Емельян Пугачев

сторінка №66

...р Валленштерн! Ваш доклад...

3

Состояние духа Падурова было зыбкое. Его влекли боевые подвиги, но и
татарка Фатьма не выходила из ума. За царским обедом она не показывалась.
Шербет и свежий сотовый мед подавал Али. Падуров не досидел до конца
пиршества, сказавшись больным.
Прогулялся по селению. Вдруг захотелось написать далекому товарищу.
Толмач Идорка отвел его в избу своего знакомца, бедняка-татарина. Падуров
вынул из сумки бумагу с походной чернильницей, стал писать:
"Вот, друг любезный Гриша!
Поди, не забыл еще, как мы с тобой под конец наших заседаний в Грановитой
палате сдружились. И много кой-чего путного говорено было меж тобой да мной
насчет крестьян крепостных да бар. И был промежду нас уговор, что ежели где
случится огневой мятеж, вроде Разина Степана, быть нам на том мятеже вместе,
стоять за правду вместе. Сообщаю, любезный приятель мой, что я свое слово
сдержал. Ежели тебе еще не ведомо, то не замедля узнаешь, что на Яике
поднялись искать своих прав казаки. Я с пятью сотнями оренбуржцев передался
на их сторону. Ныне нахожусь при особе государя Петра Третьего, чудесной
силой явившегося к нам на защиту угнетенных".
Далее Падуров подробно описал свою первую встречу с государем, длительные
беседы с ним, ход начавшихся военных действий, сочувствие народа, который
все больше да больше прилепляется к "батюшке".
"Доподлинный ли он государь Петр Федорыч, уверить тебя не могу. За
одиннадцать лет скитаний в народе, как он говорит, он и впрямь мог многое из
науки растерять и натуральное обличье утратить. Старые казаки, в оно время
бывшие самовидцами царя в Петербурге и в Ранбове, те признают его за
истинного Петра Федорыча. Токмо, на мое мнение, раз я, от жизни своея
отрекшись и оставя семью свою, положил за благо стать под знамена
новоявленного спасателя народного, то не все ли мне едино, доподлинный ли
он, или подставной от казаков самозванец? Лишь бы понимал, что к чему, да
великим делом смыслил править.
Звать тебя сюда я не зову той причины ради, что, первое: попадет ли тебе
в руки письмо сие, надлежащей уверенности не имею; второе: не ведомо мне,
тот ли ты человек, чем был шесть лет тому назад.
Итак, пишу тебе токмо интереса ради. В протчем же, как на душу ляжет
тебе, так и поступай. Посылаю я тебе сию экстру, да не ведаю, скоро ль ты ее
получишь".
На конверте надписал:
"Его высокоблагородию, господину офицеру Г. Н. Коробьину. Город
Санкт-Петербург, Васильевский остров, каменный дом за ј 5".
Пришел молодой Али в безрукавном, алого сукна, зиляне. Глаза горят.
- Чего носа повесил? - насмешливо спросил он Падурова и положил руку на
его плечо.
- Да так чего-то... Вот письмо написал приятелю в Россию, да как
доставить - ума не приложу.
- Твой ум кудой, - захохотал Али. - Давай сюда, батька мой мало-мало в
Москов ездить будет, оттудова в Питер.
Падуров с готовностью передал письмо и объяснил, куда и кому его
доставить.
- Слушай, Али... - начал Падуров и остановился. Поднял на юношу глаза,
сердце забилось. Спросил:
- Твоя сестра Фатьма - девушка?
- Нет... вдов... Его хозяин туркам убит на война. Той неделя наша мулла
казенный известье получил. Фатьма не плачет, Фатьма не любил его.
Сердце Падурова застучало еще сильней, к щекам кровь бросилась, он
проговорил:
- Слушай, Али... На твоей сестре жениться хочу. Уж очень она, Али, по
нраву мне пришлась.
Али снова захохотал, запрыгал на одной ноге и, явно шутя, сказал:
- Да она и так пойдет. Зачем жениться? Она велела тебе, пожалста,
говорить: "Миленький мой, усатенькой".
Тогда Падуров вскочил, бросился обнимать Али.
Эта забубенная головушка - легкомысленный, но преданный Пугачеву
оренбургский казак, когда попадал в боевую обстановку, всякий раз совершенно
перерождался. Он тогда забывал свою оставшуюся в Оренбурге семью - жену и
взрослого сына, забывал свой хорошо построенный дом и крепко налаженное
хозяйство и, как отчаянный пловец, не имея твердой уверенности, переплывет
он бурную реку или нет, безоглядочно бросался в пучину походной жизни.
- Слушай, Али, хороший мой, да ведь отец твой не отпустит ко мне
Фатьму-то? Ведь у вас закон очень строгий.
- Какой тебе дело - отец! Теперя другой виремя, видишь - какой виремя.
Беспарадка... Новый царь-осударь пришла, новый закон давать будет.
Кабы старый виремя, а то виремя сапсем другой. А я тоже... Я завтра
адя-адя!.. С осударем ухожу.

