Жанр: История
Рюриковичи 2. Святослав
...ом начале своего
царствования: он боялся жить в Большом дворце, где царствовали и погибали
насильственной смертью императоры - предшественники Ни-кифора.
Свой новый дворец император построил южнее Большого дворца, над узким и глубоким
заливом, в котором можно было держать наготове несколько кораблей. Дворец этот и
снаружи и внутри напоминал крепость - высокие стены, бойницы, башни, подземелья.
Туда трудно было войти, но еще труднее выйти.
Император успокоился после событий на Ипподроме, только когда очутился в
Буколеоне.
- Они жестоко расплатятся за эти камни, - сказал император паракимомену
Василию. - Наша этерия должна перевернуть весь город.
Над Константинополем нависли тяжелые тучи, с галатско-го берега дул холодный
ветер. Лицо у императора было сердитое, он стоял молчаливый, задумчивый, его
длинные, когда-то черные волосы, обильно подернутые теперь сединой, растрепались
на ветру. Темные глаза из-под густых, косматых бровей хмуро глядели на берег
Галаты.
Через несколько дней тревога императора Никифора улеглась - в Константинополь
вернулся стратопедарх патрикий Петр. Со своими легионами он быстро прошел Сирию,
окружил Антиохию, поставил тараны и метательные машины, зажег город греческим
огнем и взял Антиохию. В Константинополь он привез несметное количество рабов и
сокровищ.
Император Никифор чувствовал себя победителем. Он собственноручно вручил большую
награду патрикию Петру. По-екольку известие о падении Антиохии было получено
накануне праздника архистратига Михаила, Никифор велел готовиться к выходу в
святую Софию.
Однако еще до выхода он встретился в Буколеоне с Иоанном Цимисхием. И тогда
императора охватил страшный гнев.
- Как мог ты допустить, - закричал он на Цимисхия, - чтобы в эту трудную для
Византии пору я снимал большие силы с границ Болгарии и посылал их в Сирию?!
- Великий император, - ответил Цимисхий, - я делал, как ты велел: берег
Антиохию, которая является третьим по красоте городом в мире, и старался взять
ее измором.
- Безумец! Твоя осада затянулась на целый год. А патри-кий Петр взял Антиохию за
день.
- Он разрушил стены, сжег полгорода, не оставив камня на камне.
- Бывают времена, - повысил голос раздраженный император, - когда надо разрушать
не только города, а целые страны, не жалея никого и ничего. Патрикий Петр так и
поступил - и прибыл в Константинополь с несметными сокровищами.
- Это правда! - промолвил Иоанн. - Антиохия теперь беднейший в мире город, не
скоро она подымется из руин и пепла.
- Ты смеешь меня осуждать?! - неистово вопил Никифор. - Паракимомен Василий!
Отныне Иоанн Цимисхий не доместик схол! А ты, бездарный полководец, убирайся в
свою Армению, нет тебе места в Константинополе!
Только после этого император Никифор, обуздав свой гнев, направился в камары
Золотой палаты, чтобы надеть свой пышный наряд и начинать большой выход, под
торжественное пение хоров, славословия димотов.
Однако теперь эти славословия не приносили ему, как бывало, услады, не бросали в
священный трепет, не успокаивали душу. Он шел, седой, сгорбленный, время от
времени боязливо озираясь...
Это был уже не тот славный полководец, от одного имени которого трепетали Сирия
и Палестина, который повелел когда-то своему войску рубить головы критянам и
бросать их на врагов, ходил на Антиохию, разрушил и сжег до основания города
агарян, которого все предпочитали иметь союзником и даже господином, только не
врагом.
Теперь наступило время, когда император Никифор испытывал страх перед другими,
мрачные предчувствия охватывали его...
И сейчас эти предчувствия не обманули императора. Он стоял и молился в своем
паракиптике, время от времени падал на колени и склонялся лбом к холодному
мраморному полу.
Но что это? Быстро оторвав тяжелую голову от пола, он увидел перед собой монаха
в темной рясе, с закрытым лицом, который протягивал ему руку.
