Жанр: История
Емельян Пугачев
... пугачевская армия, в количестве от четырех до пяти
тысяч человек, начала приближаться к Саратову. Часть их шла по Московской
дороге, а другая часть двинулась на Соколову гору.
Бошняк выслал вперед саратовских казаков и приказал им стараться забирать
в плен мелкие передовые партии мятежников. Казаки поехали на Соколову гору и
после встречи с пугачевцами почти все там остались. Два вернувшихся казака
объявили, что "государевы" командиры требуют доверенного человека для
переговоров.
Эта весть, как на крыльях птицы, быстро облетела и защитников и жителей.
Меж тем с Соколовой горы ударили по городу восемь пушек. До укрепленного
района, где Бошняк, долетело лишь одно ядро. И все ж таки среди защитников
началось смятение. Жители, мещанство и в особенности купечество,
хоронившиеся возле торговых каменных рядов, точно так же заколебались, и
как-то сам собой возник вопрос: "На защищение надежды мало, так уж не лучше
ли загодя сдаться на милость мятежников, а то хуже будет". После краткого
совещания, под гром пугачевских пушек, ратман и есаул саратовских казаков
Винокуров обратились к купцу Кобякову:
- Федор Елисеич, не пострашись, съезди в стан, да узнай, для каких
переговоров требуют туда человека.
Кобяков, бравый, средних лет купец, с рыжей бородкой и горбатым носом,
попрощался с заплаканной женой, сыном и со всем людом, сел верхом на коня,
перекрестился двуперстием и поехал на Соколову гору. И лишь только
остановился там и собрал возле себя толпу мятежников, как Бошняк приказал
открыть огонь по кучке народу возле Кобякова. Оставшееся купечество
вознегодовало на действия Бошняка. Бургомистр Матвей Протопопов вскочил на
лошадь, помчался к Бошняку.
- Батюшка, ваше высокоблагородие, - стал купец выговаривать ему. - Да
ведь ты своими выстрелами лучшего нашего купца изничтожишь. Одумайся!..
- А что же, любоваться мне на изменников?!
Тем временем Кобяков, окруженный казаками, поехал в стан Пугачева, что
верстах в трех от города, в зимовье саратовского колониста.
Пугачев сидел в саду, в холодке, ел яблоки. Кобякову показался он
грозным. Купец упал на колени.
- Ты что за человек? - спросил Пугачев. - Встань.
- Ваше величество, я саратовский купец Кобяков. Город прислал меня к
вашей милости за манифестом. Жители хотят под вашей рукой быть и служить
вам, а манифеста нет...
- Дубровский! - закричал Пугачев. И когда секретарь, поспешая к государю,
выскочил в окно из дома, Пугачев раздраженно сказал ему:
- Как это так, Дубровский, в Саратове моего императорского манифеста нет?
Вот жалуется человек.
- Был манифест послан, ваше величество, - ответил секретарь. - И не
один...
- Может, и был, - сказал Кобяков, - да не в наши руки попал он.
Начальство завладело им.
- Сколько у вас там солдатства-то, и кто командир, Бошняк - что ли?
- Бошняк, ваше величество, - проговорил купец. - А воинской силы мало, да
и та в колебании...
- Вот видишь... А у меня сейчас пять тысяч, а назавтра и все десять
будут... Так и скажи там. А Бошняка поймать надо да голову срубить... На,
возьми манифест, казачьему есаулу Винокурову отдай... Иди. Слышь-ка, у тебя
баньки нет, купеческой?
- Была, ваше величество, - тряхнул рыжей бородой купец, - была, да пожар
слизнул.
- Жалко. А то я с самой Казани веничком-то не хвастался... Вот банька
была у купца Крохина, отдай все да и мало.
Крупное лицо купца растеклось в улыбку, меж рыжими усами и бородой
сверкнули белые зубы, он сказал:
- Первейший дружище мой, Крохин-то Иван Васильич... Самый закадычный.
- О-о, ишь ты, - прищурил правый глаз Емельян Иваныч. - Ну, иди с богом.
