Жанр: История
Емельян Пугачев
...медный кувшин и крутя кадилом, как
пращой.
...Падуров выхватил белый платок, замахал нападающим: "Стой! Стой!"
Затем он скомандовал казакам построиться по сотням, и всем гамузом с
криком "ура", со склоненными пиками оренбуржцы двинулись в сторону
пугачевцев.
- Урра! Урра!.. - охрипшими от радости глотками встречали новых друзей
пугачевские конники.
Со свитой подъезжал Пугачев. Падуров соскочил с коня, обнажил голову.
- Рапортую, государь! - молодецки гаркнул он и, всматриваясь в
чернобородое лицо Пугачева, мысленно ухмыльнулся: "Вот так Петр Федорыч...
Хоть бы бороду обрил". - Рапортую: пять сотен оренбургских казаков бьют
челом вашему величеству, просят принять их под высокую царскую руку.
- Благодарствую, - проговорил Пугачев, окидывая орлиным взглядом бравую
фигуру Падурова. - Кто таков?
- Сотник Тимофей Иванов Падуров.
- Так будь же моим полковником! Господа оренбургские казаки, вот вам
полковник ваш!
- Урра! - заорали только что передавшиеся казаки, швыряя вверх шапки.
Тут с крепости грянули, одна за другой, одиннадцать пушек.
- Ого! - сказал Пугачев и, прищурив правый глаз, свирепо покосился на
крепость.
2
С присоединением казаков Падурова силы Пугачева значительно окрепли.
Емельян Иваныч решился на штурм крепости. Часть войска под начальством
старика Андрея Витошнова он направил на Татищеву, с низовой стороны реки
Яика, а сам двинулся сверху по течению.
Однако Билов и Елагин удачной пальбой из пушек и ружей успели отбить обе
атаки.
- Стой, детушки, - сказал Пугачев, когда обе его части сошлись вместе. -
Не гоже нам зря ума людей терять. А умыслил я тактику. Нужно ветер запрячь,
чтобы помогал нам, детушки. Ишь, кожедер, завихаривает...
Падая с гор и все усиливаясь, ветер дул прямо на крепость.
- С нами бог, - весело щуря то правый, то левый глаз, проговорил Пугачев
и приказал поджечь наметанные возле крепостных стен большие стога сена.
Взнялось, закрутилось, пыхнуло в разных местах пламя. Ближняя к крепости
степь сразу оделась в огромные шапки огня.
- Ги! Ги! Ги! - радуясь огню, как малые ребята, гикали, приплясывали
татары, казаки, калмыки. - Нишаво, нишаво, бульно ладно...
Озорной ветрище, крутясь и воя, налетал на шапки, с шумом ощипывал с них
косматые золотые перья. Шапки дрожали, качались, таяли, никли к земле.
В густых клубах розоватого, черного, желтого дыма, отрываясь от шапок,
летели на крепость жар-птицы. С вихрем ветра, дыма и пламени, распушив
золотые крылья и хвост, жар-птицы садились на соломенные крыши сараев,
амбаров, хибарок, стоявших впритык к крепостному тыну. И в одночасье
деревянные стены крепости были охвачены огнем.
- Вот так бачка-осударь! - восторженно прищелкивали языками татары. -
Бульно хитро... Якши, якши!..
В крепостной церкви забили сполох. На валу рассыпалась мерная дробь
барабана. Гарнизонные солдаты, защитники крепости, таращили на пожар глаза,
в смятенье бормотали:
- Глянь, глянь, огонь за стены перелетывает. Пропали мы и все наше
жительство!
Иссиня-желтое пламя коварно и ласково гладило, щупало темные бревна
крепостных укреплений. А налетевший порывистый ветер мигом раздувал вялое
пламя в прожорливую бурную силу. Стены до самого верха, до батарей запылали.
Загорелись крепостные ворота.
- Горим, горим! - завопили впавшие в отчаянье солдаты. А те из семейных
солдат и вольных людей, которые жили оседло в хибарках и лачугах, уже больше
не слушая приказаний начальников, побежали спасать свое добро и семейства.
