Жанр: История
Емельян Пугачев
...я курьером к
фельдмаршалу графу Румянцеву в Могилев, что на Днестре.
Отправляя его в путь, граф Григорий Александрович Потемкин, передав
Руничу три пакета, сказал:
- Два от государыни, один от меня лично. Государыне угодно, чтоб ты
наедине объяснил Петру Александровичу со всею подробностью все происшествие
пугачевского возмущения. - И, прощаясь, промолвил:
- Тебя там многие и о многом будут расспрашивать, ты говори: "Все наше, и
рыло в крови".
В начале января Рунич представился фельдмаршалу. Тот обошелся с молодым
офицером весьма любезно.
- Вы нас всех весьма обрадовали своим приездом, - сказал он, - ибо мы вот
уже два месяца не имеем из Петербурга никаких известий. Вы отобедаете с нами
за нашим солдатским столом. Вы имеете повеление наедине нечто мне
пересказать? - спросил фельдмаршал, просмотрев бумагу Потемкина.
- Да, ваше сиятельство.
Румянцев пригласил за собою Рунича в спальню и закрыл дверь. Он был в
халате. Такой же крупный, щекастый, слегка курносый, с высоко вскинутыми
бровями, фельдмаршал после мучительной задунайской лихорадки сильно сдал.
Его лицо, вместо обычно цветущего, было болезненное, желтое.
- Я от своей хворобы еще не совсем оправился, - проговорил он, садясь в
кресло.
Рунич чинил фельдмаршалу обстоятельный доклад о пугачевском движении,
ликвидации мятежа, о привозе Пугачева в Москву.
Фельдмаршал не сделал по докладу ни одного замечания и не высказал
никакого мнения. Но когда Рунич рассказал о происшествии с Долгополовым,
фельдмаршал улыбнулся.
- Поверите ли вы мне, что я сему негодяю прорекал, что будет повешен?
Услыша эти слова, Рунич пришел в замешательство. Фельдмаршал сказал:
- Не удивляйтесь. Помню, очень давно, лет тому с двадцать пять, как не
боле, наш Воронежский полк квартировал во Ржеве-Володимирове. Я тогда
молодым офицером был и снимал комнату у Трифона Долгополова, купца. Он в
достатке жил, и мне было у него тепло. И вот, помню, этот самый Осташка,
парень лет шестнадцати-семнадцати, такой ухорез был, такая бестия, что
страсть!.. Всякие городские сплетни, все новости, даже что у нас в полку
делалось, он, арнаут, вперед всех узнавал. Дознавшись о столь великом его
пронырстве, я часто говорил его отцу: "Ой, береги ты своего Осташку, по его
затейливому уму, смотри, попадет он на виселицу". А отец с матерью, глядя на
своего недоросля только веселились да радовались.
Румянцев подошел к столику, отхлебнул настой лихорадочной корки
"хина-де-хина" и сказал, указывая на разложенные на столе снадобья:
- Вот видите, сколько мне всякой дряни наши "людоморы" насовали: тут и
базиликанская мазь, и мушки гишпанские, и перувианская корка. Пичкают всякой
дрянью, а толку нет... Ну, так вот. Дивлюсь, прямо-таки дивлюсь, как этого
ракалью в Петербурге-то не могли раскусить, до императрицы допустили... Ведь
он был в Питере винным откупщиком, затем банкротом сделался и сбежал. Это
случилось не более, как лет семь тому, - я слышал, живя в Глухове, быв
правителем Малороссии... Вот прохиндей, вот так прохиндей!!
...Сей разговор происходил 10 января 1775 года, в день казни в Москве
Емельяна Пугачева.
Конец
Г. Пушкин (Ленинград) - Москва.
1935 - 1945
ПРИЛОЖЕНИЯ
От редакции
Весь архив В. Я. Шишкова за время его писательской работы начиная с 1912
года (записные книжки, письма, рукописные оригиналы опубликованных
произведений и проч.) погиб в г. Пушкине Ленинградской области при захвате
города немцами в 1941 году. В числе материалов к задуманным произведениям в
архиве находился обширный материал и к историческому повествованию "Емельян
Пугачев" (записи, наброски, литература и т. д.).