И только он ушел, ввалились в сад посланцы от трехсот бурлаков.
А в это время купец Кобяков, держа над головой бумагу с манифестом,
подъезжал к окраинам города. Навстречу ему скакал с тремя казаками Бошняк,
огромные усы его развевались по ветру.
- Что это у вас? Давайте сюда! - он выхватил бумагу из рук Кобякова,
соскочил с седла, мельком взглянул в манифест, тотчас в клочья разорвал его:
- Крамола-а-а!.. Крамола-а-а!..
Набежавшие купцы и мещане заявили Бошняку, что они драться не будут, а
пойдут всяк в свое жительство.
Тем временем Кобяков, пользуясь замешательством, объезжал ряды солдат и с
коня кричал им:
- Эй, служивые! Себя поберегите! Да и нас такожде. У батюшки сила-а-а!..
- Арестовать крамольника!.. Арестовать! - голосил подоспевший Бошняк.
Но его уже никто не слушал: обстрел города произвел переполох и всеобщую
сумятицу. Жители сначала в одиночку, а затем и толпами начали перебегать в
лагерь пугачевцев.
Вскоре, побросав свои посты, двинулись сдаваться в плен и воинские части.
Прапорщик Соснин, находившийся на крайней батарее Бошняка, вместе с
двенадцатью канонирами и прислугою бросил свою батарею и направился к
городским воротам.
- Эй! - кричал он городничему. - Живо отворяй ворота! Иначе в куски
изрубим.
Но ворота уже и без того трещали: в них ломилась мятежная толпа.
Ворота рухнули, часть пугачевцев кинулась по улицам. Соснин привел свою
команду в стан Пугачева, всем фронтом отдал ему честь, опустился на колени
и, принимая его за истинного Петра III, передал ему свое оружие.
Видя появившихся в городе пугачевцев, все бывшие за укреплениями
разночинцы и пахотные солдаты, а вслед за ними и триста шестьдесят человек
нижних чинов под начальством двух офицеров и под предлогом вылазки
устремились к Соколовой горе и там тотчас передались мятежникам.
Наблюдая почти поголовное бегство на Соколову гору, Бошняк приходил в
негодование. Усищи его обвисли, лицо позеленело.
- Пожалуйте! Кругом измена!.. Бегут, как бараны!.. - кричал он. Ему было
видно, как со всех мест устремляются в стан неприятеля и защитники и жители:
бегут торговки, пирожницы с лотками на головах, с кринками молока, с
кошелями, набитыми всякой снедью, бегут мальчишки, девчонки, семенят,
подпираясь батогами, старики.
Бошняк приказал командиру саратовского батальона Салманову построить
солдат в каре и отступать к Волге. Но вместо отступления майор Салманов
скомандовал солдатам:
- По рядам налево! - и повел батальон на Соколову гору.
- Мерзавец! - заорал ему в спину Бошняк и от негодования затрясся.
Около трехсот солдат, побросав ружья, двинулись с барабанным боем за
своим командиром. Салманов <Впоследствии Салманов был лишен всех прав и
сослан в Таганрог на вечную каторгу. - В. Ш.> точно так же был совершенно
уверен, что ведет солдат не к самозванцу, а к царю. Придя в ставку, он и его
батальон опустились на колени. Тут же находилась и рота прапорщика Соснина.
- Пленные, ступайте в лагерь. Там будет учинена вам присяга, - сказал
Пугачев солдатам и велел наградить их деньгами.
При Бошняке остались лишь двадцать шесть офицеров и горсть солдат. Он
приказал оторвать полотнища знамен от древков и спрятал их. Остатки отряда
во главе с Бошняком кой-как пробились глухими местами чрез разъезды
пугачевцев и спешно стали отступать по дороге к Царицыну. Пугачевцы,
спохватившись, преследовали их до глубокой тьмы. В деревне Несветаевке отряд
сел на лодки и 11 августа прибыл в Царицын.
Между тем воинство Пугачева растеклось по всему городу. Они освободили
арестантов, взломали винные погреба, предались пьянству.
