Жанр: История
Рюриковичи 2. Святослав
...утыми вдоль тела руками, короткими ножками, такая простая, но
таинственная, родная, а подчас и страшная.
- Помоги мне, Мокоша, помоги! - прошептал Микула. Вдруг он услышал за собой
шорох и, обернувшись, увидел сидящего на траве воина, который смотрел на месяц.
Микула узнал его - он был из их десятка. Раньше Микуле не приходилось с ним
перекинуться словечком, но сейчас, обрадовавшись, что он не один бодрствует в
эту лунную ночь в огромном стане, Микула тихо спросил:
- Не спишь, человече?
- Не спится, - ответил тот.
- А откуда ты?
- Из Новгорода.
- Долго, верно, ехали?
- Не очень... Зимой выехали, к весне прибыли. Все реками да волоком. Паводком, сам
знаешь, быстро.
- Тогда скажи, человече, - спросил Микула, - как тебя звать?
- Радышем, - ответил воин.
- А меня Микулой.
- Добре, - промолвил Радыш и впервые улыбнулся. Помолчали. Где Новгород, где
Киев, а вот сидят рядом в стане среди поля. Этим двум воинам было о чем подумать
и потолковать!
Поглядев на белую сорочку Радыша, на его широкий кожаный пояс, Микула тихо
промолвил:
- Ты, видать, из гридней князя, а может, и боярский сын? Радыш рассмеялся, но
тихо, чтобы никого не разбудить.
- Куда нам до гридней, - сказал он, - а тем паче до бояр! Они, брат Микула, в
шлемах, в броне да со щитами, а у меня сорочка да пояс. Может, потому, что
сорочка чистая?
- Да нет, Радыш, что ты! Просто к слову пришлось. Микуле стало неловко - перед
ним сидел такой же простой человек, как и он сам, но именно это всколыхнуло в
его груди что-то теплое, и он спросил:
- Как у вас в Новгороде?
- Так, как и всюду...
- Платите дань или как?
- Раньше платили, - откровенно признался Радыш, - и очень худо было: ведь к нам,
Микула, приезжали за данью и свои князья и киевские, а из-за моря налетали на
города и веси варяги. А теперь дани нету...
Радыш умолк, но видно было, что сказал он не все, о чем думал.
- А как же теперь, без дани? - шепотом спросил Микула.
- Еще труднее... Урок да устав...
- Значит, и у вас посадники?
- И у нас, Микула.
- И тиуны?
- Конечно...
- И вирники наезжают?
- Наезжают. Даем и вирникам, и тиунам, и посаднику, и волостелину, и князьям.
- Что-то месяц затянуло, - заметил, поглядев на небо, Микула. - Злые силы и на
земле и на небе. Видишь, темно как и холодно стало.
И, пододвинувшись ближе к Радышу, Микула спросил:
- Значит, не выдерживают закупы, холопы и прочие смерды?
- Не выдерживают. Купы берут, а вернуть нечем. Закупов бьют розгами и обельными
холопами делают.
- И тебя били? - едва слышно произнес Микула.
- Били... - так же тихо ответил Радыш.
- Так скажи: куда мы идем? - спросил Микула и, придвинувшись еще, сел вплотную к
Радышу.
Радыш, казалось, не удивился вопросу. Он сразу ответил:
- Может, Микула, потому и идем, что очень трудно. Но ответ не удовлетворил
Микулу.
- Осаждают нашу землю, - продолжал Радыш. - Раньше дань платили, а теперь урок,
устав. А для чего? Ром ей идут с запада, юга, востока, наседают с трех сторон,
чтобы брать дань, сделать нас холопами. А я, Микула, холопом ромеев быть не
желаю и не буду. Лучше уж в воду... А князья наши -что ж, им тоже нелегко: надо
иметь города, дружину большую, лодии... Вот и платим оброки да уставы...
Помолчав, Радыш закончил:
- Потому мы, Микула, и идем! Русскую землю боронить. Ромейскими холопами быть не
хотим. А коли разобьем роме-ев, может, уроки да уставы отменят. Как полагаешь,
Микула?
