Жанр: История
Синеокая тиверь
...лся мгновение, но этого было достаточно, чтобы все убедились и
крикнули в один голос:
- Он виновен, княже! Он домогался от Жадана лжи и мести!
Чтобы утихомирить людей, князь поднял меч.
- Не слышу ответа, воевода.
- Я напомнил жрецу давний обычай - приносить богам человеческие жертвы, чтобы
они умилостивились и не насылали на людей жестокие кары. Это напоминание, или
скорее совет, разгневало жреца.
- А что еще ты советовал?
- Больше ничего.
- Почему же Жадан говорил, молясь: "Отведи и заступись, не дай зародиться во мне
наибольшей слабости человеческой - искушению"?
- Об этом не ведаю.
- А послушники ведают, воевода. Что скажешь, Чернин?
- Жадан боялся кары богов и сомневался. Однако воевода напомнил ему о подарке в
другой раз и в третий, повез и показал свой Веселый Дол. Жадан соблазнился и
заключил с воеводой договор: сначала принесет в жертву богам кого-то из народа
тиверского, а после заставит брать жребий семью князя. Вепр согласился на это и
был уверен, что, когда дело дойдет до жребия, князь сам вызовется пойти на
огонь, закрывая собой жену и детей.
- Ты лжешь, волхв! - Вепр, точно зверь, бросился в сторону послушника. - Откуда
Жадану было знать, что нас постигнет еще одна беда?
- Знал. Он был таким, что и сам мог накликать беду.
Это откровение явилось для всех, даже для Вепра, неожиданным и разящим, словно
удар Перуна в ясном небе. Люди притихли, глядя на волхва-послушника, словно на
заморскую диковину, потом стали переглядываться между собой, спрашивая: "Вы
слышали, на нас накликали погибель", - и вот уже вся толпа кричала тысячеголосо:
- Смерть отступникам! Смерть душегубам! Чтобы ради мести, чревоугодия, наживы
ради да накликать на весь народ голод, истощать его силы бедами и мором? Где
такое видано? Когда такое было? Смерть изуверам! Кара и смерть! Кара и смерть!
Князь пытался утихомирить вече, да где там. Будто с ума посходили все. Орали во
всю глотку каждый свое, потрясая оружием, напирали на княжий конец, на то место,
где стоял закованный в цепи и ставший на удивление маленьким Вепр. Им кричали
что было сил: "Утихомирьтесь, дайте завершить суд", - напрасно. Пришлось
выставить впереди подсудимого дружинников и отгородиться от веча щитами, мечами,
сулицами.
- Виновные в бедах народа никуда уже не денутся. Дайте довершить суд! - Князь
уже в который раз поднял над головой меч, требуя тишины.
- Без суда ясно, княже! На смерть карай татя!
- Он не один. Дайте завершить суд - и увидите: он не один!
Кажется, подействовало. Затихли сначала стоящие впереди, потом те, которые
стояли за ними, и, наконец, остальные.
- Будешь отпираться и дальше, властелин?
Вепр сделался землисто-серым, по нему было видно, что он никак не придет в себя.
- Княже, - подал он наконец голос и даже умоляюще посмотрел на Волота. - Я
представлю свидетелей, что не был той ночью ни возле капища Перуна, ни в Веселом
Долу.
- Знаю об этом, сам ты не был там. Преступление совершили другие, однако по
твоему повелению. Волхв Чернин, укажи нам, кто из челядников Веселого Дола был в
тот вечер у капища Перуна?
- Вон те двое, - показал через головы Чернин.
Вечевой люд сначала посмотрел в ту сторону, куда показывал волхв, потом
расступился. Те, на кого указали, предстали перед князем, как захваченные на
злодействе тати.
- Твои это люди, воевода?
- Мои, да что с того?
- А то, что именно они выполняли твое повеление. Подойдите ближе, подлые рабы
подлого преступника!
Те не посмели ослушаться, подошли ближе к князю и, не сговариваясь, упали перед
ним на колени:
- Помилуй, великий господин! Мы не по своей воле.
Вепр содрогнулся, слыша эти просьбы, понял, что его уже ничто не спасет.