С 1942 года писатель продолжал работу над второй книгой "Емельяна
Пугачева" в Москве (первая книга вышла в свет в Ленинграде, в начале войны с
Германией). После смерти писателя в рабочем портфеле его, среди прочих
материалов, относящихся к "Емельяну Пугачеву", оказалось следующее:
"План" ко 2-й книге романа с беглой описью событий, включенных в
пятнадцать глав повествования; "Хроника пугачевского движения" с перечнем
событий по месяцам и дням; ряд заметок, выписок из источников, набросков и
проч., а также географическая карта с обозначением движения пугачевской
"толпы" от Яицкого городка через Оренбург, Казань и далее вниз по Волге до
Эльтонского озера.
Ниже, приложением, дается:
1) Думы Пугачева, фрагмент, 2) Набросок к третьей части третьей книги:
"Офицер Горбатов и Даша", а также несколько заметок к произведению;
3) не включенная по композиционным соображениям в 3-ю книгу глава "Суд и
расправа"; 4) неопубликованная в печати глава "Купец Барышников" и 5)
набросок ко 2-й книге "В бане".
Набросок "Офицер Горбатов и Даша" представляет собою краткое, вчерне,
изложение финала истории офицера Горбатова и приемной дочери коменданта
Яицкого городка Симонова - Даши Симоновой.
"В романе, или, как я называю, в историческом повествовании моем, - пишет
В. Я. Шишков в статье "Емельян Пугачев", - мало вымышленных лиц и ситуаций,
все в нем построено на строго исторической канве, чрезвычайно своеобразной и
настолько в общем интересной, что не было надобности разукрашивать
доподлинную историю выдумкой и домыслом".
И действительно, среди огромной вереницы лиц, встречающихся в романе,
только немногие являются плодом "выдумки и домысла" автора. Но и в этих
немногих персонажах творческая фантазия писателя подчинена была в полной
мере логике исторической необходимости. Это не вообще присочиненные люди,
это - литературные портреты, в которых индивидуализированы типические черты
представителей разных сословий, участвовавших в пугачевском движении.
К числу таких персонажей, вымышленных, но обусловленных реальной
действительностью своего общества и времени, относятся: офицер Горбатов -
один из убежденных пугачевцев, вышедших из помещичьей семьи, его
возлюбленная Даша с характерными для идеалистически настроенных девушек из
дворянства чертами: она честна, отзывчива, склонна внимать народной скорби и
не останавливаться перед полным разрывом со своим привилегированным
положением в обществе.
Насколько писателя привлекали оба этих лица с их активною ролью в лагере
Пугачева, видно по тому, что из целой толпы действующих в романе людей всего
чаще и охотней возвращался он к своему Горбатову и Даше Симоновой. Этим
неравнодушием к ним обоим объясняется и то, что, невзирая на разнообразные
заботы о многоликом мире своего романа, писатель поторопился "заглянуть" в
печальную развязку истории Горбатова, зафиксировав ее в беглом "наброске для
себя".
Между прочим время, когда Горбатов стал поправляться от ран, писатель, по
недосмотру, обозначает в наброске серединою сентября.
Очевидно, речь идет о середине августа, так как ранили Горбатова на поле
боя где-то между Саратовом и Камышином или вслед за взятием последнего - 11
августа. В наброске также говорится, что вскоре после того Пугачев снарядил
отряд, чтобы разведать об участи офицера. Меж тем в середине сентября
Пугачев уже был в руках предателей.
Разумеется, события, изложенные в наброске, легли бы в основу
самостоятельной главы, причем история Даши в Яицком городке могла войти
составною частью в главу о пребывании там Пугачева.
В заметке "Падуров и офицер" имеется в виду запланированная автором, но
нереализованная беседа Падурова с офицером Горбатовым.