- Думаю, Радыш, что разобьем ромеев... И тогда мы уже платить такие уроки и уставы
не будем.
На этом беседа оборвалась. Микула, притворившись, будто хочет спать, сладко
зевнул. Они улеглись рядом, и Радыш тотчас заснул.
А Микуле не спалось. Он долго лежал с закрытыми глазами, потом осторожно
приподнял голову, оперся на локоть и снова сел.
В небе по-прежнему, только чуть пониже, плыл месяц, облака растаяли, и знак
Перуна виден был теперь отчетливее; серо было в поле, вокруг лежали люди.
Микула смотрел на них уже другими глазами. До сих пор он шел среди воев чужим, и
они казались ему чужими, Микула сторонился воев, не мог найти среди них свое
место.
А разве эти люди ему чужие?
Вот Радыш говорит словно бы не так, как Микула, а твердо, тягуче. Дреговичи и
радомичи, которые идут с ними, гуторят звонко, как птицы поют. А вятичи словно
совсем позабыли русские слова.
Однако Микула хорошо знал, что все это простые люди, одного рода. Судьба
разлучила их, разбросала в разные стороны, но горести и радости у них одни.
Микула лег, вскоре уснул и во сне, сам того не ведая, положил руку на плечо
Радыша. Теперь в стане все притихло, как бывает поздней ночью. Умолкли и
соловьи.
6
Впрочем, не все кругом спало. Совсем недалеко от Микулы и Радыша, на скале у
Роси, стояла женщина, - она смотрела на стан, где дотлевали огнища, на месяц в
небе, на плес реки. В призрачном, холодном свете белело ее лицо с острыми
скулами, большими темными глазами и тонкими губами. Она была очень утомлена и
худа, но в ней таилось что-то привлекательное, теплое.
Женщина стояла на скале уже давно; она видела, как вокруг костров ужинали, а
потом улеглись спать на траве, видела, как недалеко вдруг проснулся один, потом
другой воин, как они долго сидели и вели тихую, невнятную беседу.
Женщина не знала этих людей. Здесь, в огромном стане, не было, казалось, у нее
ни родных, ни близких, однако все: и красное пламя костров, и приглушенные
голоса воев, и далекий скрип возов, и конское ржание - напомнило ей так много.
Полянка вспомнила, как когда-то давно, еще уноткой, она жила в тихой веси Любече
над Днепром, вспомнила отца Ми-кулу, мать Висту, деда Анта, вспомнила, как после
смерти деда приехал к ним брат Добрыня и увез ее из отчего дома в далекий Киев.
Глубокий, похожий на стон, вздох вырвался из груди женщины, которая когда-то
называлась Малушей. Один стон, один вздох из сотен и тысяч, вырывавшихся из этой
груди за много-много лет.
Вспомнились чудесный, зеленый Киев-град, Гора с ее теремами, предградье и Подол,
паруса на Почайне и голубая речная гладь.
Но в памяти неумолимо, точно капля крови в чистой голубой воде, выплывала еще
одна ночь - и гневный голос княгини Ольги, которая разбила ее любовь, изгнала ее
в это село Бу-дутин, и рассвет за Киевом, топот коня в серой мгле, холод
одинокой землянки.
И вот сейчас, стоя на скале над Росью, Малуша взглянула на землянку старой
Желани, на вытоптанную тропинку, ведущую к воде, на деревья, которые она помнила
еще кустами, на холодный камень под собой, - он вытерся от многих ног и стал
таким гладким. Нет больше у Малуши радости, даром проходит жизнь.
Правда, и здесь, в Будутине, была у нее отрада: даже в этой землянке, пока с ней
был сын Владимир, Малуша была счастлива и ничего не хотела. Но княгиня Ольга не
только убила ее любовь, она оторвала от груди и сына.
Заблестев при лунном свете, из глаз Малуши скатились и упали на холодный камень
несколько слезинок. Она их не стыдилась - ночь поздняя, никто не увидит...
