Жанр: История
Емельян Пугачев
...ать в ладоши Пугачев.
Чтобы щечки розовели.
Девьи губоньки алели...
- Ай-люли, ай-люли! - гремели голоса, и горбоносый хозяин подскакивал с
присвистом под самый потолок.
- Ай-люли, ай-люли, - с улыбкой подпевал счастливый Пугачев.
Все плыло, крутилось, кувыркалось, а он подпевал да подпевал. Затем
откинулся к спинке с гула, блаженно улыбнулся, сказал:
- В пле... в плепорцию... Ась? - смежил глаза и захрапел.
4
Солнце едва показалось, а Пугачев был уже на ногах. Пошел в баню, чтоб
веничком похвостаться да вчерашний хмель выбить. Ну и мед! Затем он
завтракал. Хозяин предлагал опохмелиться, Пугачев наотрез отказался:
- И тебе на деле не советую.
Давилину он отдал приказ, чтоб тот распорядился седлать коня.
- Да немедля передать атаману Овчинникову, чтоб все войско было в
крепости в строевом порядке, а илецких казаков выстроить особо - три сотни,
в походной амуниции.
В крепость он прибыл в сопровождении Ивана Творогова и всей свиты.
Опять в честь государя стали палить пушки, но он тотчас запретил - нечего
по-пустому порох тратить.
Подъехав к илецким казакам, стоявшим в конном строю, он поздоровался с
ними и громко возгласил:
- Господа илецкие казаки! Поздравляю вас с полковником, каковым быть
имеет, по моему высочайшему повелению, известный вам казак Иван Александрыч
Творогов. Ему покоряйтесь, отселе он главный начальник ваш.
Казаки закричали благодарность и согласие, а произведенный в полковники
Творогов скатился с рослого коня и пал государю в ноги. Затем казаки, сотня
за сотней, не спеша проехали перед государем.
Государь слез с коня и произвел подробный осмотр крепости. Объяснения
давали новый полковник Творогов и бывший сержант, ныне хорунжий Дмитрий
Николаев. Были тщательно осмотрены пятнадцать пушек, годными признаны
десять, из них четыре медных. У трех не было лафетов, лежали на поломанных
телегах. Государь приказал, чтоб к завтраку же были сделаны лафеты.
- Чумаков! - обратился он к яицкому казаку Федору Чумакову. - Мне вестно,
что ты знатец в батарейном деле. Так будь же у меня начальником всей моей
артиллерии. Ты вместе с Николаевым забери из складов порох, свинец, снаряды
и представь мне оных список.
- Слушаюсь, надежа-государь, - сказал, низко кланяясь, кривоногий
сорокапятилетний Федор Федотыч Чумаков. У него круглое костистое лицо, нос
толстый, с защипочкой, бурая борода лопатой.
От здания к зданию, от батареи к батарее, обычной своей походкой шел
Пугачев столь быстро, что свита едва поспевала за ним вприпрыжку.
"Ну и легок батюшка на ногу!" - думал всякий.
Обошли крепостной вал.
Все повернулись взором к церкви. Возле нее, на суку древней осокори,
висел, руки вниз, разутый и полураздетый атаман Лазарь Портнов.
К Пугачеву вперевалку подошел упитанный, румяный человек с густой опрятно
расчесанной бородой, снял обеими руками шапку и, чинно поклонившись, сказал:
- Позволь, надежа-государь, слово молвить. Аз раб божий православной
древлеапостольской веры, храмы наши убираю малеванием, а такожде и лики
старозаветных икон подновлю. Вот намеднись довелось мне писать лик старца
Филарета, всечестного игумена...
При упоминании о Филарете, игумене раскольничьего скита, что на реке
Иргизе, глаза Пугачева расширились. Еще так недавно, под обликом бродяги,
Емельян Иваныч прожил у него в укрытии три дня. Тогда в мятущуюся душу
запали многие слова умного старца. Игумен говорил, что Петр Федорыч, может
быть, жив, а может, и умер, как знать? Только народ ждет его с упоением. И
еще: "Народ похощет, любого своим сотворит, лишь бы отважный да немалого ума
человек сыскался", - произнес тогда старец поразившие Пугачева слова.
