Жанр: История
Синеокая тиверь
...ал осматриваться, где находится в этом удивительном
царстве терем царевны. Недолго искал. Вдалеке высилась некрутая гора, опоясанная
голубой, как и небо над островом, лентой реки. По эту сторону речки, в долине,
расстилались зеленые, щедро усеянные цветами луга, по другую, на склоне, снова
сады и сады. А где же быть терему Золотой Косы Ненаглядной Красы, если не в
саду, и где же быть роднику, если не там же, вблизи реки?
Царь-девица, видимо, отдыхала в тереме, потому что вокруг стояла полная тишина.
Только и слышалось птичье пение да журчанье родника.
"Это там, близ ложа царевны", - догадался Яровит.
Понимал, сила его тут ничего не значит, надо брать хитростью. Не перехитрит - не
достанет живой воды. Поэтому не спешил. Поднимется на несколько ступеней,
оглянется - и снова идет. Но вот заметил витязь: запахи стали такими душистыми и
пьянящими, что еле-еле перебарывал в себе желание сесть и заснуть там, где
стоит. Знал: если присядет, то не встанет.
"Это и есть стража царь-девицы, та сила, которая не подпускает смертных к живой
воде!"
Ну, если только это, он не оплошает. Не для того выслеживал Стратим-птицу,
отважился на далекое, опасное путешествие, чтобы сплоховать и позволить одолеть
себя ароматам, нагоняющим сон. Опомнился Яровит и, выпрямившись, шагнул
навстречу своему спасению.
Добрался до ложа царевны, набрал воды и сорвал золотой плод с ближайшей яблони,
отошел, чтобы можно было свободно дышать, и там же, под первым деревом, которое
защищало его от чужих, умылся. Сонливость сразу исчезла, к телу прилила свежая
сила, заставившая бежать быстрей к реке. Потому что велико было желание поскорей
заглянуть в ее зеркало и убедиться, что стал прежним.
Боги светлые и боги ясные! Он действительно снова молод и красив!
Не поверил в первый раз; наклонился и снова заглянул в зеркало реки. Такой же
молодой и красивый, даже краше, чем был.
Не знал, утешившись, куда идти, что делать. Вспомнил о сорванном яблоке и съел
его: пусть останется таким, как есть, пусть будут бессильными чары и колдовство.
"А что же дальше? Нужно подумать о возвращении на землю. Но это потом. Сейчас
необходимо поесть и отдохнуть".
За едой не нужно было ходить далеко: на каждом дереве и на каждом кусте -
сладкие яблоки и всякие диковинные плоды. Срывал и ел, наслаждаясь их приятным
вкусом, пока не насытился. И только потом лег прямо под деревьями и заснул.
Спал крепким сном, может, сутки, а может, и больше. Когда же проснулся,
выкупался в речке да позавтракал, снова подумал: как же возвратиться на землю?
Спросить бы, да некого. Ведь это царство солнца, месяца и звезд. Разве пойти и
поклониться царь-девице? А вдруг вместо совета запрет в подземелье? А еще может
приказать не выпускать из своего царства.
Время измерялось не днями и ночами, как на земле, - передышками. Поспал,
бесцельно побродил, просто из любопытства, - вот и прожил сутки. Снова поспал да
побродил левадами - день прошел. И все же понимал: время идет, а надежды на
возвращение к землянам никакой. Неужели для того добирался на остров Буян, чтобы
остаться здесь навсегда? Неужели то, что говорил ворон, оказалось неправдой?..
Не только растерянность, но и отчаяние закрадывались в сердце. А с отчаянием
пришло и неверие. Но вот однажды проснулся он от грома-громыхания и увидел: мимо
него проносятся огненные кони. Хвостатые, гривастые и неимоверно быстрые.
Мелькнут перед глазами, ослепят сиянием - и исчезают, похоже, к земле
направляются.
Догадался, что это за кони, но готов был на все - схватил коня, который оказался
поближе, за хвост и в одно мгновение очутился в своем, земном море.
Наверное, глубоко нырнул, еле духу хватило, чтобы выбраться на поверхность.