Малуша прожила в селе Будутине много лет. Никто здесь -ни воевода Тедь, ни
посадник Радко - не знал, кто такая Малуша, от кого родила она сына. Велела
княгиня дать Малуше пристанище в Будутине - и делу конец. С Малушей прибыл
гридень Добрыня и ютился вместе с нею в землянке. Малуша родила ребенка - не все
ли равно было Тедю или Радко, чей он? Увез ребенка гридень Добрыня - и делу
конец. За много лет в селе привыкли к Малуше. Княжья раба Малка - так теперь ее
называли.
И трудилась Малуша, как все, от раннего утра до поздней ночи, поначалу с
Желанью, а когда та померла - одна. Работы в княжьем селе хватало: в поле за
Будутином пашня, над Ро-сью - стада; все княжье, за всем надо приглядеть, все
требует рук рабов. И кто знает, может, хлеб, который ключница Пракседа
преломляла в трапезной на Горе, а князь Святослав брал в руки, был взращен и на
ее поте?
И все- таки, работая в княжьем селе, Малуша никогда не забывала Киева и, как
только представлялась возможность, жадно прислушивалась к словам тиунов,
дружинников, ябедьников, часто наезжавших в Будутин; она знала, как живут
княгиня Ольга, князь Святослав, как растет Владимир.
В былые годы частенько наведывался к ней в Будутин и Добрыня. Он был добрым
братом, не забывал сестру, старался ей помочь - то трудом рук своих, то
золотником, то серебряными резанами.
Но Малуша не принимала помощи брата - у нее свои руки, не ищет она ни золота, ни
серебра. Осиротевшая мать хотела только одного: знать, как живет ее детище, ее
Владимир.
И хоть сын был далеко - в Киеве, на Горе, Малуша со слов Добрыни знала, как он
растет, как мужает, каков собою, какой у него голос. Конечно, выразить все
словами Добрыня не мог, но много ли нужно матери, чтобы представить себе,
увидеть, узнать родного сына?!
Рассказывал Добрыня и о княгине Ольге, и о князе Святославе, а Малуша все
спрашивала, переспрашивала - одна она из всех людей знала, как трудно живется
князю Святославу.
Вот почему в эту чудесную лунную ночь, когда через Будутин и дальше в поле над
Росью двигалось войско князя Святослава, у Малуши так болело сердце.
"Может, - думала она сначала, услыхав конский топот и тяжелый шаг тысячи
людей, - едет со своей ратью князь Святослав?"
Но князя Святослава не было. Когда вой приблизились, Малуша, половшая на княжьей
ниве бурьян, бросила, как и прочие смерды, работу. Остановившись у дороги, она
тотчас узнала князя Улеба, воеводу Свенельда, многих воевод, тысяцких и простых
воинов, которых видела когда-то на Горе. Но князя Святослава среди них не было.
Позднее, через других смердов, она узнала, что рать идет на греков, а князь
Святослав повел еще много войска на лоди-ях по Днепру. Вечером в землянке,
поставив перед собой оберегу - богиню Роженицу, Малуша долго молилась ей,
просила помочь князю Святославу в далекой брани и защитить сына Владимира в
Киеве, на Горе.
Хотелось Малуше, как и всем жителям Будутина, чем-нибудь помочь воям, идущим на
брань. Кое-кого из воев повели ночевать в теплые хижины, многие смерды ушли в
поле, к кострам, и понесли дары - кто хлеб, кто птицу, кто горнец меду. По
обычаю, полагалось отдать все, что было: вой шли на брань, шли ради них.
Малуше дать было нечего, и все-таки она взяла свежий хлеб, вышла из землянки,
остановилась на скале... и почему-то не смогла двинуться дальше. Может, боялась
того, что ее кто-нибудь узнает, может, того, что дар ее слишком убог?
Малуша долго глядела в поле, где горели и гасли один за другим костры. Услышав
тихие, невнятные голоса Микулы и Радыша, она заплакала... Что делать, если еще и
сейчас сердце обливается кровью?!
Тихо было в поле, огнища погасли, месяц склонился к закату, стал большим,
красным. Соловьи молчали.
Малуша вздрогнула, тихими шагами прошла вперед, положила хлеб на траву, где
спали Микула и Радыш, и быстро повернула к землянке.