- Что это? Кто ты? - прошептал император, невольно коснувшись холодной руки
монаха.
Монах исчез так же неожиданно, как и появился.
В руке императора осталась бумажка. Он развернул ее, поднес к глазам и при
мерцающем свете лампад прочел:
"Государь! Провидение открыло мне, ничтожному червю, что ты по прошествии
сентября в третий месяц переселишься из сей жизни..."
Император сделал шаг вперед, открыл полог паракипти-ка, отделявший его от
мутатория. Там один за другим, все в темных рясах, шли монахи. Но который из них
дал записку?
7
У императора оставалась единственная отрада, единственный человек, которому он
пока что верил в Большом дворце, - его жена, императрица Феофано.
Ей в то время исполнилось тридцать лет, и если раньше, в дни молодости, она
напоминала лозу, на которой только наливаются покрытые нежной пыльцою и
таинственно влекущие гроздья, то теперь лоза эта созрела.
У Феофано были совершенные, будто выточенные из мрамора формы: нежные руки с
длинными, гибкими пальцами напоминали лебединые крылья, упругие груди - сочные
плоды, ноги - о, ее ногам завидовали все женщины Константинополя!
Прелестным было и ее лицо - с большими, темными, как две маслины, под черными
бровями глазами; нежная кожа напоминала бархат; когда Феофано волновалась, на
щеках ее расцветал, точно чудесные розы, румянец, рот был небольшой, но четко
очерченный, без единой морщинки. Нет, императрицу Феофано недаром называли
прекраснейшей из прекрасных женщин Византии и всего мира!
Рядом с ней император Никифор - седоватый, не в меру полный, обрюзглый,
неразговорчивый и неподвижный - казался старым, мешковатым, нескладным. Но он не
сдавался, он безумно любил и хотел, чтобы его любила Феофано, единственная,
лучшая в мире...
Многое ему пришлось пережить из-за нее. Ведь еще тогда, когда царствовал
император Константин с престолонаследником Романом, он, как4 приближенный к
царской семье человек, был приглашен и стал крестным отцом сыновей Феофано -
Василия и Константина. Тогда это удовлетворяло его. Крестный отец порфирородных
- так началась связь между Феофано, Никифором Фокой и еще паракимоменом
Василием.
Позже, правда, это кумовство Никифора Фоки обернулось против него же. Когда
после отравления Константина, а потом и Романа вчерашний полководец, теперь
император Византии, обратился на следующий день к патриарху Полиевк-ту с
просьбой благословить его брак с Феофано, патриарх возразил, что Феофано, как
мать крещенных Никифором детей, не может стать его супругой, и новоявленному
императору не оставалось ничего, как пуститься на обман - он заявил и доказал
патриарху, чтс крестным отцом является не он... а его брат, Лев Фока. Феофано
стала супругой Никифора.
Наступило, казалось, счастливое время: он был с Феофано, дарил ей несметные
сокровища, жаловал города и целые земли в Европе и Азии. Когда же Никифору
пришлось двинуться в Азию, на агарян, восставших против империи, он взял с собою
Феофаио...
При каждом удобном случае она проявляла свою любовь к императору: это она велела
затевать для его развлечения малые выходы - в Софию и большие - в город; это она
старалась, чтобы в Большом дворце каждый день устраивались торжественные приемы;
зто она приходила каждый вечер к своему василевсу.
И в этот вечер, когда император Никифор, испуганный запиской монаха, вернулся из
собора Софии в Буколеон, она пришла к нему в опочивальню, в легкой тунике,
возбужденная, прекрасная.
Император Никифор стоял на коленях в углу перед образом и, отбивая частые
поклоны, горячо молился.
- Император! Мой василевс! - обратилась она к Никифору. -Ты проводишь дни и ночи
в своем китоне, ты избегаешь радости и развлечений, ты забыл обо мне, своей
Феофано. Почему?