Памятка из блокнота "О народной национальной культуре" свидетельствует о
высказываемом не однажды писателем намерении привлечь необходимый материал
для особой главы в романе о величии духовной и материальной культуры
русского народа.
Глава "Суд и расправа", не включенная в последнюю часть третьей книги по
соображению фабульного и композиционного порядка, имеет самостоятельную
ценность как материал, дополняющий характеристику быта и нравов эпохи.
ДУМЫ ПУГАЧЕВА
(Возле Ласточки)
Такой глубокой тьмы в душе, такого голого отчаянья Емельян Иванович
никогда еще не чувствовал.
Сердце его сжималось до боли, кричать хотелось. Но не от физической боли
хотелось кричать ему, он всякую боль перенес бы шутя, а от какого-то
непонятного страха, от той пугающей пустоты, которая засосала его всего как
бездонная, вязкая, холодная трясина. Вот уходит он в эту трясину по грудь,
по плечи, вот сейчас погрузится голова его, и замрет вопль о помощи, и глаза
будут слепы, и никакого следа не останется от него...
Гроб! Он в земле, во тьме, в трясине, и над ним тьма.
- Один я, Ласточка, один... И не на кого руку опереть! Были возле меня
люди, да исчезли... Один! (Рассуждение.) <Автор имел в виду развить
впоследствии "рассуждения" Пугачева.>.
- Эх, Ласточка... Передрогло сердце у меня. Душа передрогла.
(Рассуждение.) - Идет по миру молвь: горе проходчиво... Не верь,
Ласточка! Уж ежели кого полюбит горе, жди погибели. (Рассуждение.) И встают
пред ним картины печальные... и т. д.
- Да, Ласточка... Поневоле крылья сложишь, поневоле в лице помутишься...
(Рассуждение.) И снова, и снова идут пред ним воспоминания.
- Слыхал я, да и сам певал проголосную... Вся правда в той старинной
песне:
Сижу на коне я.
А конь не обуздан.
Смирить коня нечем,
Возжей в руках нету.
Вижу я погибель,
Страхом весь объятый.
Не знаю, как быти,
Как коня смирити.
И припоминается ему другая песня, пред началом своей "царской" миссии:
- Ты бежи, бежи, мой конь,
Бежи, торопися!
- Люди думают, что человеку только свой крест тяжел, Ласточка. Ан нет...
И другим тяжко... Взять трудников-крестьян, а того верней - заводских людей
работных, - уж им ли не каторга?! А живут! Плачут, да живут, несут крест
свой. Вот и я - взвалил на себя ношу, аж ноги подгибаются. Да и взвалил-то
не сам, не своей охотой, а уж так пришлось.
Он долго моргал глазами и добавил:
- Шибкая жалость к людишкам душу мою сразила, всю изранила.
- А я не страшусь, не страшусь своего конца. Прежде смерти не умру.
Не о себе страшусь, о деле. Не свершил того, что задумал, что в мысли
пало. Посередь пути остановился. Не похвалит меня народ, ругать будет.
Память обо мне погибнет с шумом. Народ-то скажет: где же земля-то, где
воля-то, где устройство-то казацкое, что батюшка обещал? Эх, батюшка,
батюшка, всего наобещал, да ничего не дал. И сам загинул, и нас под обух
подвел... Гори ты, батюшка, огнем вечным... Обманул ты нас! Вот это самое
зубами мое сердце рвет, чавкает, как волк падину... Эхма!"
ОФИЦЕР ГОРБАТОВ И ДАША
(Набросок к III части третьей книги)
Даша находится на барже с шестью пленными девушками дворянками. Они под
караулом. Когда с Саратовом было уже кончено, казак с баржи докладывает
Пугачеву, как быть с дворянками.
- Мне теперь не до девок. Пускай пока в барже живут. Кормить, поить, зла
им не делать. И чтоб караул был.