Казенные и купеческие дома подверглись разграблению, обороняющихся
умерщвляли. По улицам валялись мертвые тела. Гостиный двор, лавки, богатые
дома и церкви были обобраны, все ценное уносилось на Соколову гору. Там было
поставлено несколько виселиц, на них вешали правого и виноватого, мужчин и
женщин, мещан, священников, купцов, колонистов, бурлаков.
Особенно свирепствовали получившие свободу арестанты.
К позднему вечеру страсти разгулялись вовсю, начались поджоги, кой-где
запылали пожары. И не было возможности остановить потока накопившихся в
народе мстительных порывов. Толпой были избиты есаул и два хорунжих,
высланных Овчинниковым для утешения пьяной завирухи. Все гудело кругом,
гуляли огни пожарищ, раздавались выстрелы, неистовые крики, пьяная - во всю
ивановскую - песня, похожая на сплошной рев. Большинство населения привалило
на Соколову гору, где у ставки Пугачева подгулявшие священники приводили
народ к присяге. Тут же пугачевские командиры всем годным на государеву
службу стригли по-казацки в кружало волосы.
Темная ночь и проливной дождь положили конец гульбе.
Наутро наступил некоторый порядок. Пугачев в окружении яицких казаков
приехал в город и в соборной церкви приводил жителей к присяге. Он приказал
открыть амбары и соляные склады и выдавать народу хлеб и соль безденежно.
На обратном пути в ставку к нему подъехал некий хорошо одетый пожилой
всадник с пегими усами, снял шапку, низко поклонился и сказал:
- Царь-отец! Поприсмотритесь-ка ко мне, батюшка. Я торговый Уфимцев, роду
казацкого... Помнишь ли, когда шел ты от Яика к Оренбургу, близко году тому
назад, повстречал меня, а я гнал втапоры триста лошадей. Ты, ваше
величество, сторговал их у меня за три тысячи пятьсот рубликов, я, конечно,
отдал, а расчету с тебя не получил. Может, батюшка, вспомнишь да отдашь? -
несмело закончил казак Уфимцев и надел шапку.
Присмотревшись к нему, Пугачев сказал:
- Справедливо говоришь. Помню, помню! Я тогда не при деньгах был. - И
обратясь к своим свитским:
- Слышь, Дубровский, да и ты, мой друг Горбатов, как приедем в лагерь,
выдай ему медяками три тысячи пятьсот.
На-ка, Горбатов, от казны ключ тебе. А не четыре ли тысячи, Уфимцев,
денег-то за мной...
- Нет, надежа-государь, три тысячи пятьсот, как одна копейка...
- Ты тутошный?
- Здешний, ваше величество... Дом справный был, да погорел. Живем
теперича с двумя сынами в амбаре, старший-то сын женат, младший в парнях
ходит.
Пугачев тут же на ходу назначил его на место Бошняка саратовским
комендантом, старшего сына произвел в полковники, младшего определил в свою
армию казаком:
- И чтоб сей же день явились ко мне в ставку!
По армии с утра производилось усиленное учение. Пугачевцы забрали в
Саратове более тысячи ружей, много пороху, пять медных пушек - знай стреляй!
Крестьяне под руководством опытных казаков занимались учебой весьма охотно и
с немалым успехом.
На следующий день Емельян Иваныч приехал со своими ближними к Троицкой
церкви, там было спрятано Ладыженским двадцать шесть тысяч рублей денег
медною монетою. Все деньги, а также двадцать тысяч кулей муки с овсом
приказано было грузить на подводы.
Подошла толпа бурлаков. Кланяясь государю, они доложили, что ими захвачен
на Волге баркас с господским имуществом.
- Осмотри, батюшка, а пожитки прими...
Пугачев спустился к воде и прошел на "посудину". Бурлаки предъявили пять
бочонков медных денег, большой сундук с серебряной посудой, два сундука с
богатой срядой. Осмотрев вещи, Пугачев запер сундук, опечатал своей
государственной печатью, велел судну подвигаться вниз вслед за армией. А три
ключа от сундуков, широко размахнувшись, бросил при всем народе в воду.