Но многие солдаты, кое-кто из бомбардиров, живших в казармах, остались на
месте. Зарядив пистолеты, пищали и ружья, они делали вид, что готовы к
отпору врага.
Елагин и особенно Билов пришли в крайнее замешательство, не зная, что
предпринять. Билов дрожал, оплывшее лицо его стало иссиня-белым.
- Пали! Пали! - кричал охрипший Елагин.
Но палить было некуда: густым дымом заволокло все пространство, а снизу,
цепляясь багровыми когтями, ползло по стене вверх пламя, и земля под ногами
тлела. Воздух накаливался. Было нестерпимо жарко. Солдаты срывали с себя
сермяжные куртки, кутали в них головы, пятились от огня.
Пушки что было силы гремели впустую сквозь дым и огонь. Внизу, под самой
стеной у горевших ворот, полковник Елагин внезапно услышал зычный выкрик:
- Де-е-е-тушки!! На штурм!.. На слом!..
Это, привстав на стременах, подавал команду сам Пугачев, и в его голосе
было столько силы и власти, что, помимо воли, сознание полковника пронизала
мысль: уж не есть ли это в самом деле российский престолодержатель?!
Ломая деревянные рогатки, заслоны, надолбы, пугачевцы вслед за вождем
своим прокладывали дорогу к воротам.
- На слом! На слом!.. - гремели освирепевшие голоса.
В крепостном поселке шум, гам. Бабы, солдатки, ребята, переругиваясь и
гайкая, волокут из горящих жилищ всякий скарб, выгоняют со дворов скот,
бегут с ведрами за водой. Дурным голосом мычат коровы, заполошно визжат
свиньи, скачут, как угорелые, козлы. А набатный колокол все гулче, все
отчаянней. Но вот загорелась церковь, и колокол смолк. Пожар разгулялся
среди крепостных построек не на шутку.
- Господин полковник! - подскакивал к задыхавшемуся в дыму Елагину то
один, то другой офицер. - На казармах воспламенились крыши, церковь горит,
канцелярия горит... Вашему дому угрожает огонь. Что делать?
- Стрелять, вот что! Соблюдать присягу!..
На лысую голову, на жирный, в складках, загривок Билова старый солдат
льет из ведра холодную воду. Билов отфыркивается, бормочет: "Боже мой, боже
мой, подобный крепость потерять... Я никогда не питал надежды на этот франт
Падуров, но... крепость!" И закричал истошно:
- Елагин! Где полковник Елагин?
А полковник в это время подбежал с горстью верных солдат к самому краю
вала, выхватил пистолет и страшным, лающим голосом командовал:
- Залп! Залп!
Солдаты, три офицера и Елагин стреляли вниз, в дым, прицеливаясь по
буйным крикам осаждающих.
- Забей пули! Сыпь на полку порох! Залп! Залп!.. - кашляя и плача от
едкого дыма, командует Елагин.
Вот снизу, из клубов густого дыма, ударил ответно дружный залп, два
солдата упали, остальные, оробев, скатились с вала.
По тесовой, поросшей лишайником крыше каменного дома Елагина бесстрашно
сновала приземистая комендантша. В мужских бахилах, в короткой старой
юбчонке, в овчинной кацавейке и порыжевшей солдатской шляпе, она со старым
денщиком торопливо устилает верблюжьими кошмами обращенный к пожарищу скат
крыши. В воздухе жарко, как в печке.
- Давай воды! Давай воды! - подбежав к торчащей над крышей пожарной
лестнице, сколоченной из жердей, звонко кричит комендантша, обливаясь потом.
Кухарка, два солдата и чернобородый конюх таскают из колодца воду, ведро
за ведром подают наверх. Комендантша все позабыла - что с мужем, что с
сыном, что с дочерью, с внезапно явившейся силой она хватает ведра и,
позвякивая связкой ключей у пояса, опрокидывает воду на крышу и снова
швыряет ведра вниз: "Давай, давай!.."