Поэтому сразу лег на воду и передохнул. Потом осмотрелся и заметил: он не так
далеко от берега. Вдали виднелись горы, леса на склонах гор, ближе к морю - град
белокаменный...
К нему и поплыл Яровит. На берег выбрался только к вечеру. Сил не хватило
подняться, их море вычерпало. Поэтому вылез на сухой песок и заснул, вконец
обессиленный.
На рассвете нашли его рыбаки. Будили - не добудились. Взяли на руки и понесли в
свое рыбацкое жилье. Там он и проснулся, когда рыбаки вернулись с моря.
"Где я?" - спросил.
"Среди людей".
"Вижу, что среди людей. А в какой земле, кто княжит в ней?"
"У нас не княжат, у нас - царствуют. А зовется наше царство Агарянским. Ныне
царствует в нем Халиль".
"Так, может, подскажете, люди добрые, как мне попасть к нему?"
"Что ты! - замахали руками. - И не думай, и не помышляй об этом".
"Почему?"
"Лют он сейчас как зверь. Кто подвернется не вовремя, голову снимает без
колебания".
"Что же его разгневало?"
"Поймал морскую царевну, хочет взять ее в жены, а она не соглашается".
Напоминание о морской царевне насторожило витязя. Морская царевна... Постой,
постой... А не та ли это, которую должен спасти от обидчика? Может, и недаром его
выбросило на этом берегу, может...
"А из вашего царства ходят лодьи в славянские земли?" - поинтересовался у
рыбаков.
"Куда-то ходят, а куда - об этом лишь царь и его кормчие ведают".
"Как же мне встретиться хотя бы с кормчими?"
"Иди в город, там морское пристанище. А в пристанище спросишь".
Поблагодарил рыбаков за приют, за добрый совет и пошел берегом. Заходит со
стороны моря в город, а там людей видимо-невидимо. И все веселые, время от
времени улыбаются, а то и хохочут.
"Что тут у вас? - спросил тех, кто встретился первым. - Скоморохи смешат так?"
"Ты что, с неба свалился? Впервые видишь, как царь с царевной состязаются?"
Яровит растолкал любопытных сильными локтями и остановился, пораженный: в
пристанище морском поднималась над водой золотая клеть, а в ней сидела,
высунувшись по грудь из воды, золотокосая дева. И такие длинные и пышные были ее
волнами спадающие косы, такая нежная голубизна светилась в ее глазах, и столько
муки было в той голубизне на утомленном лице, что у Яровита от жалости екнуло
сердце. Это же не дева, это богиня! И такую царь держит в клети, хочет помимо ее
воли взять с ней слюб?
Не успел опомниться, как, пробившись сквозь толпу, очутился рядом с царем,
который гарцевал на коне и допытывался у девы:
"Где эти проклятые кобылицы, где?.."
"Говорила уже, - спокойно отвечала царевна, - в море они".
"Я уже загонял челядь, сам был на берегу и кликал, не выходят они из моря".
"Значит, я не тебе назначена, если не выходят".
"Ты скрываешь, какое слово должен сказать им, чтобы вышли?"
"Сам догадайся".
"У-у! - лютовал царь. - Знай, не поведаешь того слова завтра, выброшу вместе с
клетью на сушу. Подохнешь, как рыба".
"Что из того, - сказала царевна ему, - я тебе все равно не достанусь. Говорю же,
чтобы жить на суше, должна искупаться в молоке морских кобылиц. А кобылицы
выйдут на зов лишь одного-единственного человека на земле - моего суженого".
"А что, царь, - подал голос и витязь Яровит, - может, будешь рассудительным и
отпустишь деву? Слышал, что сказала?.. Все равно тебе не достанется".
Царь метнул в его сторону злой взгляд и подобрал поводья. Вот-вот, казалось,
пришпорит коня и бурей налетит на дерзкого. Но не успел. Обернулась в это время
дева и, увидев Яровита, крикнула с облегчением: "Вот он! Вот мой суженый! Ему, и
только ему, покорится море и все, что в море. Слышали, только на его голос
выйдут морские кобылицы!"
Царские воины обнажили мечи, обступили Яровита.
"Иди, - приказали, - иди и зови".