Мальчишки тотчас скинули с себя рубахи и порточки и, в надежде овладеть
ключами, принялись нырять.
9 августа армия двинулась походом дальше. Пугачев с атаманами
замешкались. Батюшку снаряжали в поход Ненила и красавица Анфиса. Одевали
его в простое платье. Атаманы толкались возле, молодцевато крутили усы,
сверкали на Анфису глазами, но девушка была сумрачная и печальная - ей
начхать на всех атаманов да, пожалуй, и на "батюшку", она искала взором
статного Горбатова и не находила его. Ох, уж этот недотрога офицер, никакими
бабьими чарами его не купишь, он бежит от нее, как монах от нечистой силы.
Вареная рыбина какая-то, а не военный кавалер. Видно, другую в сердце носит.
А ведь Анфиса-то не какой-нибудь обсевок в поле, на нее, бывало, сам сынок
Крохина, казанского купца, заглядывался. Эх, замест души спасения, видно,
гибнуть Анфисе, в кромешном огне гореть. Господи, спаси и помилуй сироту.
- А где Горбатов? - спросил Емельян Иваныч, надевая через плечо саблю.
Андрей Горбатов в это время стоял на берегу Волги, досматривал, чтоб все
средние и малые "посудины", нагруженные армейским имуществом, были как
следует оснащены и не замедлили спускаться вниз, к Царицыну.
Саженях в ста от берега держалась на якоре небольшая баржа. На ее верхней
палубе стояла кучка женщин. Они громко кричали, простирали к берегу руки,
махали шалями, фартуками. От барки к берегу плыл на лодке бородатый казак с
винтовками за плечами. Его лодку течением снесло, он причалил ее к берегу и
побежал к идущему ему навстречу - конь в поводу - Горбатову.
- Господин начальник, - сказал казак, видя на левом рукаве Горбатова
широкие позументные нашивки. - Я эвот с той барки. Мы с Казани сено, овес,
крупу с мукой плавим, по деревням собирали, у помещиков.
- Кто это - мы? - спросил Горбатов.
- Как кто! Слуги царские. Нас семеро - вот я - казак, достальные
суконщики казанские, да четыре бурлака, они и купеческую баржонку с
продухтой из Казани увели. На ней и плывем мы. Опричь того, нам мужики сдали
с рук на руки шесть девок, помещичьи дочки, дворянки, стало быть, либо
сродственницы. А одну мы от рыбака отобрали, рыбак плавил ее на понизово, из
благородных она тоже и собой приятненькая, все плачет, все плачет. Мы
недавно приплавились. Женщины просятся на берег, чтоб, значит, батюшку
увидать, чтоб свободил их, значит, на волю. Они подаваться в Москву хотят,
женские-то.
- Побудь тут, я сейчас, - сказал Горбатов и стал садиться на коня.
С баржи снова поднялся неистовый крик и рев. Женщины кричали
пронзительно. Горбатов сделал руку козырьком, чтоб защитить глаза от
пламенного солнца, спустившегося к закату как раз позади барки, и,
ослепленный солнечным сиянием, не мог как следует разглядеть тогда, что
творится на палубе. Там все погрузилось в густую тень. Зато весь правый
берег Волги и сам Андрей Горбатов были с барки ясно видны.
Даша Симонова сразу узнала своего дружка по его статной фигуре,
движениям.
- Андрей! Андрей! - надрывалась она, но ее голос тонул в общем крике.
- Садись-ка и ты, казак, ко мне, - приказал Горбатов, - так дело-то
управней будет.
Бородатый казак заскочил сзади Горбатова на его рослого коня, и вот они
догнали Пугачева верстах в трех за Саратовом. Выслушав своего любимца,
Пугачев сказал ему:
- Мне теперь, Горбатов, не до девок, не до дворянок! - Затем, подумав,
кивнул казаку:
- Иди в обрат, и вот тебе мое царское повеленье: дворянок плавить до
Царицына и мне там представить. В дороге питать без отказу, обид не творить
им, а иметь к ним береженье, никакой вины на них супротив меня нету. А
караул держать. Ступай, казак.