- Я не забываю, - поднимаясь, ответил Никифор, - и я никогда не забуду тебя,
Феофано. Но сейчас мне трудно, тяжелые мысли не покидают меня ни на минуту, я не
сплю по ночам... Это началось с тех пор, как мы были с тобой на Ипподроме, когда
они бросали в меня камнями...
- Император, - перебила его Феофано, - разве впервые императорам ромеев
приходится видеть, как в них бросают камни? Тех, кто бросал камни, нет уже в
живых, а если кто из них и остался, то сидит и будет сидеть на Проте... Забудь об
этом, император.
- Ты говоришь, - продолжал Никифор, - что все они погибли либо сидят на Проте.
Но кто же тогда пророчит и хочет моей смерти?
Император показал Феофано записку, которую дал ему монах в соборе. Феофано очень
внимательно прочла до конца, и на ее лице выступил румянец. Однако она
сдержалась и как только могла спокойно, словно шутя, сказала:
- Мой император! Василевс мой! Разве можно так страдать из-за каждой глупой
записки? "...в третий месяц переселишься из сей жизни..." Ничтожный червь! Недаром
он так и иодписал эту записку. Но кто, скажи мне, может знать, когда человек
уйдет из этой жизни? Бог? Но ведь Бог этого не скажет, потому что, когда
приходит срок, он зовет; если же судьба судила жить, человек побеждает даже
смерть. У нас с тобой, император, есть враги - и здесь, в Большом дворце, и в
Константинополе, и в империи. Но, василевс, мы не были бы императорами, если бы
их не имели. А разве у них не было врагов?
Она указала на стены опочивальни, украшенные мозаичными изображениями императора
Константина, Юстиниана, Михаила и Василия Македонянина... Как живые, шли и шли
они, высоко подняв руки. За ними, с молитвенниками в руках, следовали их жены,
дети...
- Это правда, - вырвалось у императора Никифора. - Македонянин, - он указал
пальцем на одного из них, - убил этого самого... Михаила Мефисоса, а тот - этого...
- Да, - подтвердила Феофано и громко рассмеялась. - Они убивали даже друг друга.
Чего же ты испугался? Ничтожный червяк пророчит тебе смерть, и ты ему веришь?!
Подумай, император! У тебя надежная этерия, от тебя не отходит твой па-ракимомен
Василий, ты построил - и хорошо сделал - этот дворец Буколеон, куда не проползут
ни мышь, ни червяк, наконец, подле тебя и я - твоя радость, твоя опора.
- Это правда, - согласился император Никифор. - Здесь, в Буколеоне, возле тебя,
я в безопасности... Но врагов много, они там, за стенами Буколеона...
- Кто же они?
- Оттон немецкий.
- Вряд ли Оттон пойдет против Византии, - возразила Феофано. - Он сейчас в
Италии, успокоился и далее не двинется...
- Но и вся Азия в огне, Феофано!
- О, - Феофано засмеялась, - после того как ты сам, а потом Вард Склир прошли по
Азии, там не посмеет даже ветер дохнуть...
- А Болгария?
- Болгария - в самом деле ненадежная земля, и не так она, как Русь.
Феофано на минутку задумалась и продолжала:
- Когда-то... это было давно... еще при жизни императора Константина, я видела в
Большом дворце киевскую княгиню Ольгу... Это страшная, опасная женщина. Я до сих
пор не могу забыть ее глаз, лица, губ. Таков, верно, и ее сын Святослав. Но
почему ты не идешь против него, император?
- Видишь ли, - задумчиво ответил Никифор, - я сам позвал князя Святослава и даже
заплатил ему, чтобы он громил непокорных болгар...
- Он громит их, об этом говорит весь Константинополь. Но Константинополь боится,
что Святослав может явиться и сюда...
- О нет, - уверенно сказал император, - болгары не допустят его сюда...
- Кто не допустит? - с презрительной улыбкой спросила Феофано. - Их косноязычный
кесарь Петр, этот монах с Афонской горы?
- У него есть сын Борис... наш родственник, Феофано.
- Так почему же ты держишь его здесь, при дворе?