И вот сейчас перед ним бородатый богомаз... Уж не обмолвился ли ненароком
игумен Филарет, не сказал ли чего лишнего этому человеку? И Пугачеву стало
неприятно. Он взглянул на румяного, голубоглазого бородача с немалым
подозрением. Но открытое, добродушное лицо живописца успокоило его. Человек
в черном длиннополом казакине, на кожаной лямке через плечо висит
перепачканный мазками красок деревянный ящичек, кисти рук живописца белые, с
длинными пальцами.
- Говори, что тебе надобно и как звать тебя?
- Зовут меня Иван, сын Прохоров. А как вы были, батюшка, скорым
заступником веры нашей древлей, обрелось во мне усердие писать лик ваш
царский, - заискивающе улыбнулся живописец.
- Изрядно, изрядно! - Пугачев покрутил усы, поднял плечи.
- Для ради сего в укромное место куда-нибудь нужно, надежа-государь...
Сержант Николаев, смущенно хлопая глазами, сказал не без робости:
- Наидостойным местом я почел бы канцелярию, ваше величество, там и холст
сыщется. Да и находитесь вы своей особой против нее.
- Добро, добро, Николаев! Нехай так, - сказал Пугачев и пошел в
канцелярию. Все последовали за ним.
Сержант Николаев тронул живописца за плечо и показал глазами на висевший
в дубовой раме поясной портрет Екатерины: валяй, мол, на нем.
Живописец подморгнул, улыбнулся, кивнул головой в сторону Пугачева: а
вдруг, мол, батюшка на это прогневается. Николаев шепнул: "А ты спроси".
- Ваше царское величество, - масляным голосом обратился бородач-живописец
к Пугачеву. Он без тени сомнения принимал его за истинного императора. -
Хоша у меня припасена для ради письма лика вашего подгрунтованная холстина,
да, вишь ты, беда - подрамника нету.
- Да как же быть-то, Иван Прохоров?
- Да вот как быть... Дозвольте, батюшка, посадить вас на всемилостивую
матушку, - и живописец указал рукою на портрет.
Пугачев пристойно рассмеялся (подражая ему, все вокруг заулыбались),
крутнул головой, сказал:
- Ну и штукарь!.. Чего ж ты, бороду, что ли, намалюешь Катерине-то да
усы?
- Пошто! Я напредки грунтом ее перекрою, а как грунт поджухнет, вас на
оном писать зачну.
В канцелярии было довольно светло. Пугачев обернулся к портрету и
прищурился. На него в пол-оборота глядела величавая дама с большими глазами,
с поджатыми, слегка улыбавшимися губами, с оголенными круглыми плечами, к
правому плечу голубая лента, на груди осыпанная драгоценными каменьями
звезда.
- Гордячка!.. Заговорщица!.. - Он сдвинул брови, лик его стал грозным.
Живописец, неотрывно наблюдавший за Пугачевым, переступил с ноги на ногу,
оробел. - Вот ужо соберу силу да тряхну Москвой, тогда и тебе, красавица,
туго будет... Станешь локоток кусать, да не вдруг-то укусишь.
Ладно, сажай на Катьку! - приказал он бородачу.
Портрет сорвали со стены. Пыль, дохлые мухи, паутина, живой паук...
Живописец попросил государя, чтоб все ушли. Не мешали бы. Пугачев оставил
дежурного Давилина. Живописец раскрыл ящик с кистями и красками в стеклянных
пузырьках, заткнутых деревянными пробками. Терпко запахло скипидаром и
олифой. Покрыв портрет серым грунтом, бородач сказал:
- Ой, беда, многотрудно писать лик-то ваш, батюшка, зело много скорби в
очах-то ваших светлых. А вторым делом, эвот, эвот какие складки меж
бровей-то к челу идут, как у Николы-чудотворца, - гневлив на не правду
Христов угодник был, - говоря так, речистый живописец перетащил с Давилиным
на середину канцелярии дубовую скамью. Давилин свернул втрое свой чекмень и
положил под сиденье государя.