Армия продолжала идти маршем, казак сел в лодку и поплыл к барже, а
зоркие глаза Даши уже не нашли Горбатова на берегу. Ну, что же это за
напасть такая!.. Ведь вот почти рядом был, вот у той землянки с белой
дверью. Неужели он не слыхал ее отчаянного голоса, неужели не мог заметить
ее среди других женщин? "Ведь я же видала его. Значит, он совсем отвернулся
от меня, навек забыл свою Дашу". Ей и в мысль не приходило, что единственной
причиной ее несчастья было - солнце.
Узнав от казака царев приказ, девушки заплакали... Когда-то еще подплывут
они к Царицыну, а пока что сиди с этими мужланами в неволе.
Но... что за чудеса! Все грубости от караула разом прикончились,
обхождение резко изменилось, и не стало к девушкам иного обращения, как
"барышни".
Глотая слезы и вся в ознобе, Даша спросила казака:
- Не знаешь ли ты прозвище офицера, который тебя на лошадь посадил?
- Как не знать! Царь-государь говорил ему - Горбатов... Послушай, мол,
Горбатов, господин...
- Так что ж ты не сказал Горбатову, что я родная сестра его! - схитрила
Даша. Она боялась назвать себя Симоновой, не зная, как отнесся бы к этому
казак.
- Ха! Смешная какая ты, ей-богу, барышня. Кабы знамо да ведомо, я бы
сказал ему...
- Ты не из Яицкого городка?
- Нет, мы из Илецкой защиты.
Солнце село, хвост армии пылил вдали, надежда свидеться с Андреем
исчезла. Даша, вся опустошенная, спустилась в свой уголок, упала на сенник и
закуталась в шаль с головою. На нее напало тяжелое томление. Ей бы плакать
надо, удариться в голос и кричать от душившего ее терзания. Но благостных
слез не было, и внутри как бы все застыло. Она уже переставала верить в
добро и счастье на земле, в существование на небе бога. Ежели бог есть, так
почему же он не хочет оказать Даше милость и как нарочно устраивает так, что
Дашу всюду преследуют неудачи: была у нее подружка Устя, был Митя Николаев,
и нет их; был Андрей, единственная верная любовь ее, и нет Андрея, может
быть, не повидавшись с ней, он завтра же будет сражен пулей. Уж не мстят ли
ей силы небесные, что сменила она путь спасения грешной души своей на зовы
юного сердца и, рассорившись с матерью-игуменьей, с монастырскими сестрами,
ринулась в поиски Андрея Горбатова?
Она перебирает в своей памяти бурную размолвку с гостеприимной женской
обителью и тайный побег свой из монастыря на берег Волги, где ждали девушку
два старых рыбака, чтоб сплавить ее вниз по течению и передать в руки другим
рыбакам или устроить ее на какое-либо попутное суденышко - их множество в ту
пору проплывало по Волге. В конце концов, имея при себе единственное
богатство - небольшой зеленый сундучок с кой-каким тряпьем - она сидит в
большой лодке: баба и старик с парнем возили в Нижний Новгород арбузы, а
теперь возвращаются к себе, под Камышин-город. И однажды перед утром, когда
все четверо спали у костра на берегу, их поднял крик:
- Эй, вставай! Ты кто такая? И вот Даша, как подозрительная личность,
схваченная пугачевским отрядом, попала со своим зеленым сундучком на эту
баржу. Такова судьба.