"Я пойду, - согласился витязь, - но звать должен без свидетелей. И не среди бела
дня - ночью. А кроме того, у меня есть и свои условия".
"Никаких условий! Если хочешь носить голову на плечах, делай, что велят!"
"О нет, так не выйдет, царь. Скажу тебе то, что и царевна говорила: какая тебе
от этого польза? Если погибну я, ты тоже не возьмешь с царевной слюба. Мои
требования только склонят к тебе царевну".
Кто-то из челяди шепнул царю на ухо: "Соглашайся. Лишь бы только кобылиц выманил
из моря, во всем остальном обойдемся без витязя".
"Хорошо, - согласился царь. - Говори, какие такие твои требования".
"Первое из них! Дайте мне боевого коня в седле и сбруе".
"За этим дело не станет, - согласился Халиль. - Конь будет тебе. Говори, еще
тебе что надо?"
"Их немного, царь, всего лишь еще одно. Но скажу я его после того, как добуду
для царевны молоко морских кобылиц и выкупаю ее в том молоке".
"Почему так?"
"А чтобы никто не подслушал, что буду говорить, и не помешал нам сделать ее
земной девой".
Царь колебался. И верить не хотелось чужаку, и не верить не мог. Наконец решился
и кивнул головой: пусть будет так.
Яровит приказал приготовить бурдюки для молока, а в пристанище поставить
огромный котел на возвышении из камня. Сам же сел на подаренного царем коня и
покинул всех любопытных, которым так хотелось знать, что же будет ночью на
берегу моря.
Он не собирался бежать. Честь мужа и витязя не позволили ему оставить царевну в
беде. А кроме того, помнил веление ворона: "Спасешь царевну - боги освободят
тебя от данного ей обещания, не спасешь - не будет жены среди земных".
Беспокоился о другом: какое же слово должен сказать кобылицам, чтобы послушались
его и вышли из моря, позволили подоить себя? "Белые"? "Буйногривые"? "Морские"?
Что-то вроде не так. Как-то по-другому называют их в славянском роду. Не так ли...
Точно: вилины сестрицы! Когда начинают сказку, так и говорят: "Вилины сестрицы,
морские кобылицы..." Халиль не мог знать этого, потому у него ничего и не вышло.
Когда утренняя заря окрасила горизонт и ознаменовала рождение нового дня, стал
на берегу и произнес негромко, обращаясь к морским глубинам: "Вилины сестрицы,
морские кобылицы. Низко кланяюсь, прошу-молю: выйдите из моря, спасите сестру
свою, морскую царевну, от великого горя".
И только промолвил это, выплыли из глубин морских двенадцать белогривых кобылиц,
вышли, стали в ряд и спросили: "Чего желаешь, молодец?"
"Отдайте молоко свое, пусть царевна искупается в нем, чтобы избавиться от неволи
агарянской".
"Если для того, чтобы избежать неволи, бери".
Пока выдоил всех двенадцать кобылиц, доставил в пристанище молоко да развел
огонь под котлом, появились любопытные, челядь разбудила царя. Он хотел
собственными глазами увидеть, как будет купаться в кипящем молоке морская
царевна.
Ее освободили из клети. Окружили надежной охраной и привели туда, где должно
было произойти купание.
По приказу царя челядь принесла приготовленные с вечера ступени-подмостки и
поставила рядом с котлом. Как только молоко закипело, морская царевна взошла по
ступенькам и, не раздумывая, прыгнула в окутанный паром котел. И в то же
мгновение вынырнула и, подхваченная Яровитом, предстала перед столпившимся людом
в пышном земном убранстве. Но не это поразило Халиля и его челядь: царевна вышла
из молока еще красивей, чем была до сих пор! Такой молодой да такой красивой и
статной стала, что агаряне ахнули от удивления и онемели.
"Слава царю Халилю! - крикнула челядь, опомнившись. - Слава властелину
красивейшей из красивейших жен! Слава и царице земли агарянской!"
"Стойте! - поднял над головой меч и утихомирил царских слуг Яровит. - Царевна не
стала еще царицей, а царь - ее мужем. Пусть сначала выполнит второе мое
требование".