Тот сел, расчесал гребнем усы, бороду, приосанился, поправил высокую
мерлушковую шапку. Давилин взломал кинжалом запертый кленовый шкаф, добыл
голубоватые листы добротной бумаги. Иван Прохоров, близоруко прищуриваясь и
оскаливая зубы, внимательно рассматривал лицо Пугачева и штрих за штрихом
накладывал на бумагу очиненным липовым углем. Это был набросок, проба.
- Слышь, Прохоров? - сказал Пугачев. - А долго ль мне, как статую, сидеть
доведется?
- Да не столь долго, надежа-государь, прожухнет грунт скоренько, у меня
средствия особые подмешаны... - откликнулся живописец и, чтоб развлечь
батюшку, стал рассказывать:
- За веру стражду, ваше величество.
Из богоспасаемого града Воронежа от гонителей веры нашей бежать повелось
страха ради. И даде мне приют всечестной старец Филарет, под единою кровлей
обретаемся с ним вкупе.
Пугачев вновь встревожился.
- Сколь давно ты у него проживаешь-то?
- Да с весны, батюшка, с нынешней весны, с месяца мая. Старец-то в Казань
меня спосылывал, к Щелокову-купцу. Теперичь в обрат вертаюсь. В Яицкий
городок заезжал, а там, ведаешь, рабов божьих нашей веры довольно.
Да беда! В руки Симонова коменданта едва не угодил...
- Ах, наглец, изменник! - сказал Пугачев, отмахнувшись от мухи. - Не
уйдет он от моей царской руки. Его да еще Крылова капитана со всем отродьем
в петлю вздерну... Супротивление оказывали мне.
- Ну, вот таперичь, ваше величество, замрите, - прервал царя живописец,
взял загрунтованный портрет Екатерины и, помолясь на восток двуперстием,
приступил к делу. - Не ворочайтесь, батюшка, сидите смирно.
Да не можно ли в пресветлые очи-то улыбочку пустить, а то горазд хмурый
выйдете, батюшка...
- Благодарствую, пущу, - сказал Пугачев. Но как ни старался, не мог
придать глазам веселость.
- Ах, ах! - сокрушался живописец. - Хошь морщинки-то по челу меж глаз как
ни то разгладьте...
Портрет писался в напряженном молчании.
Были выписаны глаза да основные черты лица, все же остальное едва
намечено.
- Сие распишу и без вашего усердного сидения, батюшка. Зело притомились,
поди?
Пугачев действительно заскучал. Но сознание, что его пишут как царя,
давало ему силы переносить скованность неволи...
- Ну вот, присмотритесь, ваше величество...
Пугачев подошел к портрету.
- Неужто я таков? Горазд грозен да немилостив...
- Сущий вы, батюшка, - что видело око мое, то и на холст положило, -
потупясь, ответил живописец. - Взор царственный, вселяющий в души смертных
немалый трепет, не правду людскую, аки огонь, сжигающий.
- Давилин, схож ли я?
- Капелька в капельку, ваше величество! Ежели бороду снять, на великого
Петра Алексеича смахивать станете...
- На дедушку моего? Не врешь, так правда! - сказал Пугачев и вышел.
Портрет ему не понравился. Он ожидал увидеть себя в славе и сиянии, с
державой и скипетром в руках. И пожалел затраченное время.
...Через две недели портрет был в келье игумена Филарета. Кланяясь в ноги
старцу, живописец восторженно говорил:
- Лик государя объявленного, Петра Федорыча, списал, великого заступника
веры нашей...
- Покажи, покажи.
Живописец развязал портрет, упакованный в синюю набойчатую скатерть, и,
как некую святыню, подал игумену. Тот долго всматривался в черты
изображенного лица. Наконец воскликнул:
- Ай-ай-ай! Хоть и не больно схож, а он... Камо гряду от лица твоего?
Аще взыду на гору, ты тамо еси; аще спущуся во ад, ты тамо еси... Вскую
шаташася, - старец произносил слова эти каким-то загадочным голосом, а в его
глубоких темных глазах поблескивали огоньки.