К Даше приставлен был на барже работник с суконной казанской фабрики
Макар Сизых. Борода у него густая с проседью, коротко подстриженная, нос
вздернут кверху, в разговоре несносно гнусит, глаза безбровые, но
пристальные, нелюдимые. Он сибиряк, из байкальских казаков, много лет тому
назад приехал с женой в Казань, чтоб дальше двинуться - в Москву, да в
Казани и застрял. Жена его умерла, собственная хибарка сгорела, когда
царь-государь город брал, детей у него нету, вот он и догоняет "батюшку",
чтоб помочь ему - ничего не поделаешь, душа затосковала: "Иди да иди,
Макар", - прямо в уши ему зудил невидимый человеческий голос, ну что ж,
собрался в одночасье - и айда! За опояской у него пистолет с кинжалом, в
углу на гвозде охотничье ружьишко, он устроился почти рядом с Дашей. У нее
часто происходили разговоры с ним по душам.
- Ну, а скажите, Макар Иваныч, - начинала Даша, - вы верите, что батюшка
победит?
- Кто, я? Ни в жизнь не верю... - отвечал тот. - Я доподлинно знаю, что
государя разобьют. А пошто? Да потому, что друженье у него дрянь-дрянью, а
войско - сиволапые мужичье с кулаками. Вот теперя с турецкой войны ужо-ко
какие супротив него полки будут двинуты! Пороху понюхали достаточно. А у
батюшки-то что?! Тьфу, можно сказать...
- Так зачем же вы, Макар Иваныч, погибели себе ищете?
- Ах, барышня!.. Да говорю вам - душа требовает. Вот повоюю сколько можно
- ружье у меня есть, зверолов я первеющий - а как придет дело к неустойке,
стрекача задам в Сибирь: дуй, не стой, дорога лугом!
- Вот и мы с женихом моим думали в Сибирь, - вспомнив свой казанский
разговор с Горбатовым, раздумчиво говорит Даша. - Только что там делать-то?
- Ха! Милая вы моя барышня... В Сибири-то? Да ведь Сибирь край-то какой.
Богатейший край!.. Там всего много, и все дешево. И люди там супротив
здешних другие. Верный народ, вольный!.. Ни помещиков, ни купчишек, шибко
душевредных. А ежели начнет который дюже забижать крестьян, у нас с ним
расчет короток: нож в бок, либо шкворнем по башке.
Так они с нами-то дела ведут с оглядкой, а вот якутов с тунгусами да
бурят шибко забижают. Бегите-ка, барышня, и вы в нашу Сибирь-матушку,
безбедно со своим нареченным проживете, благодарить меня будете.
Он вынул из плисовых штанов сверкач с огнивом, закурил трубку, стал
обсказывать, как расчудесно можно прожить в каком-нибудь глухом углу в
тайге, в кедровнике, да чтобы речка была. Тут тебе и росчисть можно сделать
под хлеб да под огород, и двух коровушек с овечками завести, пасеку
устроить. Осенью ягоды, орех поспеет, рыбы за лето наловите, знай, живи - не
тужи! - Ежели хотите, и я могу с вами вместях, найду себе бабу да и заживем
вчетвером...
- Ах, это было бы чудесно! - в голосе Даши послышались и радость и
печаль: она знала, что в жизни редко случается так, как об этом мечтаешь,
жизнь поступает с человеком подчас жестоко и бессмысленно, у жизни свои,
скрытые от людей законы.
Но так или иначе Даша несколько приободрилась и стала нетерпеливо
поджидать встречи с Андреем.
Пугачев в пути был хмур и мрачен. Прав был атаман Овчинников, предрекая,
что донские казаки, переметнувшиеся к государю, не надежны. Так оно и вышло.
Все шестьдесят казаков, вместе со своими начальниками, один по одному скрыто
из армии бежали.
Даже победа над Саратовым не смогла прилепить их к царской армии. Уж не
встречались ли они с Пугачевым раньше, когда он был среди них простым
казаком? Разумеется, могло быть и это...
- Не я ли тебе, Петр Федорыч, говорил, что утекут от нас казачишки-то, -
говорил Овчинников.
- Правда твоя, Афанасьич, - ответил Пугачев атаману. - А уж я ли их не
ублажал: и медалями наградил, и деньгами.
- Ничего, батюшка, не помогло, даже присягу тебе рушили. А почему? Да из
богатеньких они, дорожки у них с нами разные.
- Нагадят нам в кашу, - уныло сказал Пугачев, - ужо-ко трепать языками
учнут...