- А где государь?
- Бачка-осударь с молодой татарам на луг скакать бросился. Шибко якши
скачет... Адя-адя! Прамо стрела, прамо ветер. Пожалста...
Быстро вошла в избу набеленная, насурмленная, вся сверкающая Фатьма.
Сразу запахло цветами, степью, свежестью. Пораженный Падуров вскочил,
замигал, не мог взять в толк, что ему делать.

4

По случаю приезда государя послеобеденное время Каргала проводила весело.
День был серенький, солнце то покажется, то надолго скроется в тоскливо
ползущих облаках.
Блеклая степь, ярко разубранные кони, пыль. На невысоком взлобке разбита
палатка из белой киргизской кошмы. Возле палатки два знамени, двое часовых;
в открытой палатке - государь.
По склону взлобка и внизу - огромная толпа празднично одетых каргалинцев.
Татары в длинных ситцевых, ниже колен, рубахах, в безрукавных зилянках, в
цветных полосатых халатах, в голубых шабурах и бешметах, на чисто выбритых
головах расшитые шелком тюбетейки. Мулла и хаджи - то есть правоверные,
побывавшие в Мекке, - в белоснежных чалмах.
Женщины - в широчайших, с нагрудниками, рубахах, в разноцветных
шароварах, в зилянах или ярких халатах; на головах накинуты покрывала, а то
надеты шелковые, унизанные монетами, колпачки.
Выхоленные кони стоят в стороне. Гривы заплетены, как у девок, в косы. В
гривах ленты. Хвосты расчесаны. Молодые джигиты, поблескивая глазами и
раздувая ноздри, держат коней под уздцы.
Крепкий чалый конь Пугачева привязан возле палатки. На нем отделанное
чеканным серебром бухарское седло - подарок старика-хозяина, где остановился
Пугачев, хаджи Забира Сулейманова.
- Еге-гей! Идут! Адя-адя! - закричали в толпище, и все устремили взоры на
быстро приближавшееся облако пыли.
Это мчатся на конях-птицах лихие наездники, взявшие двенадцативерстовой
круг по степи.
Вот скачет-скачет первый всадник, гикает, бьет коня плетью. За ним -
другой, третий. И прямо - к флагу, поставленному против палатки. У флага -
судьи. Взмыленные лошади широко поводят боками, дрожат, белая пена комками
падает с губ на землю.
От великой толпищи, как от моря волна, оторвалась ватага любопытных.
- Валла-билла!.. Ура-а! - и ринулась к флагу. За ними - свора веселых
собак.
Остальные семнадцать всадников далеко отстали. Но и они показались -
снова бегущее облако пыли, снова топот, взмах плеток, гиканье.
Пугачев подал знак платком. Три победителя, отерев пот с бронзовых лиц и
подхватив друг друга под локти, спешат к государю. Валятся ему в ноги,
встают, целуют руку.
- Благодарствую. Молодцы, джигиты! - сказал Пугачев и каждому дал по три
рубля серебром.
- Спасибо, бачка-осударь, - широко улыбались джигиты бронзовыми лицами,
черными глазами, белыми зубами. - Бири нас себе-себе... Вуйна будим вуевать.
- Идите, детушки, под мою царскую руку и других с собой зовите.
Затем затеялись скачки. Были поставлены высокие, в рост человека, заслоны
из речных камышей. Молодые джигиты вскочили на свежих холеных коней.
Один за другим кони-птицы понесли седоков на приступ. Надо было
перескочить четыре заслона. И никто не мог этого сделать. Лишь один Али
сумел взять три заслона, а четвертый все-таки сшиб.
Но вот неожиданно вырвалась вперед и понеслась, как из лука стрела,
черноокая Фатьма. Пораженные зрелищем мулла и хаджи в белоснежных чалмах и
вся толпа сердито закричали:
- Ой, ой... Баба!.. Закон рушит... Валла-билла!.. На что похоже!..
Конь Фатьмы черный, долгогривый. Фатьма - в белом казакине, в красных
шароварах, в парчовой шапочке с собольей оторочкой.
Пугачев нетерпеливо поднялся с кресла, приложил к глазам руку козырьком,
чтоб лучше видеть.
Легкий конь Фатьмы, отшвыривая копытами пространство, взвился раз,
взвился два, взвился три - взятые заслоны остались сзади.
Сбоку, не отставая от Фатьмы, скакал на своей быстрой лошади Падуров.
И вдруг, когда конь татарки летел, подобно пуле, из-за четвертого заслона
с лаем кинулась под ноги коня огромная, как волк, собака. Пугливый конь на
всем скаку резко метнулся в сторону, потерял равновесие и с маху брякнулся
на спину, четырьмя копытами вверх.
- Фатьма! - вскричал Падуров и проворно скатился с седла на луговину.
Он подхватил тяжело подымавшуюся красавицу и поставил ее на ноги.
- Нишяво, ладно, миленький Падур... Маленько нога.
И, не успели опомниться, - под ликующий рев толпы сам царь скакал на
приступ. Он вытянул губы, подобрал щеки, всем корпусом подался вперед и -
дал коню волю. Конь взвился раз, взвился два, взвился три... Гиканье,
плетка, коню пятками в бок, и - все осталось позади.