- Этих свидетельств достаточно, властелин?
Вепр поник, как-то непривычно низко опустил голову, плечи. И шею свою мощную,
ту, что никогда и ни перед кем не гнулась, словно подставил под удар меча.
- Сам покараешь себя или других заставлять?
- Сам, - поднял он наконец голову и холодно глянул на князя. - Снимите с меня
наручники и дайте меч.
Вече поспешно исполнило его волю, но Вепр не торопился. Стоял и разминал
затекшие в наручниках руки. Потом бросил поверх толпы быстрый взгляд, то ли
отыскивая кого-то в ней, то ли перенесся мысленно в Веселый Дол, в любимую свою
семью, к тому, что было ему всего милее, помедлил немного, приставил к груди
острие меча, там, где билось сердце, и в тот же миг бросился на меч. Застыл на
какое-то мгновение, затем выпрямился во весь свой богатырский рост и, постояв,
тяжело, будто подрубленный дуб, рухнул на землю. Ни вскрика, ни жалобы, ни брани
из уст. Как был проклятым судьбой Вепр, так и умер проклятым.
Челядники все еще ползали возле княжьего коня, хватали за стремена, молили о
пощаде.
- А с этими как?
- Отведите и покарайте, - с брезгливостью ответил Волот. - Да не вздумайте
предавать после огню, - сказал громче, чтобы все слышали. - Преступники
недостойны этого, заройте их в землю, как псов.
Вече, онемевшее во время казни преступников, продолжало молчать. Видимо, ждало
чего-то еще от князя. А князь никак не мог собраться с мыслями. Удовлетворение
быстро отступило перед страшным зрелищем, душу заполонила печаль.
- Братья! - Князь поднялся наконец на стременах и возвысился над толпой. -
Поняли вы, слыша этот суд, за что карают нас боги? Думаете, за то, что не
искренне верим в них, или за то, что недостаточно щедры, не делимся с богами
тем, что дает с их благословения земля наша? Это не так. Кто из вас не молится в
своем доме богам, кто жалеет отдать богу богово? Никто. Народ наш искренен в
вере своей, щедр на добро, как и на дары. Боги карают нас за то, что мы
предаемся чревоугодию, не знаем в этом ни меры, ни границ, торгуем во имя выгоды
не только людьми, угодьями, но и повеленьем божьим. Вот откуда гнев божий и кара
божья!
- Так! Князь правду говорит! - тысячеголосым эхом отозвалась толпа. - Виноваты!
Пусть простят нас боги!
Долго, наверное, кричали бы поселяне, но князь снова поднял меч над головой.
- Торговать можно скотом, зерном, изделиями рук своих, торговать же
благополучием народа во имя собственного чревоугодия, как и самим народом, -
богопротивное дело, и оно должно караться наивысшей мерой - смертью.
- Так, княже! Согласны с тобой!
- Поэтому спрашиваю вас: принимаем ли это как закон и обычай народа тиверского?
- Принимаем! Отныне пусть так и будет: кто ставит чревоугодие превыше всего, кто
посмеет торговать благополучием народа или самим народом, тому смерть!
Князь почувствовал удовлетворение, голос его зазвенел как натянутая струна.
- И еще спрашиваю вас: чтобы меньше было соблазнов и желаний нажиться на наших
традициях, не пришло ли время навсегда отречься от почти забытого уже обычая -
приносить в жертву богам людей тверских?
Волот ждал, вот сейчас толпа дружно ответит: "Да! Время!" - но ответом ему была
тишина. Немая и долгая, словно кто-то околдовал до этой минуты шумное тиверское
вече.
- Может, я беру на себя слишком много? - Он невольно понизил голос. - Может,
превышаю власть, но как князь и верховный жрец выношу свое слово на суд народа:
разве боги давали людям жизнь для того, чтобы забирать ее в расцвете лет? Кто и
когда слышал от них: "Умилостивите нашу жажду - будете иметь благодать"? Не
достаточно ли того, что добровольно будем щедрыми, чтобы умилостивить богов?