...Кругом треск, грохот, пламя, дымище. Вдруг гулко ударила пушка, а
следом - крики, стоны, страшная брань. Это полковник Елагин, подтащив с
солдатами пушку вплотную к горящим воротам, поджег запал, пушка взревела и
ахнула картечью в толпу ринувшихся на штурм пугачевцев.
В Елагине нет страха, он больше не помнит себя. Туман или дым вокруг
него, пожар или молнии, рев пушек иль громовые раскаты, - все спуталось в
его сознании. Он был в состоянии мрачного бешенства.
- Пли! Пли! - исступленно хрипел он, вперяя обезумевшие глаза в то
ужасное и неодолимое, что было смертью. Мстительно вскинув кулаки, полковник
скрипел зубами и, ничего не поняв, не успев даже почувствовать боли, рухнул
на землю. Пронзенное массивное тело его было тотчас же подмято мчавшейся с
диким ревом конницей.
Началась резня. Всюду сверкают ножи, кинжалы, острия топоров. "Режь, бей,
коли!" Страшные чернобородые, рыжебородые, усатые, бритые лица. Зубы
стиснуты или злобно оскалены. В накаленных яростью глазах забвенье всего,
чем перед тем жили, радовались и печаловались люди. Дым, огонь, лязг сабель,
жалобное ржанье раненых коней, стоны падающих солдат... Штык порет сердце,
выстрелы, выстрелы, визгливые выкрики, протяжные ругань, проклятия.
Солдаты побросали оружие - их сотни три - вскинули руки, кричали:
"Сдаемся, сдаемся!"
...Комендантша, забыв семью и себя, стреляла через окно чердака по
бегущим врагам. Возле нее три ружья и две пары пистолетов. Выстрелы метки,
вот двое свалились - казак и татарин, за ними еще и еще.
Скачет Падуров, что-то кричит. Комендантша, хищно прищурясь, взяла его на
прицел... Она стреляла без промаха. Но тут кто-то схватил ее за волосы и
поволок по узкой лестнице вниз: "А-а, ведьма чертячья!"
...И снова пронзительный, на всю крепость, голос Пугачева:
- Де-е-тушки! Воинство мое! Пожар туши! Кое водой заливай, кое землей
забрасывай... спасай погреба с порохом. Государеву казну спасай! Рви огню
голову!
Из конца в конец сотни глоток подхватывают:
- Заливай! Государь приказывает!..
Дружной работой огонь сбили быстро. Ветер затих, воздух стал неподвижен.
Дым помаленьку рассеялся.
Больше трехсот плененных солдат гнали пугачевцы в свой лагерь, за
полверсты от крепости. Пленным отрезали косы, привели к присяге,
переименовали в "государевы казаки".
На крепостной площади, возле церкви, качались на виселице бригадир Билов
и комендантша Елагина.
Вскоре из крепости прибыл в свой стан Пугачев. Ему представили толпу
пленных офицеров, приказчиков соляных складов, казначея, мелких торгашей.
Среди пленных была и Лидия Федоровна Харлова с семилетним Колей. Их нашли
на чердаке у просвирни.
Сотник Падуров не имел возможности даже перемолвиться с Харловой.
Бледный, взволнованный, он стоял позади государя, сидевшего на табурете
под деревом.
Пугачев приказал всех офицеров и одного из приказчиков повесить. Иван
Бурнов, набычась, подошел к обреченным и погнал их в сторонку. Никто из
смертников о помиловании не просил.
Пугачев подал знак. К нему подвели Харлову и ощетинившегося, как
зверенок, Колю, за поясом у него - деревянный кинжал.
Лидия Харлова в черном платье с приставшей к нему сенной трухой. Она
остановилась в пяти шагах от Пугачева и, с омерзением взглянув на него,
низко опустила голову. Левая щека ее запачкана сажей, платье местами
разорвано, обнажилось круглое белое плечо.
- Ну, здравствуй, красавица, - сказал Пугачев, - кто ты, откуда и как
попала сюда?
Падуров, встав лицом к Пугачеву, с волненьем сказал:
- Дозвольте, ваше величество... Это дочь коменданта Елагина со своим
братом, вдова коменданта Нижне-Озерной - Харлова. Прошу милости вашего
величества отдать их под мое защищение.