Микула проснулся до восхода солнца. Тотчас вскочил и стал надевать на себя
оружие и Радыш. Спали они хорошо, ничто не потревожило их в эту ночь - теперь
нужно было поспешать. Кругом уже слышались голоса людей, ржали лошади, в
Будутине пели петухи.
- Что это? - спросил Микула, увидав на траве, подле своего щита, свежий хлеб. -
Не ты ли положил, Радыш? Эй, кто положил хлеб, отзовись!... Что ж, - улыбнувшись,
сказал Микула, - если никто не отзывается, значит, хлеб подарила мне Мокоша. На
тебе, Радыш, кусок, съем и я...
И, стоя под высоким синим небом, перед темным полем, уходящим в бесконечную
даль, они ели хлеб земли Русской, перед тем как отправиться в далекую, неведомую
дорогу.
Едва синие тени легли над морем, где-то далеко, перед устьем Дуная, напротив
Сулинского лимана, из-за небосклона выплыла темная туча. Но туча эта была
необычная. Сумерки длились долго, и ночь надвигалась с востока не торопясь, а
туча все Еисела и висела, не ширясь и не поднимаясь. Может, это была и не туча!
Может, это птицы метались над морем, беспомощно борясь с резким встречным ветром
с лимана, и, не в силах преодолеть его, кружились на небосклоне?
Но это была не туча и не птичья стая. Когда стемнело, близ лимана во мраке
послышался все нарастающий шум, напоминавший далекие раскаты грома. Еще позднее,
когда черная, как уголь, ночь закрыла все вокруг, уже подле самого берега в
бурных волнах послышался перестук многих тысяч весел и человеческие голоса. Это
входили в дунайское гирло вой Святослава - после многих дней и ночей скитания по
морю, после нечеловеческой борьбы со встречным ветром и высокой волной.
И когда лодии ключ за ключом, одна за другой, вырываясь из открытого моря,
приставали к берегу в тихих водах Сулинского лимана, вой, у которых до крови
были натерты руки и ноги, вой, которые много дней и ночей не знали отдыха, вой,
которые уже несколько дней томились от нестерпимой жажды, выходили на берег,
ставили в ивняках и камышах свои лодии, припадали к воде, казавшейся им сейчас
слаще меда, тут же валились на песок и засыпали. Так велел князь Святослав. Это
была награда за трудный путь по Русскому морю.
Не спали только князь Святослав и старшая его дружина. Здесь, на берегу
Сулинского лимана, Святослава уже ждал дозор князя Улеба. Князь передавал брату,
что его вой, конные и пешие, выйдя из Киева-града, счастливо миновав поле над
Русским морем, подходят сухопутьем к Дунаю.
Впрочем, вскоре и простым ухом можно было услышать, как на левом берегу Дуная,
где-то далеко в глубинах ночной тиши, словно туго натянутый бубен, по которому
барабанит сильная рука, гудит, шумит степь под конскими копытами.
Всю ночь шумели, гудели берега. Дунай ожил, заполнился лиман, в темноте бряцало
оружие, слышался конский топот, звучали голоса.
- Здрав будь, князь Святослав!
- Здравы будьте и вы, брат Улеб, Свенельд и все вой. Как прошли в поле и по
земле уличей и тиверцев?
- Слово тиверцев и уличей твердо, послали под твое знамя не одну тысячу воев...
- Добро творят уличи и тиверцы. А как печенеги?
- Дивное дело, князь! На всем пути наши дозоры находили их следы, но живого
печенега мы не видели. Верно, убегали от нас.
- Добро, если только убегали, - сказал князь Святослав и задумался. - Не
примечали мы их и у Днепра, хоть улусы у порогов есть. Печенеги - только стрелы
греческого лука, и кто знает, куда они полетят завтра! Будем остерегаться,
дружина моя! Пусть всадники наши твердо стоят на левом берегу и оберегают нас...
Ты, - князь обратился к воеводе Волку, - останешься с нами, следи за полем.