- Он завтра уезжает в Преславу, - сказал Никифор. -Правда, на Петра полагаться
далее нельзя. Но, Феофано, я и не рассчитывал на него. Уже давно, еще в то
время, когда Святослав вторгся в Болгарию, я послал епископа Феофила своим
василиком к печенегам, дал ему золото, чтобы они напали на Киев.
- Паракимомен Василий не говорил мне об этом...
- Об этом до сих пор знали только я да он, а теперь будешь знать и ты, Феофано.
- Это очень хорошо, - согласилась Феофано. - Но на Святослава должен идти и ты.
- Как только ударят печенеги, двинусь и я. А потом, ты знаешь, было неспокойно в
Азии. Сейчас я готов и пойду, пойду...
- О, теперь я вижу, что ты действительно мудр! - горячо, воскликнула Феофано. -
Иди, иди на них!... Помнишь, - задумчиво сказала она, - как ты когда-то, сразу же
после нашей свадьбы, уехал в Азию... и взял меня с собой? Я жила в твоем шатре.
Как ты был тогда прекрасен, император! Я помню тебя на коне, в позолоченных
доспехах, в шлеме, с мечом...
- Да, - согласился он, - это было чудесное время. Но разве я сейчас уж так стар?
Феофано, я еще сяду на коня и поведу войско на Русь... И тебя я тоже возьму с
собою...
- Но покуда ты молишься, а не готовишься к войне.
- Я перебрасываю войска из Азии, мои легионы уже стоят во Фракии и Македонии,
скоро будет готов и мой флот...
- Нет, ты не готовишься, - решительно промолвила Феофано, - потому что не
думаешь о своих полководцах. Почему ты пренебрегаешь мужем, который прославился
подвигами и не раз спасал тебе жизнь, помог стать императором?
- О ком ты говоришь?
- Об Иоанне Цимисхии, твоем двоюродном брате, которого ты безо всякой вины
отрешил от должности доместика схол и заставляешь уезжать в Армению. Зачем ему,
человеку знаменитого рода, сидеть в глуши в то время, когда он должен стоять во
главе войска, вести его? Кроме того, у Цимисхия большое горе - только что умерла
его жена... Никифор, пусть он останется в Константинополе и женится на дочери
благородного патрикия... Сделай это для меня...
- Разве только ради тебя, - промолвил император. - Но я не хочу видеть его
здесь, во дворце. Пусть он живет в городе, пусть женится, но не показывается мне
на глаза.
- Спасибо, - поблагодарила Феофано. - Сейчас ты поступил как император. За это
тебя любила и любит Феофано...
Император Никифор последовал совету Феофано и на другой день пригласил для
беседы своего нового родственника, кесаревича Бориса.
Император выбрал удобное место и подходящее время для беседы. Он сидел в большой
палате, окна которой были завешены. Через раскрытую дверь виднелись отливающие
бирюзою воды Пропонтиды и длинная цепочка кораблей, уплывающих куда-то вдаль...
Величественное зрелище! Спокойное море искрилось под ослепительными солнечными
лучами. И тем грознее казались на нем тяжелые боевые корабли: дромоны, по
сторонам которых плыли по два разведывательных судна - усии, за ними памфилы -
тоже боевые корабли, только поменьше, потом длинные, веретенообразные - кумварии
и более короткие -хеландии, на которых обычно перевозили легионеров, лошадей,
оружие.
До ушей кесаревича Бориса доносился перестук весел, - на одних только дромонах
сидело по сто - двести гребцов с каждого борта. Кесаревич видел, как серебристые
брызги летят из-под тысячи весел, как за кораблями тянется длинный пенящийся
след.
- Большая сила в твоих руках, Еасилевс! - вырвалось восторженное восклицание у
кесаревича Бориса.
- Я повелел этой силе выйти из Золотого Рога и направиться за Босфор, к Дунаю, -
сказал император Никифор.
- Значит, они идут на помощь Болгарии?
- Да, кесаревич, Византия идет на помощь болгарам.
- Спасибо, василевс! Если эти корабли станут на Дунае, тесно будет князю
Святославу в Родопах...