Харлова взбросила голову, широко распахнула на Падурова глаза.
Пугачев сидел, чуть нагнувшись, оперев локоть о колено, и покручивал
бороду.
- Негоже, полковник Падуров... - косясь то на Падурова, то на Харлову,
проговорил он. - Да ты воином прибыл ко мне, али... бабьим заступником?..
Давилин! Прикажи отвести эту с мальчишкой в мою палатку, - сказал он и,
обратясь к остальным пяти пленным:
- А вы будьте моим именем вольны, идите с богом по домам. На вас вины не
зрю.
Из крепости утром прибыл сержант Николаев:
- Ваше величество! Деньги в сумме двух тысяч трехсот семидесяти трех
рублей пересчитаны и опечатаны. Как изволите распорядиться?
- Дайте-ка нам с Падуровым коней, - приказал Пугачев. - А ну, полковник,
айда за мной в крепость казну принимать.
Подъехав к канцелярии, оба всадника соскочили с седел. Обиженный
государем Падуров был хмур и зол. Пугачев похлопал его по плечу и,
подмигнув, сказал:
- Не хнычь... Крепость-то наша... Льзя ли, нельзя ли, а пришли да взяли!
Так-то-ся, полковник. - Он сказал это столь задушевным голосом и столь
милостиво при этом улыбнулся, что впавший в уныние Падуров сразу повеселел.
При виде вошедшего царя все бывшие в комендантской канцелярии встали,
бросили на пол дымившиеся козьи ножки, низко поклонились ему. Атаман
Овчинников и полковник Творогов доложили государю, что казенные деньги
пересчитаны, а на складах проверяется амуниция, фураж, харч, оружие.
- Чтоб всему списки были сготовлены, - сказал Пугачев. - Это, Почиталин,
твое дело! С тебя взыск будет. Как перепишешь, мне подашь.
Ваня Почиталин поклонился, Пугачев велел при нем сызнова пересчитать
деньги. "Денежка счет любит", - сказал он, а когда все было кончено, мешок с
медью и сума с серебром и золотом опечатаны, он приказал всем удалиться,
кроме Падурова.
- Запри дверь, - сказал ему Емельян Иваныч.
Канцелярия коменданта - большая горница с низким потолком.
Обшарканные задами и спинами стены грязны. На некрашеном полу окурки,
плевки, мусор, несмываемые брызги чернил. На стене прокопченная большая
карта России, указ Военной коллегии, чертеж пушки и гаубицы. Возле
писарского стола на гвозде нитки для сшивания дел, линейка, огромные
ножницы. Портрет Екатерины снят с простенка, брошен в угол, на его месте
стоят со связанными крест-накрест древками государевы знамена.
Пугачев с Падуровым перешли в кабинет коменданта. Здесь уютнее, чище.
Пугачев сел в комендантское кресло за широкий стол. Он ножницами остриг
кончик гусиного пера, стал чистить им под ногтями.
- Веришь ли ты в меня, Падуров? Признаешь ли правое дело мое? -
неожиданно и как бы между прочим спросил он казака.
- Я присягу вам чинил, ваше величество, - негромко ответил Падуров. -
Если б в дело ваше не верил, супротив бы вас шел, а не с вами, как ныне.
- Благодарствую, - проговорил Пугачев глухо. - А коли веришь, помоги,
брат. Ты, вижу, человек здешний, бывалый, вот и в депутатах государственных
хаживал...
- Сей знак свидетельствует о моем депутатском звании, коего я не лишен и
поныне, - и Падуров показал Пугачеву висевший на груди золотой жетон Большой
комиссии.
- Добро, добро! - Пугачев, наморщив нос, с любопытством рассматривал
значок, даже поколупал его ногтем. - А я в таких книжных людях, как ты,
нужду имею шибкую, полковник. Служи!
- Усердно благодарю, ваше величество, - откликнулся Падуров. - Готов
служить.