Все-таки дошли, наверное, слова князя до сердца и разума тех, кто внимательно
его слушал: люди зашевелились, заговорили между собой, по всему видно,
понравились им слова князя.
- Может, и так, - ответил за всех старейшина, который стоял ближе всех. - Но нам
не дано, княже, того знать. Вече призвано судить людей, а не богов.
Вот оно что! Не решаются поддержать его. Боятся гнева божьего!
- Разве мы богов судим? Речь идет о древнем обычае родов наших, народа нашего.
Кому, как не вечу, изменить его?
- Обычай обычаю рознь, - стоял на своем старейшина. - Ты, княже, верховный жрец
земли нашей, слышишь глаголы божьи, знаешь их повеления. Вот и суди, как быть с
обычаем, который оберегает нас от гнева божьего. Мы недостойны судить об этом.
Волот чувствовал, как его разбирает злость, кажется, набросился бы сейчас на
старейшину, если бы не понимал: то, чего домогается сейчас, зависит только от
старейшин.
- С Жаданом вы согласились и принесли богам человеческие жертвы. Со мной не
можете согласиться. Не скажете ли почему?
- Хотя бы потому, княже, что тогда речь шла о соблюдении обычая, сейчас - об
отречении от него.
Нет, они все-таки невыносимы, эти тиверцы. Волот чувствовал сердцем, что народ в
чем-то прав, сердцем - но не разумом.
- Хорошо, - сказал, смиряясь и опуская голову, чувствуя себя униженным, -
отложим этот разговор до лучших времен.
Подобрал поводья, собираясь ехать в Черн, но в последний момент остановил себя.
Разве так надо завершать вече? Не красная девица он, чтобы показывать всем свой
норов.
- Князь сказал все, что хотел, своему народу. Все ли сказал народ тиверский?
- Нет, не все.
- Пусть говорит, я слушаю.
Старейшины переглянулись. Говорить с князем вызвался почему-то самый молодой из
них.
- Речь наша касается самого главного, князь: как будем жить дальше? Народ третье
лето подряд ничего не получает с земли, извели почти весь скот. Просили тебя
раньше, чтобы не брал дань, вынуждены просить снова: удержись от полюдья, потому
что ничего не сможем дать тебе.
Волота эти слова не обрадовали, но старейшину слушал внимательно.
- Я мог бы сказать то же самое. Княжеские житницы не так уж переполнены. А
дружина потребует своего, и оборона земли тоже. Но не об этом сейчас думаю:
спасет ли народ, если я снова не пойду брать с него дань?
- Может, и нет. Вот если бы еще и властелины...
- А что властелины?
- Прошлой зимой они стали стеной на защиту своих угодий. Если и в эту зиму так
будет, беда ждет всех, беда великая.
- Это правда? - сердито взглянул князь в ту сторону, где сгрудились хозяева
земель.
Те - ни слова в ответ. Кто потупил взор, кто делал вид, что это его не касается.
- Я спрашиваю, - не отступал Волот, - мы люди одного рода-племени или нет?..
Можем поделиться с измученными бедами поселянами своим добром или не можем?
- Да нечем нам делиться, князь. Наши нивы постигло такое же несчастье, что и
поселянские.
- А охотничьи угодья? Неужели и ими не хотите поделиться?
- Это не спасет поселян.
- Так что же тогда спасет нас?
- Спасение в одном: собраться вместе и идти за Дунай стезей склавинов.
Фракийская земля - богатая земля, прокормит их, прокормит и нас.
Князь не торопился возражать, хотя и согласиться не мог.
- Советуете учинить то, в чем мы обвиняли в свое время ромеев. А что будет, если
мы пойдем за Дунай, а обры к нам? - слово в слово повторил он сказанное
Добриту. - Кто защитит тогда наших детей, жен, землю Тиверскую? Понимаете ли,
как пагубен этот путь: добудем на маковое зернышко, потеряем все.
- Почему на маковое? В войско пойдут все, кто может держать меч. И себя
прокормят, и детям, женам добудут еду.
Народ оживился, зашумел, по всему видно было - им по вкусу пришлось такое
предложение, видят в задунайском походе спасение. А князь даже в лице изменился.