- Да, кесаревич! - сурово промолвил император Никифор. - Настал час поднять меч
над обнаглевшими тавроскифами и их князем. Как только наши корабли станут на
Дунае, из Фракии и Македонии в Родопы двинутся и наши легионы. Однако, насколько
я знаю, да и ты, кесаревич, мне говорил, кесарь Петр болен. Лучше было бы тебе
сразу же выехать в Преславу.
- Великий василевс! Я давно об этом мечтаю и сразу после женитьбы просил
отпустить меня.
- Ехать тебе в Преславу в то время было еще рано, а теперь пора, час настал. - Я
готов, василевс!
Император Никифор с минуту помолчал и, как показалось кесаревичу, сказал от
чистого сердца, по-отцовски:
- Слушай, Борис! Я надеюсь, что ты поддержишь сейчас своего отца, а если на то
будет Божья воля, то и сам сумеешь защитить Преславу и города Болгарии. Помни,
что падение Преславы будет твоей гибелью, закатом славы всех болгарских каганов...
В твоих руках будут все сокровища каганов Омартога, Крума, Симеона, - император
Никифор тяжело вздохнул, вспомнив об этих богатствах, - в твоих руках будет и
главное сокровище - корона болгарских кесарей. Помни: завоюет Святослав Болгарию
- все погибнет, погибнут все сокровища, корона твоя будет повержена в прах. Ты
должен бороться с ними до конца!
- Понимаю, император, и клянусь!
- В этой борьбе ты будешь не один. Когда-то между нами и болгарскими каганами
случались разногласия и споры, были войны, проливалась кровь...
Император Никифор снова умолк, ему не хотелось вспоминать, как болгарские каганы
не только боролись с императорами ромеев, но и били их и как каган Крум сделал
себе кубок из черепа императора Никифора I...
- Все это в прошлом, - промолвил Никифор Фока, - уже много лет между империей и
Болгарией царит дружба и любовь. Мы укрепляем нашу любовь, посылая тебя в
Преславу, и надеемся на тебя. Но это только начало. Мы хотим еще больше укрепить
любовь и дружбу между Болгарией и Византией... У тебя, Борис, две сестры, а у нас
два сына императора Романа. Если твои сестры приедут сюда и познакомятся с царезичами
Василием и Константином, мы еще раз подтвердим любовь между ромеями и
болгарами.
- Ты, василевс, - отец Болгарии...
- Пути Болгарии и империи сошлись давно, - продолжал император Никифор, - а
сейчас помни, что вслед за тобой я посылаю свое войско. Корабли вышли, Вард
Склир и патри-кий Петр уже стоят в Адрианополе, по первому слову они двинутся
тебе на помощь.
- Единственно, чего я хочу, василевс, - промолвил Борис, -чтобы ты жил вечно,
как море, как солнце...
- Это слишком много даже для василевса, - улыбаясь, сказал Никифор. - Иди,
Борис, выполняй мою волю.
Когда кесаревич Борис вышел, император Никифор и па-рикимомен Василий долго еще
смотрели на корабли, которые плыли и плыли вдаль.
- Пройдет немало времени, пока они дойдут до Сицилии и вернутся обратно, -
угрюмо процедил император.
- Если они только вернутся... - добавил паракимомен Василий.
Поздней ночью в овраге у западной стены Буколеонского дворца раздался свист.
Тотчас со стены спустилась веревочная лестница, кто-то поймал ее внизу и стал
медленно карабкаться вверх.
Вскоре в китоне императрицы Феофано отворилась дверь.
- Кто там? - спросила Феофано.
- Я пришел, василисса!
- Иди смелей, - ответила она. - Дай свою руку,...
- Ты ждала меня?
- Да, мой любимый Иоанн, ждала. Садись вот тут, расскажи, что у тебя случилось.
Иоанн Цимисхий сел рядом с Феофано.
- Никифор сошел с ума,.- сказал бывший доместик схол, -Он забыл, как я спас ему
жизнь и на полях Кесарии провозгласил его императором ромеев, в то время как
постельничий Василий посылал меня за его головой...