Здесь, в лимане, останутся с дружиной и наши лодии. Ты, Икмор, - обратился князь
к морскому воеводе, - остерегайся другого зверя - ромеев, посылай дозор далеко в
море и вдоль берегов.
И еще задолго до рассвета войско князя Святослава переправилось на правый берег.
По пятьдесят и более воинов садилось в каждую лодию, по десять, а то и больше
раз каждая из них переплывала лиман. Теперь все войско стояло на дунайских
кручах. А на левом берегу - в камышах Сулинского лимана, среди густых зарослей,
в плавнях - остались лишь конные вой, следить за тем, чтобы из южных степей к
Дунаю не налетели внезапно печенеги или какая другая орда. Среди камышей,
зарослей и повсюду в плавнях над лиманом были спрятаны лодии - им следовало
остерегаться хеландий ромеев.
На рассвете князь собрал всю старшую дружину.
- Не с мечом и копьем хотел я идти сюда, - промолвил князь Святослав, - шли мы,
чтобы протянуть руку болгарам и вместе с ними двинуться на ромеев. Но днесь со
всеми болгарами не могу еще говорить, а потому посылал к кесарю Петру воеводу
Богдана, велел сказать, что иду не кровь проливать, а чтобы не допустить
кровопролития и нашей гибели. Но кесарь Петр оттолкнул нашу руку и убил воеводу
Богдана.
- Отметим, княже! - зашумели под шатром. - Отметим! Сурово и задумчиво было лицо
Святослава.
- Отмщение падет на голову кесаря Петра, - сказал князь, - он не уйдет от него.
Пусть падет оно и на его боляр, всю дружину, что ходит с мечами ромеев...
- Веди, княже! - зашумели воеводы и тысяцкие. Но князь еще не окончил:
- Однако, мужи мои, всем нам надлежит по.мнить, что, ратоборствуя с болгарским
кесарем, болярами его и дружиной, мы не воюем с болгарами, а, напротив, будем
стоять на том, чтобы, одолев Петра, вкупе с болгарами идти на ромеев. Будем
вместе с ними - победим ромеев, порознь пойдем - погибнут болгары, но трудно
придется и нам.
- Веди, князь! - гремело под шатром.
Князь Святослав ступил вперед и откинул полог шатра. Вверху, в синем небе, еще
пылала уходящая денница, весь небосклон, будто широкое знамя, затянуло розовым
сиянием, а ниже, совсем рядом, нес свои воды необъятный голубой Дунай.
Князь Святослав коснулся тула, вытянул из него стрелу. Это была замечательная
тонкая кипарисовая стрела с наконечником из рыбьего зуба и орлиными перьями на
конце...
- Несите эту стрелу кесарю Петру, - промолвил Святослав, - и скажите ему: "Иду
на вы!"
Весть о том, что лодии князя Святослава появились в Русском море, долетела до
Константинополя очень быстро. Ее передал не только фар из Преславы. Рыбаки,
уходившие за Босфор ловить рыбу, и купцы, возвращавшиеся Русским морем на
груженных солью, хлебом кубарах из Херсонеса, также подтверждали, что к
дунайскому гирлу подошло множество русских лодий.
Это известие, конечно, всполошило Константинополь. И в Большом дворце, и за его
стенами, в городе, повсюду над Золотым Рогом и Пропонтидою с ужасом говорили,
что лодии, видимо, плывут к Византии, вспоминали имена русских князей Олега и
Игоря...
Днем каждый житель Константинополя, где бы он ни находился, что бы ни делал, все
время прислушивался: не подул ли ветер с востока? - и вглядывался: не видать ли
русских ло-дий в голубых водах Босфора?
Ночью жители столицы не спали, часто выходили из своих жилищ, смотрели в сторону
Большого дворца, где на высокой скале стоял фар, передававший сигналы из
Болгарии, из Пре-славы.
Только императора Никифора, его паракимомена Василия и еще немногих приближенных
к императору особ не удивляло это известие. Они знали больше, чем другие. Прошел
почти год с тех пор, как, по велению императора Никифора, в Киев выехал василик
- патрикий Калокир. Грамота от кесаря Петра, в которой он писал, что киевский
князь Святослав грозит ему войной, свидетельствовала, что Калокир действует, а
князь Святослав готовится к войне с болгарами. Так готовилось и должно было
свершиться то, что задумал император Никифор: князь Святослав пойдет на Дунай,
разобьет болгар, загубит свое войско, а тогда скажет уже свое слово и Никифор.