Приходил в бешенство от собственного бессилия. Боги! За что караете так этих
несчастных? Они и без того стоят над пропастью, а вы лишаете их последнего
разума.
- Пока я князь ваш, - сказал громко и твердо, - не допущу такого безумства.
Желаете идти за Дунай - идите без меня, отдайте себя, роды свои, народ свой на
растерзание жадным до грабежей обрам. Я на татьбу не поведу.
Вече примолкло, похоже, слова князя охладили пыл многих, а то и напугали.
Старейшины, воспользовавшись тишиной, посовещались и спросили Волота:
- Что же предлагаешь нам, княже?
- Не пойду и в эту осень на полюдье. Трудно мне будет, но все же не пойду, велю
и мужам-властелинам поделиться с народом последним, что есть в клетях, сделать
доступными для голодных леса и водоемы.
- Это не спасет нас, княже. Что возьмем с мужей, если у них и вправду негусто?
Что возьмем в лесах, если уже брали не раз? Не забывай: третье лето остаемся без
хлеба.
- Другого совета не дам.
- Тогда слушай, что мы скажем. Согласны с тобой: ныне, как никогда, надо
держаться вместе. Но согласись и ты с нами: обеднел народ из-за недородов, и
обеднел до краю. Голод и мор идут в землю Тиверскую, на этот раз - повальный. А
пойдет гулять мор, земля наша станет еще доступнее для соседей, чем когда мы
сами вторгнемся к ним с мечом и сулицей. Вот и думаем: должны сделать так, чтобы
и соседей не трогать ратным вторжением, и самим выжить до лета.
- Разве я не это же говорил? Ведь кричите все: не выживем.
- Не выживем, если будем сидеть сложа руки.
- Что же предлагаете?
- Раз земля наша не может прокормить всех, пусть на ней останутся те, кого
прокормит. Остальные пусть идут и ищут себе другую землю.
Волот от удивления широко открыл глаза. Смеются над ним старейшины или кнута
просят? Куда пойдут и кто пойдет? Где та земля, что приготовила яства для
голодных?
- Лишь бы с глаз долой, значит?
- Почему - лишь бы с глаз?
- Потому что такой земли нет на всем белом свете, а если и есть, то ее надо
брать мечом и сулицей.
- Выслушай, княже, до конца, и ты поймешь: для таких, как наши отселенцы, земля
и яства могут найтись. Даже без меча и сулицы. Совет старейшин выносит на суд
народа такое решение: пусть каждый отрок и каждая девушка возьмут жребий. Каждый
третий должен покинуть Тиверь. Князь и кровные поделятся с ними последним -
броней, конями, скотиной - и скажут: "Идите туда, куда приведут боги, ищите себе
землю, которая прокормит вас". Учти, князь, посылаем молодую поросль родов
своих, а таких любой хозяин возьмет на поселение, если у него есть чем помочь им
до первого урожая.
Молчит князь, не зная, что сказать старейшинам, молчит и вече, обратясь
помыслами к детям своим. Всем придется, если примут это решение, прощаться с
детьми, и прощаться навсегда. Мыслимо ли это? Кто же будет валить лес, когда
отдадут самую молодую силу родов своих, кто будет корчевать, кто будет готовить
к посевам землю? А еще надо кому-то защищать землю, если придут тати с чужих
краев и скажут: "Отдайте все, что имеете, а ничего не имеете, так отдайте себя".
- Не соглашайся, князь! Старейшины не понимают, что говорят.
- А что понимаете вы, советуя такое? С земли уйдет треть, зато легче будет
остальным выжить.
- Не надо нам такого облегчения! Кого боги возьмут, того и возьмут, кто
останется, тот останется, зато будет жить в своей земле, вместе с родными.
Шум перекрывался выкриками, выкрики тонули в шуме. Каждый стоял на своем. На
кого-то шикали, а на кого-то уже и руку поднимали. Тогда вновь поднялся к небу и
призвал к тишине тяжелый княжеский меч.
