся. Потом
кинулись вперед и стали рубить мертвое тело Святослава.
Но тут кто-то закричал тревожно, испуганно:
- Лодии... Лодии!...
И все посмотрели вдаль, на низовье. А потом стремглав побежали со скалы,
перепрыгивая через тела, к берегу, где паслись их кони. Бросались в воду, чтобы
скорей переплыть Днепр и бежать в поле.
На далеком плесе, словно повиснув между небом и водой, вырисовывались лодии
русских воев.
Раненный в голову, весь порубленный, лежал Микула под скалой, не в силах
подняться на ноги, и видел, как все это было.
Князю Святославу воздали погребальную почесть, как и всем его далеким и близким
предкам - князьям антским, Полянским, по закону и покону русскому.
На высокую кручу острова Григория, к священному дубу, под которым обычно
приносили жертвы, вой вытащили ло-дию князя Святослава, усыпали ее травой,
украсили цветами, на носу сделали подобие княжеского стола, застелили его
багряными коврами и на него положили тело князя Святослава, укрыв его знаменем.
Все знали и понимали - князя Святослава с ними нет. Вот лежит в лодии все, что
от него осталось. Но князь Святослав жив и будет жить, он поднимается на своей
лодии в небо и погрузится в иной мир - беззаботный, радостный, где цветут Перуновы
сады, где сам Перун высекает молнии, где живут чудесные дивы.
Это - трудный и долгий путь. Может быть, князю Святославу придется мчаться на
коне между скалами, которые расходятся очень редко и то лишь на мгновение,
может, доведется ему биться со злыми духами или переправляться через небесные
реки и платить перевозчику за переправу. Да и сам он, наконец, должен есть,
пить, кто-то должен помогать князю в этой дороге...
В лодию князя Святослава поставили корчаги, наполненные зерном, маслом, вином,
убили лучшего, любимого княжеского коня. Жрец отрубил голову белому петуху и
кровью его окропил лодию. А многие воины тем временем секирами рубили сухое
дерево, ветви и тащили дрова к лодии.
Над островом величаво звучало:
Ой, не стало Святослава, князя нашего не стало. Горе Киеву-городу и всем землям
нашим настало. Что собрался князь Святослав в далекую дорогу, Белы руки на груди
сложил, вытянул быстры свои ноги... Ой, встань, княже, встань, - нет, не встанет
Святослав, не встанет, Ой, взгляни на нас, - нет, не взглянет Святослав, не
взглянет.
Ой, едет наш князь, едет князь в далекую дорогу, Помолись же за нас, не забудь о
нас у Перунова порога...
В руках жреца появилась длинная головешка. Он коснулся ею сухого валежника, и по
нему змеями побежал огонь. Днище лодии и насад окутало облако дыма, из которого
то тут, то там, вырывались острые языки пламени... Клубы дыма поднялись над
островом и потоками покатились над Днепром.
- Слава! Слава князю Святославу! - вырывались возгласы. Это была торжественная
минута. Дым развеялся, теперь вся лодия была в огне. Лодия князя Святослава
покидала землю и выплывала в просторы небесного, вечного моря...
- Слава! Слава князю Святославу!
И как это бывало перед боем, воины ударили мечами о щиты, загремели сулицами,
копьями, секирами. Заиграли свирели, забили в бубны, накры. И многим из тех, кто
смотрел на лодию, казалось, что князь Святослав поднялся, стоит на лодии и ведет
ее в безбрежные просторы.
А под скалой лежал с глубокой раной на голове воин Мику-ла и плакал, глядя на
это.
Из Доростола император Иоанн Цимисхий ехал в Константинополь весьма поспешно.
Миновав Плиску и Данаю, он остановился только на несколько дней в Преславе.
Здесь император советовался со своими полководцами, как им через горные ущелья
спуститься в долину Фракии. Сделать это было нелегко: начиналась уже осень, в
ущельях ревели и пенились реки, издалека несся грохот обвалов.
Однако не одно это беспокоило императора. Повсюду в горах блуждали отряды
непокоренных болгар, где-то справа от перевалов стоял со своими четырьмя
сыновьями и большим войском комитопопул Шишман - лютый враг Византии. Император
и его полководцы, боясь своих врагов, условились, что часть легионов пройдет
справа от главной дороги, часть -слева, сам же император с бессмертными будет
продвигаться посередине.
Император и его полководцы никого не боялись только в Преславе. Здесь они
чувствовали себя победителями и полными хозяевами. Сразу же после торжественного
входа в Пре-славу император велел немедленно забрать в Вышнем граде все
сокровища каганов, нагрузить их на колесницы, поставить вокруг стражу, а при
переходах через горы везти колесницы за ним и бессмертными.
Все эти дни кесарь Болгарии Борис добивался приема у императора Иоанна. Но
император всячески уклонялся от разговора. Прибывшему в Преславу со своими
боилами кесарю сначала сказали, что император выехал к легионам в гору. Другой
раз заявили, что василевс захворал, третий раз - что у него нет времени для
разговоров.