- Это правда, Иоанн, и Никифор всегда вспоминал тебя, когда об этом заходила
речь.
- Да разве я только это сделал? Сколько раз рисковал я собственной жизнью из-за
него! Сколько сокровищ прислал ему из Азии и Египта!... Даже этот дворец он
построил на мое золото. Я мог бы стать самым богатым человеком в империи...
- Я знаю, Иоанн, что взял у тебя Никифор. Но разве ты не богаче сейчас, чем он?
- Это правда, - согласился Иоанн и положил руку на плечо Феофано.
- Что же у вас произошло? - спросила она.
- В прошлом году, - начал Иоанн свой рассказ, - когда Никифор был в Азии, он
тщетно пытался, но не мог взять Анти-охию. Тогда, оставив меня у стен, он велел,
не разрушая Ан-тиохии, осадить город. И я, как*дурак, стоял под Антиохией мало
не год и морил ее жителей голодом. А тем временем подходит с войском патрикий
Петр, разбивает стены, берет приступом город и сжигает его.
- Ты ошибся, Иоанн, - сказала Феофано, и в темноте послышался ее смех. - Ты
должен был взять город внезапно, силой...
- Но ведь я выполнял волю императора, - оправдывался Иоанн. - Кто же из нас
тогда дурак - он или я?
Феофано не ответила на его вопрос и тихо промолвила:
- Многое приходится делать внезапно, брать силой.
- Именно так и сделал сегодня Никифор, - заметил Иоанн. -Совсем неожиданно силою
василевса он лишил меня в одно мгновение звания доместика схол и велел выехать в
Армению.
- Сила побеждает силу, а ты победил Никифора, - прошептала Феофано.
- Да, за все, что он мне сделал, я имею право его убить. Но сейчас еще рано. В
Кесарии за мной стояли войско и полководцы. В Константинополе у меня только один
друг - ты...
- Не все делается сразу, исподволь ты соберешь сторонников и в Константинополе.
- Он повелел мне выехать из Константинополя.
- Никифор позволил тебе остаться здесь, ты только не сможешь посещать Большой
дворец.
- Феофано! - прошептал он. - Если ты мне поможешь, я отыщу дорогу не только во
дворец, но и до самого неба. Я люблю тебя так, как никого никогда не любил, и,
если его не станет, я положу к твоим ногам всю Византию.
Феофано промолчала, перебирая тонкими пальцами его волосы.
- Напрасно ты думаешь, - тихо промолвила она, - что и сегодня Византия не моя.
Пустые слова, что ею управляет Ни-кифор. Я управляю им... и Византией. Но мне
этого мало. Наступило время, когда империя должна управлять всем миром. А
Никифор не может этого сделать.
- Кто же, Феофано, может это сделать?
- Ты, вместе со мной. Можешь не торопиться. Мои люди стоят у стен гинекея.
Иоанн Цимисхий покинул Буколеон перед рассветом тем же путем, каким попал в
него. Евнухи, сторожившие в сенях гинекея, вывели его потайным ходом к западной
стене Буко-леона. Там Иоанна ждали несколько легионеров. Вместе с ними он
направился по оврагу на север, далеко обогнул Ипподром, вышел к юго-западным
стенам Большого дворца и очутился в городе. Там бояться было уже некого.
Феофано не спала. Она лежала с закрытыми глазами в своей опочивальне, усталая,
бессильная, но удовлетворенная и счастливая.
Много могла бы рассказать опочивальня василиссы роме-ев, где сейчас лежала
Феофано. Если бы вещи могли говорить, то выложенный из белого каррарского и
зеленого фессалий-ского мрамора, расписанный порфиром, серебром, золотом и
мозаикой потолок, пол, напоминавший цветник, и увешанные иконами стены кричали
бы и стонали от того, что им довелось увидеть.
И все- таки эти стены не видели и не знали всего, что делала Феофано. В слабом,
призрачном свете нового дня, что просачивался сквозь завешенные окна
опочивальни, Феофано вспоминала, как паракимомен Василий дал ее свекру,
императору Константину, яд, который готовила она сама, как вместе с Василием они
подсыпали яд и ее мужу, императору Роману, как вместе с тем же Василием и еще
несколькими полководцами, их соучастниками, венчали на престол Никифора...