Удивляло императора ромеев иное: выехав из Константинополя, патрикий Калокир в
течение целого года не подавал о себе никаких известий. Молчал он и теперь,
когда лодии князя Святослава стояли уже на Дунае... Почему молчит василик Калокир,
почему не отзывается князь Святослав? Ведь за войну с Болгарией Византия уже
дала ему и еще даст много золота.
Конечно, император Никифор даже представить не мог, что князь Святослав прибыл к
Дунаю не на какой-нибудь сотне лодий, а на многих сотнях насадов и что, кроме
того, немало его войска - пешего и конного - надвинулось, словно туча, с поля на
востоке. О, если бы василевс знал об этом, он действовал бы иначе и без
промедления.
Позднее, правда, когда кесарь световыми сигналами, а потом и через своих гонцов
сообщил императору, что князь Святослав напал на его войско с сотнями лодий, не
считая пешего и конного войска, и слезно умолял императора Никифора, ни часу не
медля, прийти к нему на помощь, спасти его, обещая сделать все, что только
пожелает император, и клялся в вечной дружбе и любви, император, прочитав эту
грамоту, задумался. "Перепуган кесарь, трус! - подумал император Никифор. -
Вечная дружба и любовь за безотлагательную помощь!
У кого просил помощи кесарь? Если бы он знал, что русских воев послал в Болгарию
сам император Никифор!"
Однако император Никифор не высказывает, да и не может высказать своих тайных
мыслей послам кесаря Петра. Он принимает их в Большом дворце, долго
разговаривает с ними, удивляется и возмущается, как это осмелился дерзкий
киевский князь напасть на Болгарию, клянется в любви к кесарю Петру, однако
просит передать, что в Византии большие трудности и он не может бросить против
Святослава свое войско. Немного попозже, в самый решительный час, он обязательно
придет на помощь, и они вместе разобьют Святослава наголову.
Император Никифор разговаривает с послами, как отец и подлинный друг Болгарии.
Он всячески хочет укрепить и утвердить любовь и мир между Византией и Болгарией.
Он знает, что у болгарского кесаря есть сын Борис, который учился здесь, в
Константинополе, и намекает, что если кесарь Петр пошлет его в Константинополь,
то Борис сможет жениться на одной из дочерей императоров...
Обливаясь потом и до крови натирая в седлах ноги, мчались обратно в Преславу с
этими вестями боляре - послы кесаря Болгарии. Вскоре в Константинополе
появляется сын кесаря Петра, Борис, и Никифор принимает его как высокого гостя в
Большом дворце и поселяет не где-нибудь, а в Буколеоне, вблизи себя.
Император Никифор на этот раз держит свое слово. В Буколеоне кесаревича Бориса
знакомят с внучкой императора Константина Порфирородного Марией, а вскоре и
обручают с ней. Еще через некоторое время во Влахернской церкви патриарх
Полиевкт возлагает на счастливую пару венцы.
Так действует император Никифор, так, казалось, укрепляет любовь и мир между
Болгарией и Византией. Правда, когда кесаревич Борис выражает желание вернуться
с молодой женой в Преславу, ссылаясь на то, что его отец, кесарь Петр, болен, а
князь Святослав вторгается со своим войском все глубже и глубже, император
Никифор советует Борису остаться еще на некоторое время в Константинополе,
обещает двинуться в Болгарию вместе с ним, во главе византийских войск, когда
наступит решительный момент. И кесаревич Борис соглашается. Конечно, ему лучше
двинуться в Болгарию в решительную минуту и с императорм Никифором во главе
большого войска.