- Урла! Урла!.. - сотрясая вольный воздух, загромыхала степь.
Царь-победитель повернул коня и, подъехав к народу и к судьям, сказал
прерывистым голосом:
- А нут-ка... Подымите-ка камыши на пол-аршинчика кверху... на кнутовище.
Судьи защелкали языками, затрясли широкими лбами:
- Уююй, бачка-осударь, бульно высоко... Кудой дела... Конь, поди, не
шайтан... Да и сам ты, бачка-осударь...
- Государю подобает высоко взлетать. Давай!
Пугачев отъехал сажен на двести. Разгоряченному коню не стоялось: то
выплясывал, поводя ушами, то выделывал курбеты. Пугачев огладил коня,
пошлепал по его вспотевшей шее, нахлобучил шапку и, нагнувшись к луке,
вихрем ринулся вперед.
Вся степь замерла, только стальные копыта размеренно били то в землю, то
в воздух да селезенка играла в широкой утробе коня. Степь закачалась, звон в
ушах, ветер, сердце стукочет, грудь перестала дышать, искры в глазах, взлет,
взлет, взлет, еще последний страшный - над высоко приподнятой преградой, и -
ровный, ровный бег в славу, и ликующий гомон толпы.
Вот бачку-царя усадили в кресло, несут в кресле на руках. Бубны, дудки,
свистульки. Песня.
Надвинулся вечер. За вечером упала на землю беззвездная темная ночь.