- Ну, а чего да чего ты в депутатах делал-то? - спросил Пугачев,
расстегивая ворот и отдуваясь.
Падуров, не торопясь, начал рассказывать о том, как в 1767 году
повелением Екатерины созвана была в Москве Большая комиссия для выработки
Нового уложения, то есть основных законов. В Москву съехалось тогда пятьсот
шестьдесят четыре депутата. Вот в их-то числе и был депутатом от
Оренбургского войска сотник Падуров. Заседания Большой комиссии продолжались
целых шестнадцать месяцев. За это время Падуров познакомился со многими
депутатами, почасту беседовал с ходоками-крестьянами из разных мест России.
Пребывание в Москве, по словам Падурова, пошло ему на большую пользу:
увеличились его знания о бесправном положении крепостных крестьян и
заводских работных людей, о роли вельмож в стране, а также крупного и
мелкопоместного дворянства, о торговом сословии.
- Одним словом, ваше величество, чрез депутатство свое я совсем иным
человеком стал. Будто бы с горы высокой посмотрел на жизнь отечества
своего... Раньше-то ко всему равнодушен был и никакого любопытства к жизни
не имел, жил и жил, как дикий козел в степу. Опосля того задумываться начал
- что, да почему, да нельзя ли, мол, каким-либо способом рабскую жизнь нашу
хотя бы на малую толику облегчить.
- Во! - вскинул Пугачев указательный палец. - Дело балакаешь, полковник,
дело!
- А сняли бельма с моих глаз два офицера-депутата - век не забуду их -
Козельский да Коробьин. Светлые головы, дай им бог! Они за мужика, ваше
величество, стояли, да ведь как! Без трусости, без малодушия. Опричь того
много вольных речей и от прочих депутатов наслушался я...
- Ишь ты, ишь ты, - поддакивал Пугачев, то прищуривая, то открывая правый
глаз.
- Матушка Екатерина уж и сама не рада стала, что народ с России собрала
да допустила говорить по-людски. А испугавшись, повелела работы Большой
комиссии закрыть якобы по причине начавшейся войны с Турцией, - вздохнул
Падуров.
- Коварница... Ах, коварница... Да ведь я знаю ее ухватки-то лисьи, знаю,
как она хвостом-то долгим следы горазда заметать.
- Правда ваша, государь. И промеж депутатов оное мнение о матушке втайне
разглашалось. И ничего путного из ее затеи не вышло: поводила-поводила
депутатов за нос да и по домам отправила. Но все же, я чаю, мозги-то у
многих через пребывание в Москве проветрились. А сие, государь, России на
большую пользу.
Пугачев молчал, присматривался к темноусому статному Падурову, как бы
взвешивая: хитрит казак или и впрямь душу открыл настежь. "Нет, кажись,
нашего поля ягода", - подумал Пугачев и молвил:
- Я окраину эту оренбургскую не больно явственно знаю, не бывывал здеся.
И выходит шибко пакостно: замест того, чтобы армию свою вести, плетусь туда,
куда ведут меня. А гоже ли это, подумай-ка, полковник?
- Сие дело поправимое, ваше величество. Дозвольте... - Он заглянул в один
шкаф, в другой шкаф, порылся на полках, вытащил кучу чертежей и, найдя
нужную карту, раскинул ее перед Пугачевым.
- Вот план расположения сторожевых линий всего Оренбургского края.
Глаза Пугачева пытливо насторожились. Он с напряжением принялся слушать
казака, вникая в каждое его слово.
- Вот это город Оренбург с крепостью.
- Где? - Пугачев, посапывая, уткнулся в план.
- А вот! - указал карандашом Падуров. - Извольте видеть... На запад от
Оренбурга идет самарская линия укреплений до самой Самары.
- Где Самара?
- Вот Самара. От нее идут крепости Борская, Бузулукская, Сорочинская,
Чернореченская и другие вплоть до Оренбурга.
Пугачев долго рассматривал местоположение этих "фортеций". Падуров далее
стал указывать на линию крепостей к югу от Оренбурга, через Яицкий городок
до Гурьева у Каспийского моря, и к западу - до крепости Орской.