Однако в душу императора все глубже и глубже вползают тревога и страх. В своей
грамоте кесарь Петр писал, что рать князя Святослава движется на лодиях, пешком
и на конях и что болгарское войско не может с ней бороться. Значит, их намного
больше, чем того ждал император, больше, чем киевский князь мог послать за
пятнадцать кентариев. Но почему же молчит Калокир, что он думает? Ведь если у
Святослава так много воев, то он может быстро пройти всю Болгарию, появиться в
фемах империи, стать под стенами самого Константинополя!...
Император Никифор вместе с паракимоменом Василием обдумывают, что делать. То,
что князь Святослав напал на Болгарию, хорошо - значит, римское золото
действует. То, что русы уничтожают болгар, тоже хорошо, - они обескровливают
друг друга, и позже можно будет быстро расправиться и с Болгарией и с Русью.
Лучше всего было бы, пожалуй, выступить против князя Святослава уже сейчас, но
он еще слишком силен, может, чего доброго, повести за собой еще и болгар. И
потому император Никифор вместе с паракимоменом Василием замышляют иное.
Ночью паракимомен Василий привел в императорские покои епископа Феофила.
Император знал Феофила не только как священнослужителя, но и как хитрого,
опытного васили-ка, услугами которого пользовались еще императоры Константин и
Роман.
Император и епископ разговаривали с глазу на глаз в одной из комнат, выходивших
окнами на море.
- Не сумел бы епископ съездить в Понт? - спросил Никифор.
- Император хочет послать меня в Херсонес или к хоза-рам? - вместо ответа
спросил епископ.
- Нет, епископ, к хозарам сейчас ехать незачем - они рассеялись, как песок. А в
Херсонес я послал бы не православного епископа, а кого-нибудь из павликиан.
- Я слушаю, василевс, и выполню любое поручение.
- На этот раз тебе придется поехать в степи над Понтом. Ты должен найти
печенегов и их кагана Курю.
- О чем должен я говорить с каганом?
- Сейчас на Болгарию с большим войском напал киевский князь Святослав. Его
войско очень быстро продвигается вперед, и есть угроза, что скоро подойдет к
Преславе. Ты, епископ, должен отыскать кагана, дать ему золото и уговорить
немедленно выступить и ударить...
- В спину князю Святославу на Дунае? - улыбаясь, спросил епископ Феофил.
- Ты почти угадал, епископ, в спину Святославу, но не на Дунае, а в Киеве.
Епископ Феофил не сдержался и промолвил:
- Это очень мудро, василевс, и страшнее, чем удар по Святославу над Дунаем.
- Ты сумеешь, епископ, разыскать кагана?
- Когда я должен выехать? - вместо ответа спросил тот.
- Надо выехать как можно скорей... Цепь в Золотом Роге поднята, корабль готов к
отплытию. Готово и золото - тебе дадут тридцать кентинариев... Счастливой дороги,
епископ! И удачи!
- Многая лета тебе, великий василевс!
Лодии князя Святослава, до сих пор скрывавшиеся в гирле по камышам, поплыли
вверх. Быстро продвигалась вдоль Дуная пешая и конная рать. Идти было трудно. В
устье, у порога Русского моря, Дунай разливался на множество рукавов, под
предательским ковылем таились болота, бездонные трясины, людей одолевали комары,
под ногами шипели змеи.
Но вой Святослава бесстрашно проходили все эти места. Очень пригодились тиверцы
и уличи - они жили тут же, за Дунаем, и хорошо знали все тропы на правом берегу.
Вооружившись длинными шестами, они шагали через трясины и болота впереди воев,
оглядывали берега, ныряли в высокий ковыль и шли все дальше вперед.
Всех удивляло: идут они с раннего утра, но не белеет на дунайском плесе ни одно
ветрило, не видно на курганах, желтеющих то тут, то там среди низин, ни чабанов,
ни воев. Ехавший впереди войска дозор, время от времени возвращаясь к челу,
сообщал, что нигде вражеских воев не замечено.
Когда же рать приблизилась к устью Сулинского лимана, стало понятно, почему
никто не повстречался ей на пути. Дозор, добравшийся в вечерних сумерках почти
до Переяславца, доложил, что болгарское войско собралось, затворив за собой все
ворота, в Переяславце н
...Закладка в соц.сетях