---

Этой же ночью Хлопуша двинулся на поиски Емельяна Пугачева.
Он успел побывать в Берде у бабы с сыном, попарился в бане. И вот идет
сквозь тьму, как сквозь путаный сон. Сон это или явь? Воля, паспорт, деньги!
Не брякают больше кандалы, натруженные цепями ноги тоскливо ноют.
Ну и наплевать, пусть ноют, нужно поторапливаться - губернатор дал сроку
всего три-четыре дня. Дак как бы еще губернатор на попятную не сыграл, с
них, с окаянных, станется. "А ну, скажет, к лешему в ноздрю этого Клопуш...
Взять его, сукина кота, схватить в Берде у бабы, да сызнова на цепь". Емко
шагая по ровной степной дороге и представив себе дурашливого губернатора,
Хлопуша даже улыбнулся. А все-таки хорошо, что он в ночь ушел, - теперь лови
ветра в поле!
Перед утром его сморило. Он подался влево от дороги, прилег в кустах.
А поутру, уже солнце встало, унюхала его набеглая собака, облаяла. Он
присел и взглянул на собаку по-свирепому. Та сроду не видала такого
странного безносого лица, таких белых выпученных глаз... Испугалась,
заполошно тявкнула и, ощетинив шерсть на хребте, отскочила прочь.
- Что за человек? - вдруг подлетел к Хлопуше разъезд казаков. - Паспорт
есть?
- Нетути.
- Хватай его! Это каторжник, безносый... с клеймами...
- Ну нет, молодчики... Меня не вдруг-то схватишь, - гнусавым басом
спокойно сказал Хлопуша и обмотал нос тряпкой.
- Ты кто таков? От Пугача подосланец, чи к нему бежишь? Признавайся!
- К нему бегу, молодчики. Это верно... По указу самого губернатора.
Вот и грамотка, ежели маракуете читать, - и он подал пожилому конопатому
казаку бумагу.
Тот, глядя в бумагу, долго шевелил губами, затем, сказав: "Чудеса, да и
только", - прочел вслух:
- "Всем заставам, пикетам, секретам и разъездам предъявителю сего
свидетельства ссыльнокаторжному Хлопуше, он же Соколов, чинить
беспрепятственный пропуск. Обер-комендант генерал-майор Валленштерн".
- В которой стороне Пугач? - спросил с важностью Хлопуша, обратно
принимая бумагу.
- А кто его знает, - сказал старший. - Слых есть, что злодей с-под
Татищевой к Каргале путь взял.
Хлопуше не хотелось больше оставаться с казачишками, он сказал:
"Прощевайте", взял котомку и пошел. Отойдя с версту, сел у ручейка,
подкрепился вяленой рыбой с хлебом и - дальше в путь.
Поздно вечером каргалинские угодья начались. А он все шел, все шел. И уже
в потемках соткнулся нос к носу со знакомым бердянским кузнецом из казацких
детей, Сидором. Разговорились. На вопрос Хлопуши, где найти Пугача, кузнец
ответил:
- Государь стоит с войском на старице реки Сакмары, на самом берегу.
- Какой государь, - перебил его Хлопуша, - я про Пугача спрашиваю...
- Для кого Пугач, для кого и царь. Ты к нему, как к царю, подходи, а не
то...
- Как подойти, знаю, - прогнусил Хлопуша.
- А чтоб тебе приметно было, увидишь там повешенных трех человек...
- О-о-о, - протянул Хлопуша. - Это пошто же их?
- Подосланы будто бы от Рейнсдорпа были.
Хлопуша засипел, закашлялся.

Глава X

"ВСЕ МЫ ГУЛЯЩИЕ, НЕНИЛУШКА". ПУГАЧЕВ ОКИНУЛ ОБОРВАНЦА СУРОВЫМ ВЗГЛЯДОМ. ЗАВЕТНОЕ ПИСЬМО. НА ОРЕНБУРГ!