"Ты не повелитель, чтобы требовать".
"Ну нет. Слышали, что сказала царевна? Я - ее суженый. Или же ты, царь,
купаешься сейчас в кипящем молоке и превращаешься в красивого молодца, к
которому и склонится сердце красавицы царевны, или выходишь со мной на поединок.
Честный бой один на один и честная борьба дадут тебе право стать властелином
этой чудо-девы".
Царя сейчас же окружили придворные. Пока они шептались, Яровит сел на коня и
обнажил свой меч-самосек. Царевна же стояла на краю помоста и, не ожидая, что
решит царь с советниками, сказала: "Или согласишься, царь, на то, что требует от
тебя мой нареченный, или я снова искупаюсь в молоке морских кобыл и стану
морской девой".
Халиль решился наконец и оттолкнул от себя советников.
"Говоришь, хочешь биться со мной?"
"Хочу или не хочу, а должен, если не выкупаешься в молоке".
"Знаешь ли, с кем выходишь на бой? Я победитель тех многих мужей, которых никто,
кроме чародея-горбуна с двусечным мечом, не побеждал".
Халиль и правда был великаном. Таким могучим казался на могучем коне, с таким
огромным горбоносым лицом и широченным лбом, что Яровиту следовало бы подумать,
прежде чем сказать: "Да, будем биться". Однако тут же вспомнились слова мудрого
ворона: "Тебе надлежит освободить царевну; не освободишь ее - не будет у тебя и
Живы".
"Разве я возражаю, - усмехнулся. - Кого-то, может, и побеждал ты. Но попробуй
взять верх в бою со мной. Иначе, говорю, не видать тебе царевны".
Самонадеянность его разгневала Халиля.
"Выходи, если так". - Царь готов был испепелить витязя взглядом.
Бились на просторной площади, в стороне от толпы. Налетали один на другого, как
буря, расходились и снова нападали. И раз, и второй, и третий. Кони подняли
пыль, не разберешь уже, где Яровит, а где царь. Только и слышно, как звенит
сталь, как ржут пришпоренные или раненные мечом кони. Да еще чалма Халиля
мелькала время от времени в облаке пыли.
Челядь, советники - любопытные и торжествующие готовы были крикнуть уже: "Пусть
живет непобедимый царь Халиль!". Но не решались все-таки, ждали момента. А когда
он настал, не до торжества уже было: тяжелая царская голова вдруг покатилась под
ноги коню, отрубленная мечом-самосеком.
Агаряне не поверили тому, что видели, и ждали. Может, это только показалось?
Ведь пыль какая! Но вот из облака пыли вырвался конь без всадника, а следом
выехал витязь. Вытер вспотевший лоб и снова пришпорил коня, наколол что-то на
острие меча и, подняв, бросил под ноги остолбеневшей челяди.
Это была голова Халиля.
"Будь нашим повелителем, витязь-царь!"
Но Яровит посадил в седло царевну и погнал коня к пристанищу, туда, где стояла
лодья Халиля. Только тогда, когда сел с девушкой в лодью, сказал людям:
"Не желаю быть царем вашим. Родная земля меня ждет".
И направил лодью в открытое море.
Четыре седмицы плыли они вдвоем с царевной по синему морю, тешились-миловались
друг другом, ведь им уже никто не мешал и не угрожал.
"Как тебя зовут?" - спросил, когда все уже было сказано.
"Царевной".
"Знаю, что царевна. Имя какое у тебя?"
"Каким наречешь, так и будет".
"Назову тебя Любавой".
"Так я тебе люба?"
"Как свет ясный, как высокое небо над землей".
"Так оставайся со мной".
"Здесь, на море?"
"Почему на море? Хочешь, будем жить на берегу. Я знаю землю, покрытую зелеными
полянами, густым лесом, где никто не живет. С озера защищает ее от лютых ветров
и морозов высокая гора, недоступная для людей и зверья пропасть, с юга, запада и
востока омывает голубое незамерзающее море. Поселимся там, построим жилье, будем
счастливы вдвоем. Лес и поле дадут нам пищу. Да и в море ее вдоволь".