Живописец смущенно нашептывал старцу:
- В народе толкуют, атамана Портнова в Илецком городке вздернул
царь-батюшка, Симонова собирается казни предать. Ну и грозен, грозен Петр
Федорыч, радетель наш. А власти не признают его, за беглого казака Омельку
Пугачева принимают, окаянные!
Филарет, как вошли в келью, сказал:
- Надлежит сему государеву портрету подписану быть. Мы умрем, а он
останется на посмотренье людям.
Зная, что Иван Прохоров не горазд в грамоте, Филарет достал из-за божницы
пузырек с чернилами, очинил гусиное перо и приготовился писать.
Перед тем, не доверяя очам своим, он заглянул в пожелтевшую тетрадь с
записями о событиях и встречах и на давней странице сыскал строки: "Сего
числа имел беседу с забеглым казаком по имени Емельян Пугачев; нашей веры
человек, но дик и странен, донос же попаляем в сиром звании своем гладом
духа и проворством помышления".
Живописец, кланяясь в пояс, молвил:
- Ты, отче Филарет, пиши тако: сей-де лик пресветлого императора и
государя Петра Федорыча Третьего, великого ревнителя веры нашей древлей,
писан-де той же веры Иваном, сыном Прохоровым... в тысяча семьсот...
- Да уж не учи, знаю! - перебил его старец и оправил очки. Скорбно, про
себя, в бороду улыбаясь, он на обратной стороне портрета вывел следующую
надпись:
"Емельян Пугачев, родом из казацкой станицы, нашей православной веры,
принадлежит той веры Ивану сыну Прохорову.
Писан лик сей 1773 года сентября 21 дня" <Портрет с приведенной надписью
(на обратной стороне холста) хранится в Историческом музее в Москве.>.
Государя со свитой угощал обедом Иван Творогов. Перед началом трапезы,
кланяясь, он сказал:
- Бью челом, хлебом да солью да третьей любовью, - и всем налил водки.
А государю поднесла чару на медном с эмалью персидском блюде сама Стеша.
Красивая, рослая, румяная, с лукавым в глазах блеском, она была в лучшем
наряде и походила на боярышню.
Но Пугачев, приняв чарку, хотя и положил на блюдо пять рублевиков,
взглянул на Стешу равнодушно.
Обиженная Стеша горестно вздохнула, потупилась. А вот как ей хотелось,
чтобы государь чокнулся с ней и при всех поцеловал ее. Неужли эта птичка
остроносая, Устька Кузнецова, батюшку приворожила?
Все выпили в честь новой полковницы-хозяйки и полковника-хозяина, а когда
Творогов взял бутыль, чтобы снова налить водки, Пугачев махнул рукой:
- Убрать! Не гоже теперь.
Казаки переглянулись, бороды их печально повисли. За обедом был совет,
куда назавтра путь держать? Решили двинуться к крепости Рассыпной.
- Оная крепостца махонькая, ваше величество, - сказал Творогов,
покручивая кудрявую бородку. - Она по ту сторону Яика, по пути к Оренбургу.
В полугоре стоит. Супротив нее киргиз-кайсаки вброд Яик переходят, народу
пакости чинят.
- А кто там комендант и много ли воинской силы? - спросил Пугачев.
- Комендантом там майор Веловский. При нем полсотни оренбургских казаков
да рота старых солдатишек.
- Не больно страшно, - сказал Пугачев. - Почиталин, напиши-ка им мой
манифест. А где сержант Николаев? Пущай и он вместях с тобой работает, он
поболее тебя учился-то.
Казаки опять переглянулись. Им не нравилось, что государь приближает к
себе какое-то дворянское отродье.
Сержант Николаев без зова обедать с государем не посмел. Приближенные
косятся на него, как на чужака, особенно Митька Лысов, а с ним заодно
Давилин. К тому же душевное состояние сержанта было самое подавленное. Он
сидел на земляном полу, жевал хлеб с маслом, глаза его застилались слезами.
С трепетом осматривал он последнюю судьбу свою. Предвидение своего
трагического конца повергало его в трепет.