- Всего тогда было выстроено, государь, сто четырнадцать укреплений.
- Скажи на милость, сколь много... Сто четырнадцать! - воскликнул, подняв
брови, Пугачев. - А вот ответь мне, кто оные крепости строил, когда и по
какой нужде? Я чаю, уж не Петр ли Великий, дедушка мой, спроворил?
Падуров покосился на "внука" Петра Первого, сказал:
- Нет, государь. Почитай, все крепости и самый город Оренбург основал лет
тридцать тому назад начальник Оренбургского края, генерал Неплюев.
Тогда этот край только-только завоеван был нами. А ради чего строились
тут крепости, доложу вашему величеству как ни то после, ныне же страшусь
притомить вас, разговор долог будет...
- Толкуй безотложно... Открой мне очи! - Пугачев смутился слетевшим с
языка признанием темноты своей и опустил взор. Затем взглянул на собеседника
и, видя все то же, исполненное доброжелательством, лицо его, заговорил
потеплевшим голосом:
- Я, ведаешь, во дворце-то многому учен, да, горе, - не тому, чему
надобно. А как, чуешь, довелось мне от Гришки Орлова бежать да сколько лет
по Руси-то во образце мужичьем скитаться, так я, веришь ли, все перезабыл.
Не токмо разные там хитрые науки, а и по-немецкому байкать запамятовал. Во,
брат Падуров, как!.. Ну и напредки скажу тебе: не жалею об этом... Не жалею
и не жалею, - повторил он и глубоко, всей своей широкой грудью передохнул. -
Я, брат Падуров, как в народе жил, таких наук набрался, что они там, в
Питере-то, во дворцах-то, чихать смущаются... от моих наук-то. Я всю Россию
на них опрокину! Наука у меня твердая! Ась, ась?
Он все еще не спускал с Падурова пристальных, как бы выщупывающих глаз.
Падуров чувствовал, что ему немедля нужно успокоить этого насторожившегося
человека. Да, успокоить, заверить его в своей преданности. И, чуть помешкав,
он сказал, глядя, как в бездонный колодец, в большие темные глаза Пугачева:
- Я так полагаю, ваше величество, что и дед ваш, Петр Первый, тем и
могутен был, что народа не гнушался и, подобно вам, от народа сирого науки
перенимал...
- В прицел, в прицел брякнул! В самый прицел! - обрадованно закричал
Пугачев и всем корпусом отвалился в кресло. - Ну, сыпь дальше, сказывай.
- Как только Оренбургский край был завоеван, начался грабеж местных
земель русскими промышленниками. Взять, к примеру, Белорецкий завод братьев
Твердышевых. Оный завод купил у башкир семьсот тысяч десятин земли с лесом и
без леса за шестьсот рублей, то есть за тысячу десятин уплатил меньше чем по
рублю, или за медную копейку - двенадцать десятин.
- Ая-яй... Пошто же они, дураки, за такую пустяковину продавали-то?
- Насильно, ваше величество. А которые не соглашались, тех в тюрьму.
- Ах, трясучка их забери... Злодеи... - причмокивая, Пугачев сокрушенно
покачал головой.
- Опричь того, насмелюсь сказать вам, что татарская беднота страдает,
пожалуй, еще горше, чем башкирская. Богатые татары-помещики, ваше
величество, владели огромными землями, правительство закрепощало за ними
землепашцев-татар, - продолжал Падуров. - Наиболее богатые помещики-татары
возводились в дворянское достоинство.
- Ишь ты, богатые возводились, - желчно сказал Пугачев. - А вот мы бедных
учнем возводить! А всех великих графов, злыдней проклятущих, на рели
вздернем! - И Пугачев пристукнул кулаком в столешницу.
Падуров, не торопясь, рассказал Пугачеву, что и прочим народностям
живется тоже несладко. Недаром всего лишь два года тому назад сто семьдесят
тысяч калмыков, покинув родные степи, откочевали в Персию.
- Видать, на тутошних раздольных степях только богатым просторно жить-то,
а бедному люду... тово... шибко ужимисто.