Армия снимается, идет вперед на юг. Даша в отчаяньи. Она узнает от
казака, что Горбатов жив, здоров. Он казака до Пугачева проводил. Баржа
снимается, выходит на фарватер. Еще момент - и все упущено: Пугачев, а
вместе с ним и Горбатов уйдут, отдалятся от Волги. Она на клочке бумаги
пишет углем: "Батюшка, допустите меня к себе... Я - Даша Симонова". Казак не
соглашается отвезти. Даша падает пред ним на колени. Нет, не согласен!
Даша, перекрестившись, бросается в воду в надежде достичь берега. Но
плавает она плохо. Казак бросается за нею. Ловит ее за косу, спасает.
После этого, на другой день, казак соглашается отвезти записку. Плывет на
лодке. В это время идет бой. Казак все же подает записку Пугачеву.
- Чего это такое наварачкано?
- Это от девицы одной. Она называет себя Симоновой Дарьей.
- Ааа... Эвот чего... Стало - жива? Да как она попала-то? Вези!
- Одну?
- Одну!
Дашу привозят в палатку Софьи Дмитриевны в непросохшем еще платье, она
переодевается там в наряд Анфисы. Анфиса бросилась ей на шею.
- Барышня... Миленькая! Да как вы здесь?
- Прегрешила я... Замест монастыря за земным счастьем погналась...
- Уж не суженый ли какой тут?
- Горбатов.
Анфиса вздохнула, и руки у нее повисли.
Пугачев поскакал в середку боя, где Горбатов.
- С победой, государь!
- А тебя со счастьем... Нареченная прибыла к тебе...
- Кто?
- Даша.
Крутя над головой саблей, мимо них мчался Овчинников с казаками:
- Горбатов! - крикнул он. - Чего зеваешь? Рубай их, так-их-так!..
Горбатов с Ермилкой, с Сысоевым, Мишей Маленьким и полсотней удальцов,
только что вырвавшись из боя, вновь помчался, крича:
- Ура!.. Вперед, братцы!..
Бой продолжался недолго. Вражеская конница с пехотой побежала.
Пугачевцы бросились рубить и отхватывать их пачками. Внутри Горбатова все
играло: каждый мускул, каждая кровинка. Даша и победа, победа и Даша... И
вдруг пуля, пущенная из кустов, стегнула ему в верхнюю часть головы, повыше
лба, шапка слетела на землю, Горбатов упал, ударившись головою в землю.
Бой кончился. Все думали, что Горбатов мертв, но он еще дышал. Его
положили на чекмень, пристроили меж двумя лошадьми, как в зыбке, и тихой
ступью поехали к лагерю.
Гнали пленных солдат. На шеях некоторых накинуты петли. Даша, исхудавшая
до неузнаваемости и взволнованная, стояла возле Пугачева. Кисти рук ее были
сомкнуты, глаза неотрывно прощупывали всех, подъезжающих к Пугачеву. Вот
подъехал Творогов, подъехал Овчинников. Кони их и сами всадники едва
переводили дух. Овчинников обливался потом, лицо горело.
- Кто такая? - спросил Творогов.
- Даша, приемная дочка Симонова, - ответил Овчинников.
- Где Горбатов? - спросил Пугачев.
- Убит, - сказал Овчинников.
Даша ахнула и зашаталась. Ее подхватили.
- Живой, живой! - кричал подъехавший к Пугачеву Ермилка с двумя лошадьми,
возле которых ехали с приподнятыми пиками казаки.
Даша подбежала и, всплеснув руками, бросилась на грудь Горбатову:
- Андрей!.. Родной мой.
Горбатов открыл глаза и улыбнулся. Пуля была милостивая, она вырвала на
голове часть волос с мясом, обнажив череп и несколько раздробив кость.
Текла кровь. Повезли в палатку государя. Военный фельдшер, старик, промыл
карболкой рану, умело забинтовал. От сильной контузии Горбатов лишился
языка, и правая рука с ногой были как чужие, не двигались. Везти его в обозе
было трудно и опасно, сзади подвигался Михельсон. Первый день все-таки
благополучно проехали в фаэтоне. Больной терял сознание, бредил.