1

А в ночь на 2 октября в Сакмарский городок приехали несколько казаков с
Максимом Шигаевым и Петром Митрясовым. Им нужно было подготовить жителей к
приему государя.
На следующее утро была устроена в версте от города встреча. Пугачев
подъехал со всем войском, поздоровался с народом, слез с коня, приложился к
кресту, поцеловал хлеб-соль и сел на стул. Он был не в духе. Еще вчера
Шигаев доложил ему, что строевые казаки, по требованию губернатора, ушли из
Сакмарского городка вместе с атаманом в Оренбург.
- Где у вас казаки? - обратился он к народу.
- В Оренбург забраны, ваше величество. А кои на службе, - стали отвечать
из толпы. - Да еще двадцать человек оставил атаман для почтовой гоньбы,
только и тех-то нету тутотка.
- Сыскать! Всех сыскать! Не сыщете - только и жить будете. Поп! Тебя
атаманом в этой местности ставлю.
Священник упал Пугачеву в ноги:
- Помилуй, батюшка. Какой я атаман?!
- Ладно. Не хуже будешь того, кой убежал к Рейнсдорпу.
Пугачев удалился в лагерь.
- Вот, ваше величество, - доложили ему там. - Трех подосланцев наши
разъезды пымали: из Оренбурга они.
- Повесить! - крикнул Пугачев. - Бурьян в поле - рви без милости!..
Страховидный Иван Бурнов пошел делать свое дело.
К Пугачеву, сняв шапку, приблизился, в сопровождении Давилина, казак
Костицын.
- Дозволь, надежа-государь, слово молвить. (Пугачев кивнул головой.) Был
я, батюшка, в соборе, в Оренбурге... И слышал, как дьякон всему народу
губернаторскую дурнинушку вычитывал...
Костицын подробно рассказал о происшествии в соборе, о том, какие в
городе ходят толки, и, вынув из кармана, подал Пугачеву печатную публикацию
Рейнсдорпа.
- А это, ваше величество, я в торговых рядах со стены содрал. Вот по
такой гумаге дьякон-то и вычитывал.
Пугачев, прищурив правый глаз, воззрился в бумагу, зашевелил губами.
Шрифт публикации был крупный, содержание короткое; Пугачев, хотя и с
большим трудом, все-таки осилил кое-что из напечатанного, сказал Давилину:
- Пускай секретарь сюда прибежит. Да присугласика ко мне всех атаманов с
полковниками да есаулами. Да и казаков скличь! - Костицыну он подал три
рубля. - А это вот за верную службу прими. И впредь служи тако.
Ступай.
Когда собрались все в круг, Иван Почиталин, по приказу Пугачева, громко
стал читать публикацию. Пугачев внимательно присматривался к выражению лиц
собравшихся казаков. Вдруг все заулыбались, затем захохотали. Пугачев, тоже
усмехаясь, во весь рост поднялся, снял шапку, сказал:
- Вот я и шапку снял... Смотрите! А губернатор, наглец, пишет, что
никогда я шапки не снимаю, боюсь воровские знаки показать. Зрите сами:
знаков на мне нет, лицо чистое, ноздри целы. Ах, злодей, злодей... То я
беглый казак Пугачев, то ноздри у меня рваные! Вот как всего оболгал меня
Рейнсдорп, дай бог ему... Ах, изменник!
- А вы, ваше величество, начхайте на него! - тряхнув бородой, воскликнул
Андрей Овчинников. - Вишь, он зря ума какую хреновину нагородил: богу на
грех, людям на смех!
- Ему, губернатору-то, с горы видней, - как всегда, с ужимками,
двусмысленно бросил Митька Лысов.
- Я вас, ваше величество, еще в молодых годках видывал, - вкрадчиво
проговорил, кланяясь, старик Витошнов. - Как в то время вы любили правым
глазком подмаргивать, а передние зубки у вас были со щербинкой, такожде и
ныне мы зрим в вас.
На глазах Пугачева появились слезы. Он тронул языком пустоту, где
когда-то был зуб, и сказал:
- Слышали, господа атаманы, что верный мой полковник Витошнов говорит?
- Надежа-государь! - громко закричали все, а всех громче неистово
выкрикивал Иван Зарубин-Чика. - Умрем за тебя, за государя своего!
Все чинно разошлись. Сутулый, кривоплечий Митька Лысов, вышагивая, что-то
бормотал себе под нос, разводил руками, крутил головой, хихикал.
Час был поздний. Горели костры. Ветер дул. По небу волоклись хмурые тучи.
Обмелевшая Сакмара брюзжала, взмыривая на шиверах и перекатах.
У царской палатки - или, по-татарски, кибитки - стояла краснощекая
Ненила. Скрестив руки на груди и засунув ладони под мышки, она поджидала
государя. Печальная Харлова лежала в соседней кибитке за пологом. Быстрым
шагом, как всегда, приблизился к Нениле Пугачев. Она развязала на нем кушак,
пособила снять кафтан, взяла шапку, велела присесть на камень, стала
стаскивать сапоги. Он упирался руками в ее мясистые плечи. Она сказала:
- Ужин сготовила... Кумысу да меду каргалинские татары привезли. А Лидия
Федоровна все плачет да плачет. Поди, надежа, распотешь ее.

- А парнишка где?
- А ейный парнишка, Колька, в моей кибитке, эвот-эвот рядышком.
- Ты, слышь, и ему пожрать дай, Ненилушка.
Давилин расставлял часовых вблизи кибитки Пугачева.
- И так кормлю. А ты, батюшка, хошь бы покойников-то приказал убрать, -
кивнула она головой на трех висевших неподалеку губернаторских шпионов.
- Страх берет. Как и спать стану.
- А ты Ермилку либо Ваньку Бурнова положи к себе, - шутил Пугачев.
- Тоже молвишь, батюшка, - обиделась Ненила. - Я, поди, не курвина дочь,
не гулящая какая...
- Эх, все мы гулящие, Ненилушка, - вздохнул Пугачев, взял зажженный
фонарь и вошел в палатку.