- Так, государь, - склонил Падуров голову. - Такожде тесно и на Южном
Урале, где вельможи да купцы начали заводы строить. Горные промыслы год от
году приумножались, а посему и земля под заводы все больше да больше
урезывалась у башкирцев. Особливым же хищником был граф Петр Шувалов с
родственниками да приспешниками.
- Ну вот, ну вот, - сказал Емельян Иваныч и, опустив подстриженную "в
кружало" голову, отдался малое время раздумью. - Все иноверцы, такожде и
мужики русские, - проговорил он, - шибко утесняются правителями, да барами с
купечеством, да судьями лихими. Люто претерпевает народ. Эх, ты, горе, горе!
Слышь, полковник... Вот ты про башкирцев сказывал. Это когда же у них
растатурица-то была, мутня-то.
- А последнее восстание возгорелось, ваше величество, двадцать лет тому
назад. Обиженные башкирцы по душевной простоте верили в могущество
императрицы Елизаветы, что даст им заступление. Они трижды засылали к ней
депутацию, но всякий раз депутатов схватывали еще в Башкирии, местные власти
срубали им головы. После сего мулла Батырша Алеев разъезжал по Башкирии,
подбивал башкирцев да татар с киргизами на священную войну против
поработителей. Тогда оренбургский губернатор Неплюев, скопив военную силу,
измыслил натравить народ на народ. Когда башкирцы и киргизы затеяли меж
собою распрю, генерал Неплюев этим коварно воспользовался. И восстание было
потоплено в крови. Погибло тогда шестнадцать тысяч убитыми, четыре тысячи
брошено было в тюрьмы, у трехсот человек отрезаны носы и уши, семьсот
деревень сожжено.
- Так, так! Хм... - угрожающе вымолвил Пугачев, набрал полную грудь
воздуху, надул щеки и с шумом выдохнул.
- Вот, государь, как доднесь обстоит дело, - закончил Падуров. - А
башкирцы да и другие народы, я сам слышал, давно толкуют промеж собой:
"Носится, мол, слух, будто на государственный престол мужской пол
возведен будет замест бабьего. В то время, мол, какой ни есть милости
просить постараемся. И что мужской пол царских кровей - это, мол, спасшийся
от смерти император Петр Федорыч Третий".
Пугачев согласно кивнул головой и, все так же отдуваясь, медленно
прошелся по канцелярии.
- Приготовьтесь, государь! - с волнением возгласил Падуров. Ему
вспомнились громкие складные речи знаменитого князя Щербатова в московской
Грановитой палате, и, выбирая слова, он произнес приподнятым голосом:
- Думается мне, что шествие вашего величества яко царя и заступника всех
обиженных будет зело успешно.
- Благодарствую, полковник, благодарствую, - сказал Пугачев, растроганный
сердечными словами Падурова.
Наступило недолгое молчание. Пугачев, прищурившись, пристально глядел в
сторону. Под впечатлением только что слышанных слов в его сознании вдруг
возникла картина: широкая степь, вдали лесистые горы, изжелта-красный шар
солнца падает на край земли, и некий живой поток быстро несется по
коричневой степи от солнца к Пугачеву. Вот поток ближе, больше, шире... И
вьется... облаками пыль, и топот гудит над степью. Это - дикие, гривастые
кони, распушив хвосты, закусив удила и всхрапывая, мчат на своих хребтах
несметные полчища всадников. Ближе, шире, громче... Стоп!.. Пугачев, как в
саду, в обстании цветов всех красок: яркие маки, желтые кувшинки, тюльпаны,
васильки. Это бронзовые быстроглазые люди в цветистых халатах, в тюбетейках,
в меховых малахаях на бритых головах радостной ратью окружили Пугачева.
"Детушки, верные башкирцы, будьте со мной, я осушу слезы ваши!"
- "Бачка-осударь, веди нас, куда хочешь!" И степь задрожала, и солнце
остановилось от воинственных кликов. "Детушки, верные мои народ
...Закладка в соц.сетях