И первое слово, которое он произнес к концу дня, было "Даша". Даша,
крепко стиснув губы, старалась казаться мужественной. Ему все-таки было
очень худо, он весь горел. Прошел еще день. Больному становилось все плоше.
Весьма огорченный Пугачев на совещании - как быть с этим изумительным
человеком - решил направить его куда-нибудь подальше в сторону от большака,
авось там как-нибудь поправится и уцелеет. Отвезли на мельницу, верст за
двадцать в сторону от большой дороги. Мельник был хороший старик.
Обещал поберечь больного и его суженую. Через неделю, в середине сентября
больной стал поправляться, вернулось движение в конечностях.
Вдруг прибежал мельник и крикнул:
- Ребятушки! Солдатня! Как быть?
Даша в это время ушла за водой на дальний ключик, чтобы прикладывать к
голове больного компрессы.
За окном шум. Мельник клянется и божится, что в избе никого нет. Те не
поверили, входят двое. Горбатов говорит:
- Я офицер из отряда Михельсона...
Мельник:
- Во-во-во! Ведь я думал, бравы солдатушки, что вы от Пугача... Ну и
скрывал.
- Ваше благородие, так мы вас сей минут доставим в свой лагерь...
Офицер при нас... Можно в город доставить вас, в больницу. Мы сейчас, - и
оба молодых солдата удалились, а следом за ними и мельник.
Горбатов, выхватив из-под подушки пистолет, быстро привел его в порядок и
выстрелил себе в висок.
Вбежавшая Даша, увидев кровь из виска и мертвые потускневшие глаза
Горбатова, взвизгнула и без чувств упала на пол.
Вскоре посланный Пугачевым малый отряд из горнозаводских уральских
охотников под началом Петра Сысоева - тайно узнать, что с Горбатовым, -
вернулся и доложил государю всю правду. Пугачев изменился в лице,
воскликнул:
- Лучше бы правую рученьку мою отсекли, чем лишиться мне дружка моего
Горбатова, офицера... - Он нахмурил брови, раздувая усы, долго смотрел в
землю, затем спросил:
- А Даша как, Симонова?
- Ее, аки преступницу, связанную, увезли с собой.
- Бедная! Повесили ль вы мельника? Это он предал!..
- Нет, батюшка. Мельник повешен офицером из отряда, аки укрыватель
преступника. А вот вам в собственные руки письмо, мельников внук, парнишка,
из-под подушки успел выхватить... Извольте вам, - и Петр Сысоев, прикрывая
то правый, то левый глаз, протянул Пугачеву накрест сложенную и
припечатанную бумагу.
На бумаге значилось крупными печатными буквами: "Государю в собственные
руки". Пугачев вскрыл печать, развернул лист и с большим старанием прочел
несколько четких строк, изображенных тоже печатными буквами. Пугачев,
внимательно всматриваясь в строки, прочел:
"Милостивый государь мой, Емельян Иваныч! Чувствую - от злодеев наших
спасения мне не будет. Преклоняю колени пред вами и говорю вам - прощайте.
Имя Ваше и дела Ваши - почетны. Вы вождь народа. Такие люди не часто
родятся в веках. Знаю - Вас предадут. Да и сами Вы это знаете. Не унывайте.
Вы совершили деяние великое. Вы показали миру, что и над сословием дворян
есть суд народный. Вы заложили фундамент, на котором трудовой народ будет
строить свое здание свободы. Народ во все века будет оглядываться на Ваши
деяния и помнить имя Ваше. Еще раз прощайте.
Беспредельно любящий Вас Андрей Горбатов".
Пугачев выслал всех и снова уклюнулся в письмо. Усы и набухшие веки его
дрожали. И вот из глаз слезы полились. "Прощай, Горбатов", - подумал он и
шумно задышал.
...С Дашей было так. Она была доставлена в Яицкий городок как
арестованная. Симонов, по настоянию члена Секретной комиссии, офицера
Маврина, снявшего с девушки все обвинения, тотчас освободил ее. И вот она
снова в своей девичьей комнатке. Комендантша ходит тучей. К столу Дашу не
приглашают, девчонка-калмычка обед подает ей в комнату. Даша немало скорбит
и о том, что нет с ней веселой Усти. Подружка ее увезена то ли в Сызрань, то
ли в Казань.