---

Рано утром, едва солнце встало, он был уже на ногах. Он поехал
поздороваться с каргалинскими татарами, пятисотенный боевой отряд которых
вместе с Падуровым, Али и Фатьмой прибыл ночью в лагерь.
Пугачев был бодр, радостен. Шутка ли - полтысячи таких удалых всадников
влились в его молодую рать. Да еще сотня сакмарских казаков подоспела.
Падуров, сняв шапку, сказал ему:
- Прошу разрешения вашего величества татарке Фатьме жить при мне.
Глаза Падурова то улыбались, то страшились.
- Ладно, так и быть, - подумав и нахмурившись, сказал Пугачев. - Эх ты,
бабник...
- Она не баба - она воин, ваше величество.
- Хорош воин, с коня вверх тормашками сверзилась, - ухмыльнулся Пугачев,
вспомнив скачки на празднике.
В полдня татары устроили состязание с яицкими казаками в бегах и борьбе.
Пугачев остался у своей палатки вдвоем с Шигаевым. Неспешно прохаживались
между палаткой и берегом реки, где под ветерком покачивались на виселице
трупы. Говорили о делах, о том, что надо-де приводить армию в порядок: число
людей подходит к трем тысячам, и двадцать добрых пушек есть, пора, мол, на
полки народ делить да покрепче дисциплину заводить.
Пожалуй, время и под Оренбург подступ сделать, и так сколько времени зря
промешкали.
- Да еще, ваше величество, доложить хочу: ночью мои ребята схватили
высмотреня. Казачишка молоденький. Я его вздернуть приказал. - Они подошли к
самой бровке высокого берега и повернулись, чтоб идти обратно. Внизу, под
обрывом, послышались шумные шорохи: галька шуршала, потрескивали ветки
кустов. "Козлы либо овцы скачут", - подумал Шигаев. - Подослан был оный
сыщик губернатором Рейнсдорпом, чтобы пушки наши заклепать да промеж казаков
мутню вчинить, - продолжал он вслух. - Да надобно и вам, батюшка,
остерегаться одному-то гулять. Береженого бог бережет...
И тут, не пройдя от берега и пяти шагов, вдруг, как по команде, будто им
в спину ударил кто-то, оба быстро обернулись.
На них, словно из-под земли выпрыгнув, тяжело шагал высокий сутулый
человек с завязанным носом, в косматой шапке, он исподлобья глядел в их лица
разбойными глазами.
- Стой! Башку ссеку! - вне себя вскричал Шигаев и выхватил саблю.
- Брось, - прохрипел верзила. - Ты косарем-то не больно маши. Я стреляный
и рубленый! - Сердито взглянув на Пугачева неприятными, белесыми, как
оловянные шары, глазами, верзила спросил его гнусавым голосом:
- А где тут у вас самозваный царь? У меня нуждица до него...
- Пошто он тебе? Какая еще нуждица? - перебил его Пугачев, одетый в
простой казачий чекмень.
- А уж это не твоего ума дело, - переступил с ноги на ногу верзила.
И едва успел он рот раскрыть, как три ражих казака, выскочив из-под
ярового берега, разом сшибли его с ног.
Тяжело подымаясь с земли, он поливал сваливших его казаков отборной
руганью и с неприязнью косился на Шигаева.
- Ой, батюшки-светы! - вдруг вскричал Шигаев. - Хлопуша, да неужто это
ты?
- Я самый, - задышливо проговорил Хлопуша; в груди его хрипело. - А это
ты, никак! Здравствуй, Максим Григорьич.
Пугачев с ног до головы окинул оборванца суровым взглядом и насупил
брови.
- Ты что за человек? Откуда? - спросил Пугачев.
- Да вот он знает меня, кто я таков, - ответил Хлопуша и тряхнул локтями,
желая освободиться от крепких казачьих рук, державших его.
- Ваше величество, это - Хлопуша, я его знаю. Он человек бедный,
порядочный. Мы с ним вместе в оренбургском остроге сидели. Я, ваше
величество, осужден был по казачьему бунту, - сказал Шигаев, сняв шапку и
покашливая. - Ребята, не держите его.
Хлопуша, поняв, что перед ним сам Пугачев, тоже стащил с головы шапку,
кой-как кивнул ему и, ухмыляясь в бороду, сказал:
- К тебе я.