Весело улыбалось миру ядреное после ночной купели солнце, улыбался солнцу и мир
- ослепительным блеском рассыпанных по травам рос, помолодевшими деревьями,
приветствовал звонкими и чистыми голосами птиц. Даль была синей и прозрачной.
Только на подворьях поселян не было слышно веселья. Лето, а люди не спешат ни на
выпас со скотиной, ни на жатву в поле. Приберутся в домах и молчат, перекинутся
словом-другим - и снова молчат. Только когда пошли по улицам бирючи и забили в
колотушки: "Собравшимся на отселение пора на сход!" - тревожно переглянулись с
родными те, кого отсеяли, запричитали, у кого отрывали их от сердца.
- Боги светлые и боги ясные! - голосили матери. - Как же вы допустили такое, как
вынести это? Ведь не видать нам уже доченьки нашей от веку до веку! Мы ж лелеяли
ее, как цветочек, собирались веселиться на ее свадьбе, утешаться ее детками, а
теперь сердце разрывается от разлуки.
Чем ближе к выгону за домами, тем громче плач. Потому что стекались туда все - и
те, кто отселялся, и те, которые провожали.
- Скорее! Скорее! - покрикивают десятники. - Там ждут не дождутся.
- Не трогай! - закрывает собой дитя оскорбленная этим криком мать. - Не видишь
разве, не просто разлучаюсь - прощаюсь навеки.
Отселенцы-отроки в большинстве на конях. Остальные, в основном девки, сидят на
возах рядом с домашним скарбом и кое-какими яствами, приготовленными в далекий и
бог знает что обещающий путь.
- Прощайте! - кричат. - Да будьте живы и здоровы! Кланяйтесь дому, кланяйтесь
стежке, что водила к кринице, к студеной водице. Всем и всему кланяйтесь,
слышите! Всем и всему!
Солнечные нити-лучи снуют по земле, стягиваясь к Черну. Назначен день, когда
отселенцы должны собраться под стольным городом. Откладывай не откладывай, а
отселяться надо, пока не пошли холодные дожди, пока не сковала землю суровая
зима.
Княжича Богданку это тревожит больше, чем других. С тех пор как вече вынесло
решение: каждый отрок и девушка земли Тиверской берет жребий, определяя этим
свою судьбу, он, княжич, стал в один ряд с другими, чтобы показать всем: в
Тивери перед обычаем и законом все равны. И взял не лучшее - тот жребий, который
обязывал идти в чужие земли. Поэтому на него была возложена обязанность
предводительствовать в этом походе. Он достаточно зрел, к тому же обучен ратному
делу, отличался сообразительностью. Можно было надеяться, что он сможет
определить, куда идти, как найти землю-кормилицу. Нелегкое это дело: ведь шли с
ним тысячи, все отроческого возраста, о многих трудно даже сказать: отроки они
или еще дети. Разве с такими станешь на сечу, если придется? Одержишь ли победу
над врагом? Соберет их сейчас, выведет из города - и он уже князь, должен всем и
всему давать лад.
Но все это будет завтра-послезавтра. Сегодня другое волнует княжича и гонит его
на вежу: как же он уйдет со своей земли без Зоринки? Говорила: "Силой не
принудят вступить в брак. Если не с тобой, то ни с кем". Нет сейчас того, кто
был им помехой. Ныне одно может помешать - счастливый жребий Зоринки. Неужели
из-за этого останется? Чужбина пугает многих, а неизвестность и подавно. Вопервых,
не знают, что их ждет впереди, а во-вторых, так может сложиться, что уже
никогда не вернутся к отчему порогу. И скорее всего, не видать им такой милой
сердцу Тивери. А еще у Зоринки мать больная - вдова Людомила слегла от
перенесенных утрат. Легко ли переступить через ее скорбь, через ее твердое
"нет", уйти с изгнанником, стать с ним такой же изгнанницей, как и все?
Пристально всматривается княжич с вежи. Всех видит на несколько поприщ от Черна.
Не видит только, чтобы возвращался его побратим из Вепровой вотчины - Веселого
Дола. Не торопится? Или везет плохие вести?