Когда в Яицкий городок был доставлен Емельян Иваныч, Даша, скопив дома
съестного, завернула в узелок рыбу, пирог, блины, курицу, отдельно в бумажке
леденцы, и направилась поздно вечером, потемну, к войсковому каземату, чтоб
как-нибудь, чрез знакомых казаков, передать узелок Емельяну Иванычу,
сидевшему там в оковах.
Дашу не подпустили даже и близко.
- Мне хочется передать подаяние, как христианка, государственному
преступнику Пугачеву, - сказала она старику казаку, похожему на бородача
Пустобаева.
- Вот что, барышня, - уходите-ка вы подобру-поздорову, - сказал тот,
улыбаясь, - а то стража дозрит, так и вас схватят.
Домой Даша вернулась вся в слезах. Мать, узнав, в чем дело, ударила Дашу
наотмашь по щеке. Даша стиснула зубы и сказала:
- Я никогда, никогда этого не забуду и не прощу вам.
Первого октября, в Покров, Даша неизвестно куда исчезла. Покинула Яицкий
городок, может быть, ушла из жизни.
ПАДУРОВ И ОФИЦЕР
(Заметка ко 2-й книге)
Офицер сказал Падурову:
- Вот видишь, как на косогоре, в пяти верстах, сверкает белым огнем
стекляшка, а вот еще, а вот еще... А почему? Солнце бьет в них своими
лучами. А без солнца нешто увидал бы их за пять верст? Да и мимо прошел, не
увидал бы. Так и мы, Падуров! Наших дел сейчас никто не замечает, малы ли,
велики ли они. И забудут нас. Но придет солнечная пора, и заблестят наши
дела, и нас добрым словом вспомнят потомки наши.
- Верно, - сказал Падуров и пристально поглядел на далекий косогор, где
тремя белыми огненными звездами сверкали стеклянные осколки.
ИЗ БЛОКНОТА
(Написать особую главу о народной национальной культуре)
Для своего времени высокая культура была на севере - у поморов, в
архангельских и олонецких скитах. Носители ее - старообрядцы. Они, и
материально более обеспеченные, имели возможность приукрашать и
культивировать свои одежды, расшивать их жемчугом, серебром и золотом. И по
материальному благополучию, а также по своей религиозности были они
грамотны, читали церковные книги, занимая от культуры византийской и
привнося в нее культуру русскую. Былины, песни, ткани, вышивки, кружева,
шитье, иконопись. Былины оттачивались из десятилетия в десятилетие, из рода
в род. А поэтому и разговорная речь достигла большой культуры, образности.
Зодчество: избы просторные, в два этажа, расписные ставни, резьба, храмы
деревянные, шатровые, изделия из слоновой кости, из меха. Бисерные работы.
Раскольники, народ гонимый, замкнулись в себе, образовали свою высокую
культуру духа и быта.
Отметить в романе величие духовной и материальной культуры русского
народа: песни, сказания, изобретатели, зодчие из народа, мастера и мастерицы
- ткани, вышивки золотом (монахини), кружева, живопись и пр.
СУД И РАСПРАВА
Настоящая, четвертая в книге - "Прохиндей", - глава не включена в третью
книгу "Емельян Пугачев" по композиционным соображениям. - Ред.
В один из майских благодатных деньков к дому ржевского воеводы подкатил с
бубенцами бравый пучеглазый поручик Капустин. Воевода принял его с должным
уважением и, осведомившись, в чем дело, предложил остановиться у него.
После обеда с выпивкой послали за фабрикантом Твердозадовым. Поручик ему
отрекомендовался:
- Я зять московского первой гильдии купца Силы Назарыча Серебрякова.
- А-а-а, так, так, - почтительно заулыбался рыжебородый, большой
Твердозадов; его густые волосы подрублены по-кержацки, расчесаны на прямой
пробор, свисают крышей.