Василеве Никифор! О, Феофано надоел этот увалень, который забыл, как нужно
держаться в седле и который проводит больше времени перед иконами, чем на
золотом троне! И он еще помышляет о покорении Азии, Болгарии, Руси?! Нет, не о
таком императоре мечтала Феофано!
Ее выбор давно уже пал на Цимисхия. Любовь? Нет, Феофано не любила и его, как не
любила никогда и никого, - ей просто нравилось, что Иоанн статен и ловок, он -
Феофано видела это собственными глазами - мог, разбежавшись, перепрыгнуть через
шесть лошадей.
Феофано давно уже решила убить Никифора, императором должен быть Иоанн. Она
только не знала, как это сделать. Па-ракимомен Василий? Нет, ему было опасно
отравлять третьего императора.
Феофано помышляла еще об одном. Ее начинал беспокоить постельничий Василий,
который был ее сообщником в отравлении двух императоров, а теперь должен помочь
убить третьего. Такой сообщник был опасен: он слишком много знал - его следует
убрать.
Когда в опочивальне стало светлее, Феофано встала, пошла к тайнику в стене,
раскрыла дверцы и вынула оттуда яд, приобретенный у египетских купцов. Яд
действовал мгновенно и предназначался паракимомену Василию.
Поздно вечером Георгий Сурсувул с несколькими бондами и небольшой дружиной
примчался в Преславу. Они были покрыты пылью, измучены, у Сурсувула зияла на лбу
рана.
Сурсувула, видимо, ждали с нетерпением- едва он остановил перед дворцом коня, к
нему кинулись со всех сторон боля-ре. Сурсувул ничего не ответил на их вопросы
и, раздраженно махнув рукой, направился прямо в покои кесаря Петра. По виду
Сурсувула боляре поняли, что нечего ждать добра.
А Сурсувул бежал по царским покоям. Стража угодливо расступалась перед ним и
провожала глубокими поклонами.
Но что это? Войдя в один из покоев, он услышал, что где-то близко поет большой
мужской хор. Хор пел торжественно и громко:
Слава в вышних Богу, и на земле мир... Раздраженный Сурсувул раскрыл еще одну
дверь. Кто смеет в царском дворце говорить и петь о мире, когда у Дуная гибнет
слава Болгарии?
И когда Сурсувул сильной рукой распахнул еще одну дверь, он увидел, что у стены
стоит хор, а посреди покоя несколько священников подняли кресты над
коленопреклоненным монахом, склонившимся до самого пола,
- Что тут делается? - крикнул Сурсувул.
Монах поднял голову, и Сурсувул узнал кесаря Петра - в черной рясе, бледного, с
длинными волосами, совсем не похожего на самого себя.
- Кесарь! - воскликнул Сурсувул. - Мы отступаем. Идет последний бой...
Больше всего, видимо, слова эти поразили певчих и священников. Первые, оборвав
пение, на цыпочках вышли в соседний покой, священники опустили кресты и
отступили...
Только кесарь Петр не дрогнул, не переменился в лице, услышав слова Сурсувула, -
видимо, то, что он переживал до появления болярина, было страшнее слов
Сурсувула. Все еще стоя на коленях и равнодушно глядя на Сурсувула, кесарь
протянул:
- Ты ищешь кесаря? Его здесь нет...
- Что ты говоришь, кесарь? Что я слышу?
.- То, что я сказал... Кесаря Петра, которого ты ищешь, здесь нет. Есть только
чернец Петр. Продолжайте, священники! - сказал он безучастно.
- Проклятье! - крикнул Сурсувул. - Прочь! Прочь отсюда! -заорал он, двинувшись с
кулаками на священников.
Те, зная нрав главного болярина, стремглав бросились из покоев.
- Кесарь Петр, - сказал Сурсувул, когда священник
...Поділитися у соцмережах