- Нагадят, ваше величество, нагадят.
В это время преследующие Пугачева отряды Муфеля и графа Меллина, боясь
встретиться с пугачевцами в открытую, остановились в пятидесяти пяти верстах
от Саратова, в деревне Крюковке. Узнав, что пугачевцы 9 августа покинули
город, оба военачальника 11 августа вступили со своими отрядами в Саратов.
Муфель выгнал оставшихся в городе мятежников, многих из них публично
повесил. Он приказал убитых самозванцем погребать по христианскому обряду,
трупы же пугачевцев "яко непотребных извергов, вытаща по земле за ноги за
город, бросить в отдаленности в яму, прикрыв землею, повешенных же злодеев
отнюдь не касаться, а оставить их на позор и показание зараженным и
колеблющимся разумом людям".
14 августа пришел в Саратов полковник Михельсон, а вслед за ним
приближался генерал Мансуров со своим отрядом.
Граф Панин, недовольный действиями Муфеля и Меллина, поручил Михельсону
сделать им замечания, что они не подоспели на помощь Саратову и, находясь
вблизи мятежников, устрашились атаковать их.
Тем временем Пугачев, подаваясь на юг, полагал пробраться возле Царицына
в узкий промежуток между Волгой и родным ему домом. Он совсем недавно мечтал
в ночное время на берегу речушки прийти на Дон, поднять казачество и, не
мешкая, выступить походом на Москву. Но теперь этих мыслей у него не
осталось и в помине. Он знал определенно, что по пятам за ним гонятся
правительственные отряды, а прилепившиеся к нему казаки-донцы коварно
изменили ему, покинули его... Поэтому единственным желанием Пугачева было:
поднять, сколь возможно, силу донских казаков и не на Москву с ними
двинуться, а на Кубань, чтобы перезимовать в тех местах. А что дальше делать
- видно будет...
Вновь и вновь, по приказу Емельяна Иваныча, летели гонцы в глубь земель
Войска донского с указами царя, в которых говорилось о "злодеях-дворянах",
намеревающихся ввести по всей России гнусные немецкие обычаи, изничтожить
вольность казачью и прочее.
Говоря о "борзых псах", преследующих его по приказу Екатерины, Пугачев с
ненавистью перечислял своим атаманам немцев, стоящих во главе
правительственных отрядов. Он начинал с Рейнсдорпа и кончал Муфелем.
- Рейнсдорпишка - раз, - говорил он, загибая палец на руке. - Брант -
два... Кар, Грейман, Корф, Михельсон, Валленттерн... Пальцев на лапах не
хватит, - столько их, псов немецких! Вроде, как ране, с Фридрихом ихним
воюем...
Глава VI
ПРОХИНДЕЙ ПО СЛЕДАМ ЦАРЯ. "Я - СОЛДАТ". "МУЖИЦКИЙ ЦАРЬ". ЗАГОВОР. СЛОВО ПАСТОРА
Долгополовская комиссия, во главе с Галаховым и Руничем, оставив Рязань и
Шацк, двигалась вперед с поспешностью.
Из официальных донесений комиссия узнала, что Пугачев со своей армией
стремится к Саратову и уже подходит к крепости Петровской, а подполковник
Михельсон, преследуя Пугачева, находится от него в ста верстах. Комиссия
тотчас выехала в Арзамас, на большой Саратовский тракт, пытаясь догнать
корпус Михельсона.
Проехали Арзамас, проехали Починки с казенным конным заводом. От воеводы
узнали, что несколько дней тому назад завод был пугачевцами разбит, кони
уведены в лагерь мятежников.
Вскоре комиссия прибыла в Саранск. Город был опустошен, частью выжжен. На
соборной площади человек с полсотни жителей торговали в ларьках съестными.
Прохиндей Долгополов с гусарами закупил на всю комиссию продуктов: молока,
творогу, соленых рыжиков, до которых он сам был большой охотник.
- Ну и похозяйничали же тут у вас злодеи,
...Закладка в соц.сетях