- По какому делу? Служить мне хочешь аль убить подослан?
Хлопуша молчал. Он стоял теперь в окружении набежавших казаков. Они не
спускали глаз с широкоплечего детины.
- Отвечай, - строго повторил Пугачев. - Кем подослан? По какому делу?
- А вот по какому, - ответил Хлопуша, неспокойно моргая глазами, и,
порывшись за пазухой, вытащил четыре пакета. - Один тебе, а три казакам
велено. Сам губернатор приказал. Только перепутал я их... Да уж бери все,
мне не жалко! - Прикрякнув, он протянул пакеты Пугачеву.
Пугачев повертел их перед глазами и, не распечатывая, велел отнести к
себе в палатку.
В это время из-за бугра вымахнул всадник. Остановившись, он обернул коня
назад, кому-то замахал шапкой и закричал пронзительно и тонко:
- Али-ля!.. Здеся бачка-осударь? Адя-адя!..
И вот перед Пугачевым - нанизанные на общий аркан четыре связанных по
рукам человека. Их поймали на дороге каргалинские татары. Пугачев стоял в
окружении приближенных. Он спросил пленников:
- Кто вы такие?
Тогда все четверо повалились на колени.
Старик Пустобаев, сдерживая гулкий бас, в волнении проговорил:
- А послал нас, твое царское здоровье, наш полковник Симонов из Яицкой
крепости в Оренбург с бумагами. Вот и бумаги... Уж не прогневайся, - и
огромный старик достал из сумки большой пакет.
- Поди прими, - приказал Пугачев сержанту Николаеву.
Сержанта бросило в испарину. Он хорошо знал этого услужливого старика, и
молодому человеку вдруг стало до боли стыдно взглянуть в глаза его. Он
подскочил к нему и быстро выхватил из его рук бумагу.
- Знаешь ли ты, дед, кто перед тобой стоит? - спросил Пугачев и
подбоченился.
Долгобородый, богатырски сложенный Пустобаев взглянул на Пугачева
мутными, будто пьяными глазами и громогласно сказал:
- А откуда ж мне было знать-то, батюшка?.. Мы люди подначальные. А
начальство нам все уши прожужжало: Пугачев да Пугачев...
- Совести в тебе нет, старик, - сказал Пугачев. - Начальству веришь, а
народу, что за царем идет, не веришь.
- А вот теперича я, хошь и стар, а вижу: как-есть государь ты, ваше
величество... Я, пожалуй, в согласье... того... послужить тебе.
- Пошто же ты раньше вольной-волей не пришел к моему царскому имени?
Ведь ты только тогда пришел и царем признал меня, когда на аркане тебя
привели...
- Винюсь, батюшка... Маху дал, - сказал старик, и большая борода его
затряслась.
- Ну, так повесить всех четырех, - приказал Пугачев. - Пускай
восчувствуют, как мимо меня в Оренбург гулять. Вздернуть!
Шигаев и другие степенные яицкие казаки стали упрашивать Пугачева
помиловать старика Пустобаева и молодого мальчишку, яицкого казака Мизинова.
- Пустобаев, ваше величество, невзирая, что стар, а начальство чинами не
жалует его, по сей день в рядовых он, - сказал Шигаев, помахивая ладонью по
своей надвое расчесанной бороде. - Как бунт был, старик-то войсковую нашу
руку держал.
- Помилуй, батюшка! - гаркнул Пустобаев и пристукнул себя кулачищем в
грудь. - Служить буду верою-правдою!
От его трубного голоса у Пугачева зазвенело ...

Список сторінок

• #
• 1
• 2
• 3
• ...
• 59
• 60
• 61
• 62
• 63
• 64
• 65
• 66
• 67
• 68
• 69
• 70
• 71
• 72
• 73
• ...
• 153
• 154
• 155

Поділитися у соцмережах