Наконец император Иоанн нашел время и для кесаря Бориса. Это было тогда, когда
все сокровища болгарских каганов лежали уже на колесницах, а сам император
собирался выступать из Преславы.
Император Иоанн принял кесаря Бориса в Золотой палате, где когда-то принимали
древние каганы. Император сидел на позолоченном троне Симеона, по сторонам и
позади стояли полководцы. Кесарь Борис вошел в палату в кесарском одеянии и
поклонился императору ромеев.
- Великий василевс, - сказал он, - я прибыл сюда, чтобы поблагодарить тебя и
твоих полководцев за спасение Болгарии.
Долгим, пронизывающим взглядом посмотрел император на кесаря Бориса.
- Я сделал все, что обещал, - ответил он. - Болгария очищена от тавроскифов до
самого Дуная. Князь Святослав побежден, а я ныне возвращаюсь в Константинополь.
- Надеюсь, - промолвил кесарь Борис, - великий василевс повелит, как нам быть
далее. И я еще добавлю, что всех нас удивляет, почему, по слову императора, у
нас забирают сокровища...
На бледном лице императора Иоанна проступили красные пятна, что обычно случалось
с ним в минуты наибольшего раздражения. Но он сдержался и медленно произнес:
- Почему ты думаешь, кесарь, что сейчас за Болгарию отвечаешь ты? Нет, Борис!
Дед твой Симеон и отец Петр довели ее до гибели. На западе у тебя стоят Шишманы
- они захватили половину Болгарии. А что происходит у тебя на востоке? Ведь там
полно непокорных болгар. А в горах и долинах? Всюду одно и то же. Как же могу я
сейчас, радея о Болгарии, оставить здесь, в Преславе, сокровища кесарей? Пока
что мы будем их хранить в Константинополе. - На минуту он умолк. -Но обо всем
этом лучше говорить не здесь, а в Константинополе, кесарь Борис. Ты поедешь
следом за мной.
Так закончил император Иоанн последний свой прием в Преславе.
С великой славой возвращался император Цимисхий в Константинополь. Он сам
позаботился об этой славе. Разбитые легионы Цимисхия еще стояли под Доростолом,
а в Константинополь уже мчались гонцы с вестями, что войска империи наголову
разбили тавроскифов, а их князь Святослав принужден заключить позорный мир. Еще
Иоанн Цимисхий стоял в Преславе и думал, как ему перейти ущелье, а в
Константинополе все уже твердили, что Цимисхий навеки покорил болгар, наложил на
них дань и везет с собой сокровища Крума.
И никто в Византии не знал, что не князь Святослав, а сам Иоанн Цимисхий желал
заключить мир с русами. Никто не знал, что император ромеев с остатками своих
легионов хочет поскорее уйти из Болгарии, где земля горит у него под ногами;
никто не знал, что император Цимисхий мечтает теперь только об одном - быть в
Константинополе, за высокими стенами Большого дворца, в Буколеоне. Но в
Константинополе встречали Иоанна Цимисхия как победителя.
В день, когда Цимисхий возвращался во главе своих легионов, за стенами
Константинополя, у Влахерна, собралась огромная толпа. На берегу, откуда был
переброшен по челнам через Золотой Рог мост, стояли василисса Феодора, патриарх
с духовенством, эпарх города, патрикии, члены сената, синклита, димоты и
димархи. Тут же находились два хора - из соборов Софии и Святых апостолов. Всех
этих избранных окружали воины, они стояли на страже вдоль всего берега и на
мосту. А позади них толпился городской люд. Многие залезали на стены и деревья,
немало набилось в лодии, которыми кишмя кишел Золотой Рог.
И вот наконец на галатском берегу, поднимая столбы желтой пыли, появились
всадники. Все закричали:
- Император! Император!
Но император был еще далеко. По мосту проехало несколько сот закованных в броню
бессмертных, еще несколько сот и еще несколько сот. Некоторое время никто не
показывался. И уже потом, в окружении проэдра Василия, императора Константина,
Варда Склира, патрикия Петра и многих полководцев, появился на белом коне Иоанн
Цимисхий.
Император чувствовал себя прекрасно, хорошо выспавшись после многих бессонных
ночей в летнем дворце на Гала-те. Утром он позавтракал, выпил вина, а теперь
видел Константинополь, толпы народа, слышал пение хоров, и от всего этого у него
кружилась голова.
- Многая лета тебе, божественный Иоанн! - начинали ди-моты.
- Многая лета, многая лета, многая лета! - подхватывали хоры.
- Многая лета Иоанну с августами! - продолжали димоты.
- Многая, многая, многая лета! - еще громче славословили хоры.
Под торжественное пение хоров патриарх подал императору драгоценный скипетр и
золотой венок, а димоты услужливо подставили Иоанну спины, когда он сходил с
коня.
Здесь, на берегу Золотого Рога, уже стояла запряженная четверкой лошадей, обитая
бархатом и украшенная самоцветами колесница, и димоты расчищали среди толпы
путь, чтобы император мог к ней подойти.