Если и утешает его в этой кутерьме что-то, то, наверное, мысль: не один ведь
будет стоять во главе отселенцев. Такой, как и ему, жребий выпал многим из
младшей дружины, и среди них ближайшие соратники - Бортник, Боян и Жалейко. На
них возлагает все свои надежды. Они станут во главе тысяч, дадут им лад,
поведут, если придется, на сечу. Отроки зрелые, знают толк в ратном деле, по
сути мужи уже... Двое из них сейчас там, где собираются отселенцы, а Жалейку, как
хорошо известного в семье Зоринки, послали узнать, каким будет последнее слово
девушки княжичу.
- Княжич! - поднял на дыбы коня перед воротами Боян. - Эгей, княжич! Слышишь
меня?
- Слышу. Что хотел?
- Конных прибывает и прибывает, возов тоже. А где кузнецы и кузни? Где тележники
и их мастеровые? Путь будет далеким и тернистым. Что станем делать, если
сломается в пути воз?
- Старейшинам говорил об этом?
- А при чем тут старейшины?
- Им велено приготовить нас в путь, чтобы отселенцы имели все. Едем, поговорим
со старейшинами.
И они поехали. Мимо стоящих возов, мимо людей, провожавших их настороженными
взглядами. Кто-то уже пустил слух, что это и есть те, кто станет во главе
отселенцев и поведет их. А кому же не хочется знать, какие люди поведут в
неизвестность и приведут ли к надежному пристанищу?
Когда подъехали к приготовленным под жилье шатрам, увидели: старейшины не
дремали. Вокруг них теснились поселянские предводители, каждый отчитывался, кто
с чем прибыл. Их выслушивали внимательно, давали наказ, что и как делать дальше.
- Старейшинам родов тиверских, - поклонился им до земли Богданко, - почет и
слава.
- Добрый день, княжич. Видим, обеспокоен чем-то. Мы слушаем тебя.
- Скажу, но прежде хочу знать, сколько пойдет со мной тиверских отроков и
сколько девушек, сколько возов будет в обозе и сколько коней в дружине?
- Разве княжич не знает этого? Жребий указал на десять тысяч отроков и на десять
тысяч девушек. Сколько будет коней и возов, еще не ведаем, потому что не все еще
приехали.
- И все же видите, немало приехало.
- Немало, да будут еще.
- А где кузнецы и кузни? Где тележники и их мастеровые? Кто и как будет
ремонтировать возы, если сломаются, кто будет ковать броню, если понадобится?
Старейшины, переглянувшись, снова посмотрели на княжича:
- Кузнецов, как и тележников, ищи, отроче, среди отселенцев. Что определил
жребий, то твое, что оставил, то наше.
- А кузнецы, а тележные мастерские? Их тоже должен был определить жребий? Не
хотелось бы мне упрекать старост и поучать старших, но все же скажу: отселенцы
только тогда пойдут со своей земли, когда будет у них все, что нужно им в долгом
и неизвестном пути. Я и мои тысяцкие, - кивнул на Бояна, - присмотрим за этим.
И снова ехали, минуя встречных, через всю площадь под Черном, к западным
воротам.
- Где может быть Жалейко? Почему так долго не возвращается?
- Думаешь, долго?
- Разве нет?
- Да нет. Посмотри, разве это не его Чалый стоит на привязи?
- Где?
- А возле ворот, чуть в стороне от них.
Богданко поспешил к своему послу, обрадованный, что дождался его. Так, может,
радовался бы самой Зоринке! А подъехал, взглянул на побратима - и похолодело
сердце: Жалейко ни словом, ни взглядом не сказал ему, что вернулся с добрыми
вестями от Зоринки.
Вот когда каждый мог сказать себе: все, настала минута прощания. Прибыли уже
отселенцы из самых дальних вервей, выстроился длинный обоз. Те юноши и девушки,
которые оказались на площади, старались протиснуться поближе к своим
предводителям, внимательно вслушивались в их слова.
- Отроки и отроковицы! Не попреками стелите себе путь в будущее, в ту землю,
которая воздаст вам за ваши страдания. Что в них, в нареканиях, да и кто
виноват, что вынуждены посылать вас в неизвестность, отрывать от родных земель,
от родных весей! Мужеством и мудростью устилайте стезю свою тернистую, не дайте
ей стать мученической. Только они принесут облегчение, а с облегчением утешение
и надежду.