"И далеко она, эта земля?"
"Что нам даль? Захотим - к утру будем там".
"Так пойдем наверх, поднимем паруса".
И согласилась, и первая поднялась на палубу, и похолодела: на море стояла полная
тишь.
"Придется ждать утра".
"Придется, - ответил Яровит. - Ветер тоже улегся отдохнуть".
Хотела было спуститься, но сразу же и передумала.
"Почему должны ждать? Или я не морская царевна?"
"Уже нет. Сама же говорила, стала земной".
"Стала, радость моя, да не совсем. Не могу я без моря. Хотя бы один раз в день,
а должна выкупаться в море, побыть среди тех, с кем жила-радовалась ребенком, а
потом девой-царевной".
"И что же будет?"
"А так и будет, как сейчас. Разве я не с тобой, разве мало тебе моей любви?"
Умолк Яровит, наверное, не знал, что сказать своей Любаве, а Любава смутилась,
поторопилась разогнать его тоску-печаль.
"Хочешь, - она доверчиво заглянула в глаза, - до утра будем с тобой в потаенной
от людей земле".
"Как это?"
"Там лежат плетеницы. Сделай из них двенадцать шлей и выкинь впереди лодьи, а я
прикажу, и морские кобылицы домчат нас до утра к той необжитой земле".
Не совсем поверил ей, а все же подчинился. И шлеи сплел, и к лодье приторочил, и
впереди лодьи бросил. Когда же вынырнули да встряхнули гривами белые, словно
морская пена, кобылицы, оживился, забыл о тревоге и сомнениях своих. Поплыли с
Любавой так быстро, что кругом вспенились волны, встречный ветер бросал в них,
довольных и радостных, хлопья белой пены. Откуда ему, земному, было знать, что
это не просто брызги, это чары Любавиного батюшки - царя морей. Плыл и
наслаждался плаванием-полетом, свободой, которую дарило присутствие девы-красы,
что отдала ему сердце. А когда тебя околдовали, где уж тут думать о чем-то
другом, кроме любви. Обнимал Любаву, которая доставила ему радость, и купался в
ее ласках, словно птица в голубом поднебесье.
К берегу пристали в тот ранний час, когда всходило солнце и его лучи щедро
залили долины и горы. Может, и не заметили бы этой щедрости, но с ночи выпала на
деревья, на травы роса, а уж утренние лучи умеют отыскивать росу. Заиграло все,
заискрилось в тех чудо-жемчужинах, зазвенело чистым хрустальным звоном.
"Словно на острове Буяне".
"Нравится?" - спрашивает царевна и ласково заглядывает в глаза.
"Говорю же, словно на острове Буяне. А так, как на Буяне, нигде нет".
Они осмотрели за день долину, были в лесу, под горой. Просто ходили и любовались
привольем этой земли или собирали ягоды, разговаривали, и, кто знает, чему
больше радовались: тому, что нашли такой уютный уголок, или тому, что они вместе
и, как казалось, соединились навсегда.
"Сам поставишь терем или родственников моих позовем?" - спросила царевна, когда
возвратились в лодью.
"Чем же я поставлю, если, кроме рук, ничего нет?"
"И то правда, - усмехнулась Любава. - Ну, тогда ложись спать, а я посижу рядом с
тобой".
"Зачем же сидеть?"
"Хочу так. Первую ночь ночуем на своей земле, должна присмотреться, какая она
ночью".
"А я засну. Потому как ночь не спал, да и день был трудный".
И он заснул. А проснулся на другой день, Любавы не увидел около себя. Поднялся,
огляделся - нет. Поспешил, подгоняемый тревогой, но только выбрался из лодьи,
как замедлил шаг. Лодья их стояла в тихой заводи, возле каменной стены, а сразу
же за ней поднимался в небо и поражал размерами и роскошью терем-дворец. Был он
мраморный, с высокими, украшенными резьбой окнами. Вокруг дворца огромный сад,
деревья, цветы, птицы поют.
Превозмог свое удивление и пошел ко дворцу. Навстречу ему вышла Любава.
Поклонилась низко и проговорила:
"Прошу мужа и хозяина к нашему дому".