- Согласно сих двух документов, - продолжал офицер, передавая
Твердозадову долгополовские фальшивки, - имею получить с вас тысячу рублей
наличными и на тысячу рублей веревками.
Улыбка на крупном и суровом лице Твердозадова сменилась недоумением.
Нахмурив щетинистые брови, он пристально рассматривал предъявленные ему
бумажки за печатями.
- Твоя рука? - спросил воевода.
- Кажись моя, - буркнул фабрикант, - токмо что не я писал... Ничего в
толк не возьму. Откедов... откедов у тя сии грамотки?
- Я оные документы, - ответил офицер, - получил от тестя моего с
доверительной надписью. Требую срочной уплаты.
- Я в Москве вот уж десять годов не бывал! - гневно закричал басом
Твердозадов. - Мошенство! Каверза! Что вы, господа хорошие... Побойтесь
бога!
- Бога мы боимся, - зашумел и воевода, выкатывая бараньи глаза. - А ты не
ори, пока я те глотки не заткнул. Ты как меня честил? Помнишь?..
Смотри, в капусту искрошу. А вот, выкладывай господину поручику деньги и
шагай с богом домой.
- Тьфу! - и Твердозадов швырнул на стол оба векселя. - Тоже нашли дурака,
чтоб за какого-то прощалыжника кровные денежки платить. Да я в Тверь, я в
Питер... До сената дойду!
Он круто повернулся и, тяжело брякая подкованными сапогами в пол,
пошагал, как конь на дыбах, к выходу.
- Судом стребуем! - крикнул ему вдогонку вспотевший воевода. - Имущество
опишем, в яму долговую угодишь...
- Не стращай, голоштанник, - повернулся от двери фабрикант. - Проглочу с
потрохами, как снетка, и пискнуть не успеешь.
На следующий день поручик Капустин явился в магистрат, ведавший
купеческим сословием и относящимися к оному гражданскими делами. За
магистратским столом восседал сам бургомистр, седобородый Ряхин, два ратмана
и повытчик - родственники его. Все четверо - выборные из купцов.
Поручик Капустин требовал немедленных действий по взысканию с
Твердозадова двух тысяч. Члены магистрата взирали на векселя "с неохотой и
сумнительством". Тогда поручик предъявил, за подписями высоких московских
лиц, бумагу. Между прочим в бумаге говорилось: "Доколе то дело решением
произведено не будет, дотоле того магистрата присутствующих и повытчика
держать при их местах без выпуску". Прочтя бумагу, бургомистр и прочие члены
магистрата поняли, что шутки плохи, доведется Твердозадова довольно
понужнуть.
Истцу, поручику Капустину, была отведена на купеческий кошт квартира.
Началось дело.
Бургомистр Ряхин двадцать лет бессменно держал в своих руках весь город.
В магистрате, в земской избе, в словесном суде и прочих подведомственных ему
учреждениях сидели его родственники или добрые друзья. Писчики,
канцеляристы, подьячие "просто" и подьячие "с приписью", трепеща, ждали
мановения начальника. С незнатными людьми бывало так: двум магистратским
рассыльщикам давали сыскную, они сыскивали должника в дому или где улучить
было возможно, схватывали его, волокли к разбирательству, объявляя "при
доезде". Ежели должник укрывался, рассыльщики волокли в суд его мать, отца
или жену и содержали их под караулом, доколе должник не являлся на выручку
своих близких.
А вот теперь поступить так бургомистр Ряхин поопасился: Твердозадов -
фабрикант, богач, раскольник, имеющий в Москве сильную руку среди
староверов-толстосумов. Поэтому словесный суд, куда передано это кляузное
дело, поручил судье, купцу Постникову, наведаться к Твердозадову и упросить
его кончить дело полюбовно. Судья трижды ходил к нему.
Твердозадов трижды выгонял его вон, кричал, что по фальшивым векселям не
плательщик.
А как, согласно вексельному уставу, дол
...Закладка в соц.сетях