- Что я наделал, что наделал... Уж лучше бы быть мне повешенным, нежели
изменником... - шептал сержант, но, взглянув на висевший труп казненного
Портнова, судорожно передернул плечами. - Ну как мне быть? - уж в который
раз безответно вопрошал он самого себя. - Бежать? За мной следят. Да и как
явлюсь с обрезанной косой к полковнику Симонову. К тому же предатель возница
наверняка всем разболтал, как я кувыркался в ноги Пугачеву. А ежели остаться
служить верой и правдой? Но кому служить? И чего эта толпа изменников хочет?
Всех их ждет веревка с перекладиной... А вместе с ними и меня!
Он, двадцатипятилетний молодец, стиснул дрожавшие губы, голубые выпуклые
глаза его засверкали, пристукнув кулаком в землю, сержант неожиданно для
самого себя выкрикнул:
- Служить!
Все в нем замерло, все подчинилось этому внезапному, но крепкому решению.
Да, он будет служить новому хозяину, как верный пес. И никаких помышлений об
измене!
- Служить! - еще решительней выкрикнул сержант.
Он снова стал взвешивать все обстоятельства, вдумываться в нелегкие,
сложные условия предстоящей жизни. Ну, что ж... Пугачев даровал ему жизнь,
приблизил его к себе, и в тяжелый час он, Николаев, всегда найдет у этого
человека защиту.
А вдруг Пугачев воистину есть государь Петр Третий, как о том твердит
разбойник Чика и тот старый дурак, Почиталин?
Царь! Пострадавший, убитый, воскресший, ищущий для народа правды!
Диво мне, что он царский облик потерял, - вон сколько в рабском виде жил,
простым смердом...
Сержанту показалось, что земля вздрогнула под ним и заколыхалось небо: он
закрыл руками лицо, как от сильного света, и повалился навзничь.
- Николаев! Эвот ты где валяешься... Беги скорей, государь кличет...
Он поднял голову. Пред ним стояли два вершних казака. Он вскочил и
побежал.
- Дашенька, милая Дашенька! - спотыкаясь, бормотал он на бегу. - Ты
думаешь, что я погиб? Нет, я жив еще... Но - погибаю!
...Дашенька в эти минуты лежала в своей горенке, на деревянной, под
кисейным пологом, кровати, ее голова завязана мокрым полотенцем, глаза
покрасневшие, заплаканные.
Из Оренбурга возвратился сегодня в Яицкий городок старый казак Пустобаев.
После доклада коменданту он зашел в горенку Дашеньки и поведал ей горькую
весть о том, что сержант Митрий Павлыч Николаев до Оренбурга не доехал,
сгинул без вести. Но никто, как бог! Придет время, суженый возьмет да и
объявится. И убиваться столь прекрасной девоньке нечего: в отчаянье,
сказывают, грех один, а мы все под милостию божьей ходим.
Ни приемной матери, ни приемному отцу своему Дашенька не обмолвилась ни
словом. Рассудительная и своевольная, она решила пережить беду одна.
Ну, может быть, при случае посоветуется с тайной подруженькой, Устей
Кузнецовой, девушкой умной, с твердым характером, Дашеньке преданной.
"Эх, Митя, Митя! Неужли же угодил ты в руки разбойника, неужли же злодей
голову срубил тебе, а тело бросил на растерзание волков степных?" - мысленно
причитает Даша, и белая подушка ее мокра от слез.
...И откуда знать было осиротевшей Дашеньке, что Митя ее жив, невредим?
Вот он сидит в избе с кудрявым молодцом Иваном Почиталиным, и веленьем
государя оба сочиняют манифест. Они пишут наспех, государь не терпит
промедления и, наверное, укажет им внести какие ни на есть в манифест
поправки.
"Сим моим указом в Рассыпной крепости всякого звания людям повелеваю: как
вы, верные мои рабы, служили и покорны были напредь сего мне и предкам моим,
так и ныне в самом деле будьте верны и послушны, стремитесь с истинною
верноподданническою радостью и детскою ко мне, государю вашему и отцу,
любовию..."