Не спрашивал, откуда такой, как все могло случиться. Сам догадывался. Ходил
рядом с Любавой и слушал, что говорила. А она все рассказывала и светилась вся.
Потому что и сама была очень довольна. Может, это и делало ее не просто красивой
и привлекательной в новой одежде, но удивительно чарующей.
Не заметил Яровит, когда и как проникся ее чувствами и стал радоваться вместе с
ней.
"Такие дворцы, слыхивал, есть только у заморских царей".
"А разве мы не цари?"
Они и правда зажили словно цари. Ни о чем не беспокоились: все, что нужно было
им, добывал кто-то, на стол подавал. Ходили на охоту, развлекались или сидели в
тереме, радовались земле, на которой поселились, приволью. Любаву, правда,
больше привлекало море, и она все чаще напоминала об этом мужу. Когда дул
попутный ветер, Яровит ставил паруса и пускал лодью в бескрайние морские
просторы, если же нужно было идти против ветра или наступало затишье, Любава
обращалась за помощью к своим родным, и те присылали морских кобылиц. Так или
иначе, но молодые супруги гоняли по морю, когда хотели. Обоим нравилось такое
плавание. Воля всем желанна. А еще ходили, смотрели на мир людской и дивились
обычаям в том мире, его разнообразием. Со временем научились и торговать:
сбывали добытые в море кораллы, жемчужины, брали за них то, что нравилось или
оказывалось необходимым в доме.
Так появилась у них челядь, появились гусли, арфа, а с ними и люди, которые
очаровывали игрой на них, тешили веселыми песнями.
Царевна все это полюбила и не заметила, как утратила вкус к морским
путешествиям, а вместе с тем желание быть все время с мужем. Окружила себя
красивыми служанками, только и делала, что примеряла новые платья, не возражала,
когда укладывали косы, мыли в купели и вели в залу, где устраивались вечерние
или праздничные игрища.
Яровит все чаще стал оставаться один: когда - на час, когда - на весь день.
Любава, как и раньше, была ласкова и разговорчива, возможно, даже разговорчивей,
чем до сих пор. Ведь ей было что рассказать после целого дня разлуки. И добилась
своего - начала водить его на праздничные и вечерние игрища. Усаживала около
себя и крепко прижималась к своему мужу, была такой же милой и любимой, как и
раньше. Однако до поры до времени. Через какое-то время почувствовал Яровит: все
ему начало надоедать. Ночью, слушая рассказы Любавы о земных и морских забавах,
лишь отмалчивался, а днем брал лук, набивал колчан стрелами и шел в лес или к
подножию гор на охоту.
Не было дня, чтобы он вернулся с пустыми руками. Или косулю приносил, или
тетерева. А вот покоя для своего сердца найти не мог. Что-то его мучило, чего-то
не хватало, и это "что-то" стало разочаровывать его и на охоте. Тогда усаживался
в лесу или под горой и думал, а потом засыпал.
В лесу приснилось ему как-то: предстал перед ним оставленный у Живы конь и
сердито забил копытом.
"Что тебе?" - спросил Яровит, как всегда спрашивал, если конь тревожился.
"Мне ничего, - отвечал Буланый. - Мне только грустно без тебя. С Живой беда".
"Как - беда? Что-то случилось?"
"Слабая она, тает без тебя".
Открыл глаза и долго еще сидел под деревом и не знал, как понимать увиденное.
Сон это был или явь? Вроде сон, а такое ощущение, словно стоит кто-то и ждет,
что скажет он, Яровит, в ответ.
Страдает без него... А почему бы и нет? Вон сколько времени прошло, как посеял в
сердце надежду, разжег огонь любви, а что принес ей? Разлуку и тоску,
безнадежное ожидание. А уверял же, говорил: только если случится беда, не
вернусь. Пусть ждет и верит: он вернется. Даже если земля станет дыбом, небо
возьмется огнем, все равно возвратится и станет ее мужем.
Не пошел в тот вечер на игрища, а на следующий день - на охоту. Любава заметила
его тоску-тревогу и всполошилась.
"Что с тобой?"
"Грустно, Любава".