Однако Иоанн Цимисхий не сел в колесницу, в которой его не могли видеть. Он
велел поставить на колесницу драгоценную икону Божьей матери, вывезенную из
Преславы, и короны болгарских кесарей. Сам же, надев золотой венец и взяв
скипетр, вскочил на коня, - о, в Константинополе все знали и теперь убедились,
какой ловкий наездник император! Так он и въехал в город, с венцом на голове, со
скипетром в руке, с красной багряницей на плечах.
В тот же день, к вечеру, император совершил выход в Золотую палату. Там все
давно приготовили для этого первого после войны выхода. Папия со своими
диэтариями несколько ночей до этого не спали - мыли мраморные полы, натирали до
блеска светильники и паникадила, развешивали на стенах знамена и дорогие ткани,
украшали все цветами.
Каждый из сановников мечтал попасть на этот выход, но император велел пригласить
в Золотую палату прежде всего посла Германской империи, посла Венеции, всех
знатных чужеземцев, полководцев, и потому многим сановникам пришлось стоять в
конхах вокруг Золотой палаты, а еще некоторым сидеть за закрытыми дверями в
Орологии.
Во славе и величии вошел император в Золотую палату, сел на золотой трон,
обозрел толпу собравшихся и дал знак логофету. И тогда в палату ввели кесаря
Болгарии Бориса.
К нему были прикованы тысячи глаз. Только теперь понял кесарь, почему, оставляя
Преславу, император повелел ему следовать за ним, почему везли его в закрытом
возке, почему заставили ждать так долго в Орологии, на смех и глумление всем
сановникам.
Но у кесаря-труса оставалась еще капля надежды, и по знаку логофета он пошел
вперед, направился к императорскому трону. Это была страшная минута - идти и
чувствовать, что за каждым твоим движением следят император, послы, знатные
чужеземцы, тысяча глаз. Кесарь Борис боялся, что упадет. И он, наверное, упал
бы, если бы логофет не подал ему знак опуститься перед троном императора на
колени.
- Почему ты надел на себя багряницу и красные сандалии? -прозвучал голос
императора ромеев.
"Конец", - подумал кесарь Борис, вставая.
И это был действительно конец: несколько диэтариев подскочили к нему и сорвали
багряницу, сняли сандалии. Босой, раздетый, стоял кесарь Борис среди Золотой
палаты. А впрочем, он уже был не кесарем, а самым ничтожнейшим из всех, кто
толпился здесь, в палате.
И тогда Борис вспомнил о Боге: ведь если император Ци-мисхий сорвал багряницу с
него, с кесаря, то в Болгарии остается еще патриарх, не подвластный ни
императору ромеев, ни константинопольскому патриарху, он может защитить кесаря
Болгарии.
- Я обращаюсь к Богу, - воскликнул развенчанный кесарь, - я призываю на помощь
церковь и патриарха болгар!
Стиснув губы, император Цимисхий долго смотрел холодным взглядом на Бориса, а
потом процедил:
- Да будет тебе известно, что болгарского патриарха тоже не существует, есть
только константинопольский патриарх, которому отныне подлежит и болгарская
паства.
Итак, по слову Цимисхия уничтожалась Болгария - ее кесари, церковь.
Но императору ромеев и этого было мало. Он хотел, чтоб над кесарем Борисом, а
следовательно, и над Болгарией, насмехались не только в Золотой палате, но и во
всем Константинополе, во всем мире.
- Во имя Отца, Сына и Святого Духа, - сказал император, -властью, данной мне от
Бога, посвящаю тебя в магистры...
Бледный и растерянный, стоял магистр Борис перед троном императора. Он не нашел
ничего другого, как стать на колено и поцеловать красную сандалию императора,
которая пахла пылью. Отныне он сам был пылью!
Войско Иоанна Цимисхия отходило от Дуная очень медленно. Легионы же его стояли
на месте, грабя и объедая города и села. Лишь тогда, когда в гирле появились
первые хелан-дии из Херсонеса, а прибывшие на них купцы рассказали, что видели
далеко в Понте лодии со знаменами киевского князя, легионы снялись с места и
направились в горы.
После них в болгарских селах стало еще труднее и горше -новеллом императора
Иоанна многие придунайские земли жаловались акритам. А те были еще большими
кровососами бедных болгар, чем легионеры.
Акриты шли в села, и вставали дымы над колибами и хижинами, а по улицам неслись
стоны и стенания. Акриты хватали все, что только могли унести, - меха, жито,
последнего ягненка.
Ангел знал, что творится в селах над Дунаем, вскоре узнал он, что акриты
появились и в его родном селе. Будь Ангел здоров, он ушел бы в горы, наточил бы
нож и кровью отплатил за жену, за все обиды. Но сломанная кость ноги не
срасталась, он не мог вставать даже с помощью палки и лежал в углу своей колибы
на соломе, смотрел на покровину и думал тяжкую ДУМу.
Правда, он не был одинок. Его не покидали соседи, они приносили ему еду, лечили
рану, а когда начались холодные ночи, ставили в ногах мангал с горящими углями.
Нет, он не был одинок, только пусто было на душе и на сердце.
Это сердце тоскливо сжалось и забило
...Закладка в соц.сетях