Это говорили те, кто прощался с уходящими и кому нужно было вымолить себе
прощение. А что скажут новые предводители - княжич, тысяцкие? Куда поведут, в
южные или северные края, на запад или на восток от Тивери? А еще не мешало бы
знать, как далеко поведут, на кого и на что возлагают надежды в новой земле? Раз
взялись быть предводителями, должны все предвидеть.
Все смотрели на княжича, а княжич на всех.
- На то, чтобы я вел вас, была воля князя и старейшин. Согласны ли вы, братья,
чтобы я был вашим предводителем?
- Согласны!
- Может, вызовется кто-то другой или сами назначите кого-то?
- Нет! Будь ты, княжич! Тебя знаем, тебе доверяем!
- Если доверяете мне и на меня полагаетесь, то слушайте, что скажу. Пойдем
сегодня четырьмя отдельными обозами. Во главе каждого будет идти тысяча
дружинников при броне, впереди тысячи - назначенный мною тысяцкий. Ему и его
сотникам подчиняется весь обоз. Все остальные идут пешком или едут по очереди на
возах.
Задумался на минуту, потом обратился к своей братии:
- Уверен, хотите знать, куда пойдет наш путь, в чьи земли и в какие края. Князь
и старейшины советуют идти через Дунай, на плодоносные земли ромеев. А я так
думаю: раз нам сказано - куда приведут боги, то мы сами и посоветуемся с богами.
Оставим нынче Черн, станем табором неподалеку, да и спросим у них, идти ли нам
сразу или сначала отправить послов своих узнать у хозяев окружающих земель, кто
примет изгнанников такими, как есть. Согласны со мной?
- Согласны, княжич!
- Так пусть будет счастливым наш путь!
Родные еще дома попрощались с отселенцами, но немало было и таких, кто не хотел
расставаться с детьми до последнего мгновения. Крик, шум, плач поднялись, когда
тронулись в путь. Богданко не обращал внимания на это. И тысяцким повелел: "Не
гоните, далеко за обозами не пойдут. Устанут и вернутся".
Не думал княжич, где и когда он остановит свое кочевье. Знал твердо одно: в
каких-то землях должен остановиться. Не мог представить, как уйдет без Зоринки?
Неужели каменное сердце у нее или так напугана, что не может прислать к месту
стоянки гонца: "Приди и забери меня, сокол мой, не то зачахну от тоски". Если не
прибудет от нее гонец, то сам должен что-то предпринять, но взять ее с собой.
Будет с ним в изгнании Зоринка, будет с ним и Тиверь, не будет Зоринки, не будет
и Тивери. Потому как некому, кроме нее, с ее тихим и нежным щебетаньем напомнить
о его житье-бытье в Соколиной Веже, о бабушке - неутомимой рассказчице, о
ласковой маме, о сестричках. Чьи глаза могут сиять такой голубизной, кроме
Зоринкиных?!
Может, не следовало слушаться Жалейку, когда тот возвратился из Веселого Дола и
сказал: "Вырви из сердца Зоринку. Не может переступить она через смерть отца
своего и идти с тобой". Еще свежа рана, наверное, не следовало слушать его, а
сесть на коня и податься в Веселый Дол.
Княжич выехал на пригорок и оглянулся назад: обозу отселенцев не было ни конца
ни края, сколько мог охватить глаз, все тонуло в облаке пыли. Чтобы такому
кочевью остановиться где-то, нужно время, да и места немало. Со временем проще,
а вот как найти для двадцати тысяч людей да такого же количества возов, коней
место хоть сколько-нибудь удобное? В своей земле проще, знает до мелочей и путидороги
на юг, и пастбища вдоль них. Хуже будет, когда пойдут по чужой земле.
Там, куда ни ступи, - все неизвестность. Единственный выход - надежда на
счастливый случай. А счастье редко улыбается одинокому путнику, тысячам - и тем
более.
Черн давно исчез за горизо
...Закладка в соц.сетях