"Были вдвоем, не грустил, теперь же, когда нас много, скучаешь?"
"Теперь грущу и вот что скажу тебе, царевна: я должен уехать. Земля отцов зовет.
И дивчина, которой обещал".
"А я? Ты же взял со мной слюб".
"Взял, но обещания не давал".
Поникла Любава, потом расплакалась. Склонила на руки голову, закрыла ладонями
лицо и плакала громко и жалостно.
"Говорил: я люблю тебя. Теперь уж нет?"
"Время любви прошло, царевна. Настало время повиниться. А раскаяние зовет меня в
родные земли".
Подняла голову и глянула вопросительно:
"Что же должна делать здесь одна? Ничему не буду рада, все опостылеет без тебя".
"Может, возвратишься к родным своим, в море?"
"Не смогу я жить теперь в воде".
"Как не сможешь? А там, у агарян, говорила..."
"Потому что тогда могла еще искупаться в молоке вольных кобылиц и вернуться.
Теперь по-другому говорю: я ношу под сердцем твое дитя, дитя земного мужа, оно
не сможет жить в воде".
Что-то отозвалось в нем болью и утешением. Но боли было больше, потому что,
обхватив голову руками, он спрашивал-допытывался сам у себя: "Как же теперь я ее
покину?"
"Оставайся, - поспешила попросить Любава и заглянула, как когда-то, в глаза -
так ласково, так проникновенно, что сердце у Яровита зашлось от жалости. - У
тебя здесь уже есть обязанности".
И мучился, и казнился, и успокаивал свою доброликую царевну, чтобы не убивалась
так. И все-таки не сразу, а погодя сказал ей:
"Должен, Любава".
"Может, хоть изредка будешь наведываться к нам?"
"Иногда - может".
И чтобы порвать все разом, круто повернулся, сел в лодью и поднял все паруса..."
- Ну а дальше как было? - спросил заинтересованный Богданко.
- Так и было, как должно быть. Добрался Яровит до своей земли, взял с Живой
слюб. Такую свадьбу справили, поговаривали люди, что горы звенели.
- А царевна?
- А царевна родила сына, тем и утешилась. Сын словно две капли воды был похож на
отца и тоже, как и отец, стал князем в своей земле. Но сердце его больше
склонялось к морю, чем к суше. Поэтому и прославился среди людей как богатый
морской гость и великий мореход.
В один из погожих дней ранней весной Миловида была уже в Нижней Мезии и мерила
тот же самый путь, что и когда-то. Только шла не из Маркианополя в Одес, а из
Одеса в Маркианополь. И верилось и не верилось, что плавание уже позади. Потому
что когда ходила берегом Днепра и искала лодью из чужих краев, наслушалась
всякого о заморских мореходах: и подлые они, и завезти могут туда, откуда уже не
попадешь ни в Мезию, ни в Тиверь.
А те мореходы получили что положено и сказали: "Не беспокойся, девушка,
послезавтра будешь в пристанище Одес". Сказали и довезли. Или такие добрые
попались, или потому что обманула их, выдав себя за выкраденную тиверскими
татями, даже жалели в пути, берегли от бури, что разгулялась на море.
Вот если все такие, пойдет следочками Божейки в земли ромейские и отыщет его.
Решится и пойдет!
Обернулась, посмотрела в ту сторону, где были заняты своей работой мореходы, и
стыдно стало: таким людям да назвалась полонянкой, сказала неправду...
Чтобы оправдаться перед собой, пообещала, даже поклялась дальше говорить только
правду. На свете есть злые и завистливые люди, это так, а все же свет не такой
жестокий и безжалостный, как о нем думают.
Старый Борич сидел, где и всегда, когда бывал дома, в своей подклети и латалзапаивал
чужие котелки. Не думал, не ожидал увидеть Миловиду у себя. Когда же
она встала перед ним и сказала, кланяясь: "Добрый день, дорогой хозяин", - он
так и замер от удивления.
- Ты?! - не спросил - простонал он. - Мне привиделось или это правда ты,
Миловида?
- Я, дедусь.
Встал, засуетился, усадил нап
...Закладка в соц.сетях