Сержант Николаев пишет бумагу со всей искренностью, двоедушничать - не в
его нраве, ему хочется, чтоб этот бородатый человек остался его трудом
доволен и чтоб крепость Рассыпная без пролития крови подчинилась ему.
"Кто же сего моего указа не послушает, тот сам узнает праведный гнев
противникам моим".
Окончив, оба молодца направились к государю. Но было уже поздно: стоявшие
у крыльца на карауле казаки повернули их обратно:
- Не приказано пущать. Его величество почивают.
Когда Пугачев ушел на покой в отведенную ему спальню, новая полковница,
Стеша, услала своего мужа на тот конец улицы, к дьяконице, за дрожжами -
завтра, мол, гостей на дорогу пирогами придется угостить.
И только новый полковник за ворота, Стеша опрометью вверх по лестнице:
надо же царю-батюшке оправить изголовье.
Комендант Рассыпной крепости, майор Веловский, "возмутительного"
пугачевского листа не принял. И как стали приближаться пугачевцы, он открыл
по ним огонь из ружей. Но защитников крепости было весьма мало.
Веловский объявил, чтобы все, кто хочет спастись, бежали в комендантский
дом. Офицеры и несколько солдат заперлись в крепком деревянном доме и стали
метко отстреливаться из окон. Среди войска Пугачева были убитые и раненые.
- Зажигай! - кричали озлобленные пугачевцы и с пуками горящей соломы
стали прокрадываться к осажденному дому.
Пугачев послал Давилина с приказом, чтоб дом не поджигали, а
супротивников взяли живьем.
- А то, вишь, ветер: крепость огнем возьмется, все жительство безвинных
людей сгорит. Не можно это, детушки.
Вскоре казаки, осыпаемые пулями, вломились в комендантский дом и всех
защитников доставили к Пугачеву. Он отдал такой приказ: майора Веловского с
женой и офицера повесить, сдавшихся солдат поверстать в казаки, обрезать им
косы, привести к присяге.
Забрав три пушки, порох и снаряды, войско на следующий день выступило к
Нижне-Озерной крепости.
Пугачев чувствовал себя уверенно. Войско его дерется храбро, берет
форпосты и крепости, уничтожает походя вражеские отряды. Еще осталось взять
три крепости, а там - знай, катись вольной дорогой к самому Оренбургу.
НИЖНЕ-ОЗЕРНАЯ И ТАТИЩЕВА. ДУХ КРЕПОСТНОГО ГАРНИЗОНА. ССОРА
Губернатор Рейнсдорп получил новое известие: прискакавший из Илецка гонец
доложил, что городок занят мятежниками, и население встретило самозванца с
хлебом-солью.
Беспечный, бестолковый губернатор, вместо того чтоб это известие
проверить, разослал по городу приглашения на новый бал по случаю коронации
императрицы.
Среди бала пришел рапорт коменданта Татищевой крепости, полковника
Елагина, о занятии Пугачевым Илецкого городка и казни атамана Портнова.
Казалось бы, известие ошеломляющее. Но, чтоб не омрачить торжества,
губернатор скрыл от гостей грозившую всем опасность. Он был совершенно
уверен в силе Оренбургской крепости, в отваге защитников ее и в собственной
непогрешимости в делах военных.
Пугачевцев же он считал просто-напросто шайкой разбойников, пополнявшейся
изменниками-казачишками. Намерения этой обнаглевшей шайки - погулять,
попить, пограбить. Впрочем, у генерала Рейнсдорпа разговор с "воровским
сбродом" будет не долог, без особого труда он сотрет с лица земли всю
"нечисть"!
Итак, прежде всего - спокойствие, спокойствие... Бал продолжается!
На другой день после бала явился с письмом посланец Нур-Али-хана.
Этот владетельный азиат вел хитрую игру: он хотел оставаться верным
царствующей императрице и в то же время вести дружбу с новоявленным царем.
Рейнсдорпу он писал:
"Мы, на степи находящиеся люди, не знаем: сей ездящий вор ли или реченный
государь сам?" Далее он предлагал губернатору, ежели в том будет нужда,
собрать своих пять тысяч киргизов, идти по следам самозванца и пленить его.
Рейнсдорп на словах передал посланцу, что в помощи хана не нуждается, так
как для "сокрушения злодея" достаточно и русских войск.
В тот же день, получив, в дополнение ко всем другим известиям, тревожный
рапорт полковника Симонова, губернатор сделал распоряжение бригадиру барону
Билову выступить с воинским отрядом при шести полевых пушках навстречу
самозванцу. Билову предписывалось идти к Илецкому городку, злодейскую толпу
разбить, мятежников переловить.
К вечеру 25 сентября 1773 года отряд барона Билова прибыл в Татищеву
крепость, что в шестидесяти шести верстах от Оренбурга. А часа два спустя
подъехал туда на бричке и сам Билов.
Комендант крепости, старик Елагин, с нескрываемой радостью встретил его
возле крепостных ворот:
- Ну вот, батюшка Иван Карлыч, и вы пожаловали, спасибо! А утресь ко мне
дочерь заявилась, Лидочка. Она, ежели изволите помнить, с нонешней весны в
замужестве за Харловым, комендантом Нижне-Озерной. Ну, вот он и отправил ее
в родительский дом: в Татищевой, мол, укрытие-то покрепче...
Ох, господи, вот до чего дожили, Иван Карлыч!.. Слыхано ли, видано ли,
чтоб казаки, нарушив святую присягу, к разбойнику передались! Ну, да ничего!
Мы им покажем, где раки зимуют... В бараний рог согнем... И без промедления!
Как полагаете?
- По сведениям, у злодея до трех тысяч касаков и всякий сброд, - тяжело
шагая рядом с Елагиным и посапывая, отозвался тучный, коротконогий барон
Билов.
- Откуда там три тысячи?! А хотя бы и так. У нас ведь тринадцать пушек.
- У него, по имеющимся данным, тоже пушки есть. Но... будем уповать, что
пресечем!..
- Он, батюшка Иван Карлыч, этот супостат Емелька, в Илецкой Защите
атамана Портнова повесить приказал... Таковы слухи в народе.
- Фсдор, фсдор! - вращая водянистыми глазами, выкрикнул Билов и потянул
из кармана трубку с кисетом.
- Нет, не вздор, - неожиданно рассердясь на легкомыслие немца, сказал
полковник Елагин. - Да что вы, Иван Карлыч, все как-то в натыр идете?..
Они шли по узкой крепостной улочке, обстроенной приземистыми, крытыми
соломой глинобитными казармами, кирпичными красными складами фуража,
амуниции, топлива, зарывшимися в землю и обложенными дерном пороховыми
погребами. Между постройками - небольшие огороды с грядами мака,
подсолнухов. Много скворешен на шестах. У колодца с журавлем - два длинных
корыта, жидкая вокруг грязца и деревянные надолбы, огрызенные лошадьми.
Человек пятнадцать молодых казаков, по-особому подсвистывая - фиу, фиу, -
поят коней с оживлением, что-то рассказывают, громко хохочут. Завидя
командиров, смолкают и, перемигнувшись друг с другом, без особой охоты и
радения, кой-как вытягиваются перед проходящим начальством. Рожи у казаков
себе на уме, в прищуренных глазах их отблеск тайных мыслей. Рассеянный Билов
этого всего не замечал, но благоразумный и пытливый полковник еще и до этого
дня видел в поведении своих людей нечто странное, пугающее, и это сильно
угнетало его.
Да взять хотя бы этих пожилых, плохо бритых солдат с обветренными,
морщинистыми лицами. Вот они сидят вдоль казарм, на завалинках. Двое,
поглядывая на багряно-мутный диск заходящего солнца и сугорбясь, тянут
грубыми голосами, как слепцы, заунывную стихиру; другие, вооружившись
большими иголками, сощурившись, латают порты и рубахи. Иные, поставив в
ногах шайки с водой, при помощи шомпола и палки неторопливо промывают стволы
р
...Поділитися у соцмережах
